Знаменитый Треф

В начале XX века не было в России более знаменитой собаки, чем полицейская ищейка, доберман Треф. О приключениях Трефа и его хозяина, вожатого Владимира Дмитриева, в ту пору писали все газеты...

1. Треф и божий промысел

— Вот, брат Треф, пишут, что имя тебе-де неправильное дали, слишком пошлое. — Зашуршали газетные страницы, потом раздался смешок хозяина. — Пинкертоном предлагают тебя назвать или Шерлоком, гляди-ка.
Треф поднял морду — хозяин улыбался, но потом озабоченно спросил:
— Да ты не зазяб ли? Потерпи, скоро сани наши прибудут. Или давай обратно в вокзал вернёмся.
В ответ Треф лишь успокаивающе вильнул обрубком хвоста. Конечно, он немного мёрз, короткая шерсть была плохой защитой от февральского морозца, но согревало предчувствие близкого настоящего дела, настоящей работы, как называл это хозяин.
Позже газеты написали:
«Поначалу в тупик зашло расследование преступления, совершенного в Воронежской губернии, на границе Бобровского и Павловского уездов. Там, в имении князя Б. А. Васильчикова, в своей сторожке был найден мёртвым сторож конюшен и скотного двора Степан Кузьмич Василенко. О смерти сторожа управляющему имением около шести часов утра 31 января сообщил местный крестьянин Алексей Багаев. Когда из Павловска прибыли следственные власти, то обнаружилось, что в домике нет ни копейки денег, хотя всей округе было известно, что денежки у Василенко водились. Этот одинокий крестьянин очень любил золото, всегда старался разменивать «бумажки» на золотые монеты. Местная полиция никаких следов преступника не обнаружила. На счастье, кто-то накануне читал в газете, как в Москве собака Треф отыскала деньги и вора в Воспитательном доме. Решено было дать телеграмму московскому полицмейстеру с просьбой прислать удивительное животное с хозяином, околоточным надзирателем Владимиром Дмитриевым, для раскрытия сего злодейского преступления».
Когда кавалькада из трёх предоставленных московским сыщикам саней двинулась от станции, Треф, надёжно укрытый меховой полостью, услышал, как хозяин вполголоса сказал своему помощнику Фёдору Цыганкову:
— Пятый день уже пошёл, следы давным-давно не то что остыли… — не закончив, он досадливо махнул рукой.
— А замёрзли, — буркнул понятливый Цыганков.
В сенях того дома, куда привели Трефа, было, как обычно, множество разных запахов, каждый из которых, однако, струился как бы отдельно от другого. Но только запах крови, страшный и яркий, будоражил Трефа, как никакой другой.
Бежать, бежать — среди ослепительно сверкающих сугробов, среди дымков, завивавшихся с крыш, среди удивлённого тявканья местных собак… туда, куда вёл этот запах, подымавший в собственной крови волну невыразимого возбуждения.
Из газет:
«Треф довольно быстро взял след: люди, едва поспевая, буквально бежали за собакой и примерно через версту оказались возле сараев, где обжигали кирпич. Кирпичный заводик принадлежал крестьянину Багаеву — тому самому, который первым сообщил об убийстве сторожа. Когда полицейские устремились к сараям, они услышали крики: Треф, отыскав того, по чьему следу он шёл, уже кинулся на Багаева и сбил его с ног. Работники хотели оттащить пса, но не тут-то было».
Треф глухо рычал, пока хозяин властной рукой отводил его в сторону от дрожавшего человека в расстёгнутом полушубке, с непокрытой головой. Шапка с него слетела и теперь валялась в снегу. Цыганков поднял её и отряхнул, подал человеку, пахнущему кровью.
— Да я, да я же нашёл его… Василенко-то, — заикаясь, бормотал тот, косясь то на Трефа, то на хозяина, то снова на Трефа. — Даже перевернул. Ваше благородие, святой истинный крест, — он широко перекрестился, — ошиблась собачка ваша!
— Ошибся ты, брат, — с сожалением сказал хозяин Трефу, и тот нетерпеливо скульнул.
— Но всё равно умна собачка, умна, — поспешно прибавил человек без шапки, пахнущий кровью.
— Вернёмся в сторожку, — решительно распорядился хозяин, подумав.
Они снова направились к сторожке — и снова бегом, хозяин беспокоился за Трефа. Но тот торопился не потому, что мёрз. Он точно помнил, что запах крови позвал его куда-то ещё. Куда?
Из газет:
«Оскандалившегося Трефа отвели обратно к сторожке и снова приказали искать. На этот раз он повёл совсем в другую сторону и, пробежав около трёх вёрст, остановился на опушке леса, где стояли несколько стогов сена. Порывшись в одном из них, Треф выкопал пук сена со следами крови. Очевидно, убийца вытирал сеном окровавленные руки! Поведя сыщиков с этого места, Треф опять привёл их к багаевскому кирпичному заводику! В доме Алексея Багаева устроили обыск и отыскали там сначала его шубу, залитую кровью, потом горсть золотых монет и, самое главное, орудие убийства: молоток со следами крови».
Хозяин гладил Трефа по голове, кормил с ладони кусочками свиной рульки. Треф благодарно брал их, глотал, почти не жуя. Жена человека, пахнущего кровью, тонко выла, пока полицейские вязали его.
— Ну, на вокзал, брат, и домой, — со вздохом сказал хозяин, покосившись на неё.
— Управляющий князя приглашал-с в имении переночевать, — нерешительно предложил кто-то из местных полицейских.
Из газет:
«На следующий день кавалькада саней с полицейскими возвращалась из имения князя, и, когда они проезжали мимо села Ершова, навстречу им вышел местный священник. Он долго благодарил полицейских «и собачку особенно». Оказалось, что некоторое время назад местную церковь обокрали, а сегодня утром на крыльцо поповского дома кто-то подбросил пропавшие 800 рублей. Священник рассказал, что по деревням пошёл слушок об удивительной собачке и что теперь с ней будут искать воров во всей округе. У того, кто обворовал церковь, наверное, не выдержали нервы, и, заметив двигающийся к Ершову обоз полиции, он поспешил избавиться от краденого…»
Паровоз пронзительно свистнул, но Треф, сидевший у ног хозяина, даже не вздрогнул. Они возвращались в Москву. Домой! Треф вдруг вспомнил, как большой человек в тёмной одежде, остановивший их сани по пути на вокзал, долго смотрел на него, а потом промолвил густым голосом:
— Божий промысел.
— Истинно так, — серьёзно ответил хозяин.

2. Треф и сиротки

— Глядите, глядите, чужой какой-то господин с собакою!
Четыре девчоночьих головы, обвязанные одинаковыми ситцевыми платочками, тычутся лбами в окно дортуара на втором этаже Николаевского сиротского женского училища. Четыре пары глаз горят любопытством.
Снаружи снежно, морозно. Скоро Крещение. На господине — толстый полушубок, шапка с опущенными ушами. Собака, странная, никогда прежде не виданная, коричневая с чёрными подпалинами, с узкою мордой, без хвоста, знобко перебирает по утоптанному снегу стройными тонкими лапами.
— Сам вон в каком тулупе, а собаку морозит, — басом говорит одна из девочек, Валя, и зябко ёжится.
— Дурынды, это не господин с собакой, а сыщик Дмитриев с ищейкой, — наставительно объясняет подошедшая сзади другая воспитанница. Она высока ростом, платок повязан кое-как, она нетерпеливо его сдёргивает, и видно, что голова её совсем недавно острижена — девчонка тут новенькая.
— Вы разве не слыхали, что казначея тутошнего на четыреста целковых обнесли? — продолжает она, презрительно выпятив пухлую нижнюю губу. — Дурынды и есть.
Девочки, хором ахнув, поворачиваются к ней.
— Не-е, не слышали, — тонким голосом тянет толстая Анютка. — Расскажи, Катя!
Та с деланной досадою закатывает глаза. В отличие от других воспитанниц, она калач тёртый — и на улице пришлось пожить, и в трактире послужить поломойкой. Бойкая, языкатая, даже воспитательши её побаиваются.
Девочки окружают её любопытной птичьей стайкой, когда она манит их к себе пальцем и говорит таинственным шёпотом:
— Ну слушайте. Ищейка эта — Треф, про него газеты сколько раз писали. Он и убийцу инженера на железной дороге недавно нашёл.
— Как?! — жадно спрашивает Валя.
— Вынюхал, — торжественно заявляет Катя.
— Ой, божечки!
Все снова бросаются к окну — смотреть на знаменитую ищейку, вынюхивающую убийц.
Треф, поскуливая, кружит по двору, заворачивает за углы, возвращается, снова кружит. Время от времени его хозяин, сыщик Дмитриев, присев, кутает его в угодливо поданный полицейским тулуп. Холодно!
По коридору, стуча каблуками, приближается воспитательница, разгоняет девочек по мастерским. Те плетутся неохотно, то и дело оглядываясь на окна. Катя о чём-то напряжённо размышляет, морща в раздумье лоб. Наконец, забывшись, машет рукой и что-то бурчит себе под нос.
— Чего ты? — шёпотом спрашивает Анютка, но та лишь с досадою бросает:
— Отстань!
К вечеру по дортуарам вихрем проносится весть, что знаменитый Треф отыскал-таки злодея. Им оказался истопник Жуков, в чьей каморке умный пёс нашёл не только похищенные четыреста целковых, но и дамские украшения, и прочие вещи. Жуков их даже не особо прятал, полагая, что его всё равно не заподозрят.
— И знаете, чего ещё? — на сей раз новостями с подругами делится пронырливая Анютка, подслушавшая разговоры воспитательш. — Прачке-то нашей, тётке Дусе, кто-то прямо на порог прачечной узелок с деньгами подкинул! Помните, третьего дня она горевала, рассказывала, мол, жалованье украли. Кто-то, видать, вернул обратно, чтобы энтот Треф его не споймал!
— Этот, а не энтот, деревня! — презрительно щурится Катя, не утерпев. Но тут же снова умолкает, забравшись с ногами на свою койку.
За окнами уже темным-темно. Полицейские и знаменитая ищейка Треф отбыли с арестованным на двух пролётках.
— Ты ноги промочила? — беспокоится Валя, глянув на молчаливую Катю. — Нешто во двор бегала, Трефа смотреть?
— Бегала, бегала, — бурчит та, дёрнув плечом. — Отстань.
Перед её глазами — Треф, опустивший к земле узкую морду, и склонившийся над ним Дмитриев. Она понимает, что сыщик нарочно не пустил Трефа по следу того, кто подкинул прачке узелок. Пожалел.
В её сердце вдруг будто тает тонкий и острый ледяной осколок, а на глазах выступают непрошеные слёзы.
— Вот ещё, — сердито шепчет она себе под нос и утыкается лбом в колени. — Вот ещё!

3. Треф и разбойник

Если бы самая знаменитая полицейская ищейка России, доберман Треф, умел говорить, он сказал бы: «И почему самые громкие и шумные преступления совершаются зимой, когда так холодно!»
И правда, сколько бы его вожатый Владимир Дмитриев ни кутал Трефа заботливо в овчинный тулуп, тому всё равно приходилось не просто ступать по снегу, вынюхивая следы, а и бежать по сугробам по нескольку вёрст.
Вот и в подмосковной Коломне, куда Трефа и Дмитриева доставили из Москвы в санях, так и произошло. За несколько дней до Нового года и Рождества, о чём Трефу было, разумеется, неведомо при всём его почти человеческом уме и сметке. Но он видел людскую суету, еловые лапы на снегу и ярко разукрашенные витрины магазинов. Лишь в паровозном депо, куда привели знаменитого московского розыскника, царили уныние и глухая злобная тоска.
Треф чуял эту тоску, как чёрную грозовую тучу, но опять же не мог знать, что человек, убитый в собственном кабинете, уткнувшийся простреленной головой в разбросанные по столу бумаги, — это начальник депо, инженер Трофимов. Вокруг суетились, что-то бормотали и размахивали руками другие люди — от них не пахло ни кровью, ни порохом, ни страхом. Вернее, они боялись, но не полицейских и не Трефа, а того, что их постигнет та же участь — упасть навзничь с раздробленной выстрелом головой и более не дышать. Не жить.
***
Из газет:
 «Чрезвычайное происшествие в Коломне. Прямо на рабочем месте неизвестными преступниками убит начальник локомотивного депо, инженер-технолог Пётр Ильич Трофимов.
Основной версией мотивов убийства полиция полагает конфликт между Трофимовым и рабочими депо, требовавшими от покойного увеличения расценок.
Его вдова показала, что супруг с регулярностью получал подмётные письма с угрозами, а незадолго до убийства ночью в дом пытались вломиться какие-то люди. Но покойный по характеру был непреклонным и принципиальным человеком, его оказалось сложно запугать».
***
Треф подождал, пока вожатый Дмитриев переговорит со всеми этими людьми, рассказывающими невесть что и размахивающими руками. Запах крови, пороха и страха по-прежнему заполнял его ноздри, и ему не терпелось пойти туда, куда этот запах его поведёт.
Наконец ему позволили выйти из кабинета, и Треф опрометью бросился к лестнице с выщербленными ступенями, где прошли десятки пар людских ног.
— Следы-то, следы затоптали! — озабоченно выкрикнул кто-то, но Треф не обратил на это никакого внимания, а вожатый Дмитриев коротко пояснил:
— Нам сие без разницы.
Он всегда говорил «нам», и Треф воспринимал это как должное, хотя подмечал, что люди при этих словах Дмитриева переглядываются.
Выскочив на улицу, он уверенно повёл за собою Дмитриева, опустив нос к покрытой утоптанным снегом земле. Он уже не обращал внимания на мороз, щипавший подушечки лап, на заиндевевшую морду. Из ноздрей его паром вырывалось горячее дыхание. Это была его работа, и он обязан был делать её хорошо.
***
Из газет:
«Взяв след, неутомимый Треф повёл сыщиков в Митяево, рабочую слободу в четырёх верстах от станции, и привёл к дому некоего Никиты Павлова, известного местного бандита с «идейной подкладкой».
Этот молодец начинал как боевик-революционер, в декабре 1905 года он был в отряде эсера Ухтомского, оказывая сопротивление законным властям. После поражения восстания скрывался, занялся «экспроприациями», связался с уголовниками и превратился в обычного налетчика».
***
Дом, к воротам которого вёл запах пороха и крови, был большим, кирпичным, под железной крышей, с двумя выходами. Внутри двора тоже суетились люди: старик с окладистой бородой и старуха, которая сразу же принялась плакать и причитать.
Полицейские рассыпались по дому и двору, а Треф переминался с лапы на лапу и поскуливал. След был ещё свеж! А он вынужден был ждать, когда же люди закончат разговаривать свои бесконечные разговоры!
— Мёрзнет собачка, — участливо сказал один из полицейских, но вожатый Дмитриев нетерпеливо покачал головой и коротко возразил:
— Он чует.
Дмитриев всё понимал.
***
Из газет:
«Дом, к которому Треф привел полицейских, принадлежал родителям Павлова. Они утверждали, что сына не видели давно, но обыск показал, что тот навещал их частенько и не с пустыми руками: в сундуках и погребе нашли много вещей, пропавших из лавок и со складов после грабежей, часто сопровождавшихся убийствами хозяев и сторожей…»
***
Треф уже не мог больше терпеть и ждать, когда же люди перестанут возиться. Ткнувшись мордой в колени Дмитриева, он кинулся не к воротам, а к забору, где зияла дыра между досками, а свежий след уводил в частый лесок.
Теперь уже и полицейские увидели то, что видел и чуял Треф. В лесу между деревьями смутно замаячила чья-то фигура. Человек проворно убегал, как заяц, скачками, иногда оглядываясь через плечо.
Треф горестно завыл. Он не мог так споро скакать по сугробам, снег холодом обжигал его беззащитное брюхо. Но ведь он уже показал всем, где преступник, почему же у них не хватает сил догнать его!
Дмитриев остановился и бережно поднял пса на руки.
— Ты своё дело сделал, ты его нашёл, — негромко, утешающе проговорил он.
Но Треф всё равно был безутешен.
***
Из газет:
«Треф повёл Дмитриева и его коломенских коллег за город, в поле, устремившись вдогонку за едва видневшейся на горизонте фигурой. Павлов — а это был он, — заметив погоню, опрометью бросился к ближайшему лесу и, пока подтянули солдат для прочесывания, успел уйти, воспользовавшись темнотой.
По нашему мнению, пёс справился со своей работой гораздо более умело, чем люди. Преступника упустили, но установлен он был благодаря Трефу.
Как выяснилось позднее, рабочие обратились к Никите Павлову, ранее работавшему в мастерских депо, с просьбой «найти на инженера управу» и уплатили ему 200 рублей. Однако ни записки с угрозами, ни запугивания не помогли, и тогда, чтобы поддержать авторитет, Павлов решил застрелить начальника. Об этом узнал помощник машиниста Кошелев. Он хотел предупредить Трофимова, но не успел: его убили за неделю до убийства Трофимова. Оказалось, что пули, сразившие Кошелева и Трофимова, были выпущены из одного оружия. Из того же пистолета убили и лавочника Григорьева — за год до описываемых нами страшных событий. Так начал распутываться целый клубок преступлений, совершённых местным «Робин Гудом».
В январе 1910 года Павлов попал в засаду и был убит в перестрелке, а его сообщники через несколько дней арестованы».
***
Треф не мог этого знать, ведь он, в отличие от Дмитриева, не читал газет. Но он видел, что его вожатый доволен, а другие люди похлопывают его по плечу и пожимают руку, уважительно косясь при этом на Трефа.
Значит, он всё сделал как надо. Сделал правильно.

4. Треф и бомбист

О нём наперебой писали все крупные московские и санкт-петербургские газеты, называя то собачим Натом Пинкертоном, то четвероногим Шерлоком Холмсом. Кроме того, газетчики все как один сокрушались по поводу его слишком вульгарного имени. Мол, Треф — ну что это за кличка для такой гениальной собаки?
Однако вожатый Трефа Владимир Дмитриев, услышав такое, всякий раз спокойно объяснял, что имя собаке менять никак нельзя, она может разнервничаться и потерять квалификацию, особенно если это собака такой гордой и чуткой породы, как доберман-пинчер.
А относительно «вульгарной» клички Дмитриев с усмешкой пояснял так:
— Треф — масть казённая.
И действительно, пёс официально принадлежал московской сыскной полиции, как и сам Дмитриев, бывший околоточный, а ныне его вожатый. Они встретились и сдружились в школе розыскных собак, когда Треф был ещё совсем молодым псом, почти щенком, но уже тогда очень талантливым.
Попав на полицейскую службу, он добросовестно выполнял всё, что от него требовалось. А обязанности у него были простыми, ответственными и опасными — взять след и найти вора, грабителя или убийцу.
Но вот однажды ему пришлось искать бомбиста. Вернее, то место, где находился страшный груз — бомбы, которые готовы были разорвать любого, дерзновенно покусившегося на тайник, будь то двуногое существо или четвероногое.
* * *
— Эй ты, как тебя, Малива! Подойди.
Стоявший у стены человек, заложив руки за спину, нехотя приблизился к зарешеченному окошку. Его заросшее клочковатой русой бородой лицо выражало уныние и скуку.
— Следователь вызывает, собачка тебя нюхать будет. Так что в угол стань и руки вперёд, — распорядился надзиратель.
— Какая ещё собачка? — едва разомкнув сухие губы, процедил арестант.
— Увидишь какая. Лучшая сыскная ищейка из Москвы, вот какая. В угол, говорю!
Названный Маливой демонстративно скривился. Но на самом деле он был рад развеять безнадёжную тюремную тоску. Хоть новым допросам у следователя, хоть визитом какой-то ищейки, хоть чем.
Дверь камеры громыхнула, захлопываясь за ним.
* * *
Из газет:
«24 мая сего года в Брянске по подозрению в антигосударственной деятельности был арестован владелец бондарной мастерской Малива. В его доме, сарае и на огороде произведён тщательный обыск. Полиция, однако, сообщила прессе, что для предъявления Маливе обвинений требуются неопровержимые улики, которые на тот момент отсутствовали».
* * *
И вот — до отвращения знакомый арестанту кабинет с пыльными зелёными портерами и вытертым сукном на столе. У немолодого усталого следователя глаза, однако, загорелись любопытством, как у самого Маливы, когда в кабинет резво вбежала довольно крупная, с короткой коричневой шерстью собака, чьи уши и хвост были обрезаны особым образом. На вожатого, шедшего рядом с ней, никто сразу и внимания не обратил.
— А, вот и настоящий следователь заявился, — насмешливо проговорил Малива.
— Руки, — спокойно приказал вожатый. — Руки покажите. Наручники надо бы снять, — обратился он к следователю.
— Никак нельзя, господин Дмитриев, — забеспокоился тот. — Этот человек опасен. Может какое-нибудь зло вашему Трефу причинить.
— Кто? Я? — ёрнически вскинул брови Малива. — Да я, как тот агнец Божий, невинен и облыжно обвинён.
Но он тут же запнулся и умолк, когда приблизившийся пёс уставился ему в глаза немигающим ясным взглядом. Показалось даже, что этот Треф видит его, Маливу, насквозь. По спине арестанта пробежала невольная дрожь. А пёс тем временем осторожно втянул ноздрями воздух, принюхиваясь к его ладоням.
Малива непроизвольно вздрогнул и зло пробормотал:
— Чтоб тебя разорвало.
— Разорвало, говоришь? — немедля заинтересовался следователь, переглянувшись с Дмитриевым. — Отчего это его должно разорвать?
Малива прикусил язык, чтобы не сказануть лишнего. Он не для того так упорно придерживался на допросах версии о своей невиновности, чтобы так по-глупому проболтаться.
Вот бы этого треклятого пса и в самом деле разорвало, только и подумал он.
* * *
Огород у дома Маливы был одно название, хотя сам дом показался Дмитриеву довольно ухоженным. У хозяина явно была женщина, либо проживавшая тут, либо приходящая ради уборки. Первое было вероятнее всего, потому что по мере того, как Треф медленно продвигался по дому, старательно принюхиваясь к каждому предмету обстановки, Дмитриеву на глаза попадались разные мелочи вроде изящной бонбоньерки с конфектами или шкатулки со швейными принадлежностями, хранящейся на нижней полке книжного шкапа.
Владелец бондарной мастерской точно не бедствовал, но столь прелестные вещицы ему явно не принадлежали.
Тем временем Треф прилежно дважды обошёл по кругу каждую из комнат и кухню, спустился в подвал и наконец снова вернулся в заросший сорной травой огород.
— Господин Дмитриев, — негромко проговорил следователь, идя за Трефом и его вожатым по пятам. — Извините, но я не понимаю смысла наших действий. Ведь запах этого негодяя, в чьей виновности я абсолютно уверен, здесь буквально на каждом предмете обстановки. Что же тогда ищет ваш Треф?
— Если Малива бомбист, то он держал в своих руках взрывчатку, — сдержанно проронил Дмитриев, ускоряя шаг. — И Треф её найдёт.
Он немного помолчал, глядя на то, как пёс крутится на одном месте — там, где когда-то, видимо, росла морковь, и едва слышно скулит.
— Кажется, уже нашёл, — добавил Дмитриев спокойно. — Велите своим людям копать там. Только очень аккуратно.
* * *
Из газет:
«Вскоре из Москвы прибыл Дмитриев с Трефом. Пёс, обнюхав руки арестованного, привёл полицейских в огород, где был откопан тщательно замаскированный тайник, в котором находились корпуса для бомб, бочонок со взрывчатым веществом, а также паспорта на имя неких Купченко и Шестовой. Под давлением неопровержимых улик задержанный признался, что на самом деле он — матрос Никифор Купченко, дезертировавший с места службы на Дальнем Востоке. Сведя знакомство с другим дезертиром, Николаем Прохоровым, он занялся грабежами, а перебравшись в европейскую Россию, познакомился с некой Анной Шестовой, ставшей его сожительницей. Вместе они примкнули к ячейке анархистов и занялись грабежами. Размах деятельности впечатлял — более тридцати разбоев в трёх губерниях, одиннадцать убийств и десятки краж.
Купченко сдал всех подельников, и вскоре были арестованы тридцать шесть человек. Так благодаря Трефу была пресечена деятельность преступников и тем самым спасено множество жизней».
* * *
— Господин Дмитриев, господин Дмитриев! — бледный прыщавый юноша, похоже, ещё недавно обучавшийся в университете, подскочил к вожатому с явным намерением задать очередной вопрос, навязший в зубах не только у того, но и у Трефа.
Пёс и Дмитриев переглянулись смиренно и понимающе. Что было взять с юнца, считающего себя вторым Гиляровским?
— Почему бы вам не назвать такую необыкновенную ищейку каким-нибудь более подходящим именем? — выпалил юнец, нервно поправляя очки под взглядом Трефа. — Например… э-э-э… Шерлок. Или Нат Пинкертон?
— Слишком длинное имя, — изо всех сил подавляя улыбку, объяснил Дмитриев.
— Ну тогда… э-э-э… Нат. Или… э-э-э…
— Пинк? — любезно подсказал Дмитриев. — Благодарю покорно, но пусть он останется Трефом.
Если бы Треф мог, он бы рассмеялся. Но он только постучал по тротуару обрубком хвоста.


5. Треф и вотяки

Из газет:
«Пятого августа сего года крестьянская девочка Марфа Головизнина по пути из деревни Чульи в деревню Анык обнаружила лежащего на дороге мужчину. Она приняла его за местного пьяницу, но на следующий день, возвращаясь домой, увидела его на том же месте, но уже обезглавленного. Властям о пугающей находке сообщил ее отец Куприян Головизнин.
Обнаруженное девочкой тело лежало посреди дороги недалеко от мельницы в Старом Мултане Малмыжского уезда. При себе у убитого были посох, крест и удостоверение личности. Обезглавленным оказался нищий Конон Матюнин, житель Мамадышского уезда Казанской губернии. Раньше его часто видели в этих местах просящим милостыню».
Когда трава приникала к земле, с неба чаще лилась вода, которая называлась дождём, а с веток начинали падать листья, скользившие под лапами, Треф понимал, что наступила осень. Значит, скоро на смену дождю придёт снег — мокрые и холодные хлопья, покрывающие листья, и тогда между пальцами будут намерзать ледышки. Это называлось зима.
Треф сильно мёрз зимой, и вожатый Дмитриев, хозяин, надевал на него простёганную меховую попону. Люди улыбались, видя её, будто бы Треф, прославленная полицейская ищейка, чью работу то и дело восхваляли газеты, был какой-то нежной левреткой, игрушкой, восседавшей на руках у барыни. Позорно, стыдно.
Поэтому Треф зиму и не любил. Но ещё стояла осень и остро, сильно пахло прелым листьями, когда ему с Дмитриевым пришлось сперва долго ехать в грохочущем тряском вагоне, а потом на бричке, запряжённой парой лошадей, позади повозки с другими полицейскими, встречавшими их на станции. Дмитриев сердито говорил им: «Разродились наконец, сколько времени даром прошло», а те отмалчивались и топтались на месте, и морщились, словно у них у всех болели зубы, и исподтишка посматривали на Трефа — с любопытством и, как ему казалось, злорадно. Будто нарочно ждали, что он, Треф, не справится и опозорится, как нежная левретка.
Когда их с Дмитриевым провожали в Москве, на вокзале кто-то говорил про дурное следствие и жалобы в сенат, а Дмитриев тогда промолчал, но долго хмурился.
Вот как сейчас хмурились полицейские, что их встречали. И здесь, и в Москве часто с досадой повторяли: «Вотяки, вотяки». Дмитриев в вагоне читал вслух газету другому полицейскому, Брондукову, что ехал с ними. Там тоже писали про этих самых вотяков, а вовсе не про Трефа, отчего тот был даже несколько огорчён.
Из газет:
«Главная версия расследования: нищего убили вотяки, коренные жители Старого Мултана, в ходе ритуального жертвоприношения, которые до сих пор практикуют язычники, о чём показал профессор Казанского университета Иван Смирнов. В ритуальных постройках те молились и приносили в жертву мелких животных: гусей, уток, даже телят. Их подвешивали за ноги, отрубая голову и пуская жертвенную кровь.
Картина жуткого убийства выстроилась следующим образом: в ночь с 4 на 5 августа мултанцы увели Матюнина в родовой шалаш Моисея Дмитриева, что стоял недалеко от мельницы. Там они зарезали Матюнина, подвесили к потолочной балке, отрезали голову, вынули лёгкие и сердце и спустили кровь. После жертвоприношения вынесли тело на дорогу, где и бросили.
В шалаше полицейские нашли посуду с пятнами крови, икону Николая Чудотворца и волосы, схожие с волосами убитого Матюнина. Следствие пришло к выводу, что именно здесь и принесли в жертву бедного Конона. Между тем ни один из арестованных вотяков в убийстве не признался».
Бричка долго тряслась от станции по глинистой дороге, переваливаясь колёсами через ржавые лужи и снова попадая в колеи, потом остановилась. Хозяин вывел Трефа из брички и, прищурившись, взглянул на небо, на низко нависшие сизые тучи, готовые вот-вот брызнуть водою. Хозяин так и сказал с неизменной досадой:
— Вот-вот хлынет. Без толку приехали.
— Истинная правда, без толку, — с готовностью подхватил один из тех полицейских, что встречали их на станции. — Дело же ясное. Некому такое злодейство было здесь учинить, окромя этих язычников.
— Никто из них так и не сознался, — в голосе хозяина Треф распознал укоризну и недовольство. — Хотя вы старались так, что вон двое померли.
Полицейский открыл было рот, но счёл нужным промолчать, как и остальные.
— Оставим это, — Дмитриев задумчиво провёл ладонью по волосам. — Укажите точное место, где лежало тело.
Тут и началась наконец работа Трефа, чего он с нетерпением ожидал, переступая лапами по глине.
Глядя, как он втягивает ноздрями стылый осенний воздух, Дмитриев проронил:
— Нигде не упоминалось, что нашли голову.
Полицейские явственно вздрогнули, а старший, седоусый, даже осенил себя крестом.
— Её и не нашли, — пробормотал он, снимая фуражку и утирая влажный лоб. От него пахло страхом. А то место на дороге, которое показал Дмитриев Трефу, слабо, но отчётливо пахло кровью.
За годы своей службы Треф усвоил, что запах крови, старой или свежей, невозможно спутать ни с каким другим и что кровь каждого существа пахнет по-своему. Вот и сейчас он распознал и отчётливо запомнил запах застарелых следов крови на скользкой дороге.
— Писали, что голова была отрублена не здесь, — не отставал от полицейских хозяин. Треф почувствовал, как они напряглись. Наконец старший с неохотою вымолвил:
— Верно. Преступники свои языческие обряды вершили в той богопроклятой хижине, там и голову бедолаге отсекли. Надо было сразу туда и идти.
— Пускай Треф сперва почует, что здесь было, — неопределённо отозвался Дмитриев. — А кстати, господа, задавалось ли следствие вопросом, ради чего преступники выволокли тело на эту дорогу? Ведь, насколько я понимаю, сперва девочка видела убитого лежащим здесь же и вполне живым, хоть и мертвецки пьяным. Зачем они его вернули?
Полицейские переглянулись.
— Кто ж знает, чего хотели эти язычники, — протянул наконец старший.
— Ох, я и забыл, что они ни в чём не признались, — холодно усмехнулся Дмитриев, — в том числе и в столь странном поступке. Прошу прощения. Давайте же пройдём теперь в эту самую… злополучную хижину. Треф, веди.
У старшего смешно округлились глаза и рот, потом он хрипло выдавил:
— Так мы сами покажем. Что собачка может знать?
— Вот я и хочу понять, узнает она или нет, — невозмутимо отозвался Дмитриев и с нажимом повторил: — Треф, ищи. След!
Это была самая любимая команда. Треф завилял обрубком хвоста и, опустив морду к земле, уверенно повёл вперёд вожатого и поспешивших за ним молчаливого Брондукова и других полицейских. Отчётливый запах крови по мере их продвижения по тёмному безмолвному лесу не слабел, а напротив, усиливался. Треф чувствовал — это оттого, что они приближаются к месту, где эта кровь вылилась из неживого тела.
Место оказалось вросшей в землю, почерневшей и покосившейся бревенчатой избушкой, очень низкой — Дмитриев пригнулся, первый входя под её щелястый свод. Треф замер, будто оглушённый многими и многими запахами, хлынувшими отовсюду… но запах крови, которой была помечена оставленная ими тропа, ощущался сильнее всех.
— Надо было Трефушке дать понюхать ту иконку, что тут нашли, она же в деле должна быть, — сокрушённо сказал доселе молчавший Брондуков.
— Ещё не хватало какому-то псу дозволять святые иконы нюхать, — проворчал седоусый, но тут же, спохватившись, осёкся, боязливо косясь на «московских». Однако Дмитриев и бровью не повёл.
— Лишнее это, — негромко проговорил он. — Здесь самое главное есть, что покойнику принадлежало. Кровь. И сдаётся мне, голова его тоже должна быть где-то поблизости, не съели же её вотяки или кто другой.
От усмешки хозяина седоусый даже попятился и испуганно пробормотал:
— Христос с вами, милостивый государь, что вы такое говорите.
— Кстати, — перебил его Дмитриев, не дослушав, — вотяки не показали, куда подевали голову?.. Ох, простите, я снова запамятовал, что они ни в чём не признались.
— Бабы болтают, мол, этот Конон ночами от Чульи до Мултана ходит, голову свою всё ищет, — скривившись, подал голос другой полицейский, помоложе, и старый сердито прикрикнул на него:
— А ты почто бабью болтовне повторяешь, Миронов!
— Ещё в газетах писалось, — спокойно произнёс Дмитриев, — что казанский профессор говорил: вотяки, мол, жертву к потолку за крюк подвешивали.
Все непроизвольно посмотрели вверх. Свет попадал в это тесное тёмное пространство лишь через щели к крыше, два крохотных оконца да проём распахнутой скрипучей двери.
— Господи помилуй, — севшим голосом выговорил седоусый, — и что с того?
— А то, что погибший Конон Матюнин росту был без малого три аршина, а в этой халупе за ноги только курицу можно подвесить, — отчеканил Дмитриев раздражённо и пригнулся, чтобы выйти. — Треф, ко мне!
Треф с радостью повиновался — ему было не по себе в этом месте, отчётливо хранившем запах смерти и тлена. Шерсть у него на загривке сама собой встала дыбом, а из горла так же против воли вырвалось глухое ворчание.
— Ищи, Треф, — настойчиво велел Дмитриев. — Ищи.
Треф не знал, что именно надлежит ему найти, но пошёл вперёд — на хорошо различимый запах мёртвого человека и его крови.
Из газет:
«Было арестовано 11 мужчин из села Старый Мултан. Двое из них скончались, находясь под следствием.
На все Поволжье за последние годы свалилось несколько несчастий: страшный голод, эпидемия чумы и приближающаяся эпидемия холеры. Чтобы предотвратить грядущие бедствия, вотяки и решили принести человеческую жертву.
Это обязательно должен был быть иноверец. И когда Матюнин пришел в село, его решили напоить. Организатор дела — старейшина рода, но убивал он не сам, а специальный человек, которым стал забойщик скота. Затем тело подвесили вверх ногами, отрезали голову и собрали жертвенную кровь».
Словно по натянутой верёвке, бежал Треф туда, откуда будто бы звал его мёртвый человек. Впереди замаячило пересохшее болото со сверкавшими там и сям ягодами клюквы и уныло торчавшими кустами, из которых с тоскливым криком взлетел бурый кулик. Треф замер, подойдя вплотную к ближайшему кусту, и Дмитриев присел рядом на корточки, осторожно отводя в сторону колючие ветки. Потом, не подымаясь, обернулся к остальным, нерешительно топтавшимся позади:
— Взгляните, господа.
Человеческая голова с остатками кожи и волос посмотрела на них глазницами, полными муравьёв, и Треф услышал, как несколько голосов вскрикнули одновременно. А потом раздался хруст веток — кто-то из полицейских метнулся в кусты, сотрясаемый неудержимым приступом рвоты.
— Запакуйте и запротоколируйте, — буднично произнёс Дмитриев, распрямляясь. — Треф, молодец. След!
Треф снова с готовностью вильнул обрубком хвоста, собираясь вести хозяина дальше.
— Господи помилуй, — вновь растерянно проговорил седоусый, откашлявшись. — Чего же боле искать-то?
— Возможно, убийц? — чётко и холодно отозвался Дмитриев. — Треф, ищи. След!
Полицейские опять переглянулись, но никто из них ни словом не возразил. Все сызнова гуськом потянулись за приезжими сыщиками и бодро поспешающей по тропе собакой.
Но когда Треф привёл их обратно к хижине, седоусый не выдержал:
— Они вышли отсюда, вынесли голову и бросили в болото. И что теперь?
— А вот и посмотрим, — Дмитриев пожал плечами. — Дадим возможность собаке сделать свою работу.
«Вашу работу» — это не было произнесено вслух, но повисло в сыром стылом воздухе.
Все снова молча направились вслед за Трефом, пробиравшимся между деревьями. Названный Мироновым молодой полицейский, бледный и взъерошенный, нёс едва ли не на излёте страшный свёрток с найденной в болоте головой покойника.
Они наконец вернулись к дороге, к тому месту, где было первоначально обнаружено мёртвое тело. Треф ещё раз деловито обошёл его, втягивая воздух чуткими ноздрями.
— Преступники привели Матюнина в хижину и там умертвили. Голову выбросили в болото, — задумчиво проговорил Дмитриев, внимательно следя за поведением пса. — Вернулись в хижину, забрали тело и принесли сюда. Положили на дороге. Итак, повторю вопрос: зачем?
— Чтобы его побыстрее нашли, — осенило Брондукова.
— Именно, — кивнул Дмитриев. — В той хижине тело могло пролежать до заморозков или того дольше. Или же можно было отнести его туда же, куда и голову, — в болото. Но нет. Несчастного аккуратно уложили на прохожей дороге. — Он прямо посмотрел на седоусого, ответившего ему угрюмым взглядом. — Но вместо того, чтобы задаться вопросом, почему это произошло, вы предпочли арестовать вотяков, которые и по-русски-то едва говорят.
— Но ведь хижина принадлежала им, что тут ещё было подумать, — не выдержал тот. — Они язычники! Кто ж ещё мог такое злодейство учинить? Кому занадобился этот нищий?
— Надеюсь это выяснить, — на ходу отрывисто ответил Дмитриев, поспевая за рванувшимся вперёд псом. — Кстати, вотяки — православные христиане. Иконка Николая Чудотворца принадлежала им, а вовсе не Матюнину, потому что во втором их родовом шалаше была точно такая же.
— Откуда вы знаете? — оторопел седоусый.
— Господин Короленко, написавший «Слепого музыканта» и другие книги, возможно, вам известные, издал брошюру, в коей изложил все эти подробности, — спокойно ответил Дмитриев. — Мы здесь благодаря тому, что сию брошюру прочёл обер-прокурор Сената.
Треф не слышал их. Он весь обратился «в нюх», как обычно в таких случая говорил хозяин, одолевая узкую тропу, ведущую к тому месту, куда шли и следы человеческих ног, обутых в сапоги. Подошвы этих сапог ранее испачкались в крови мёртвого.
Из репортажа В. Г. Короленко:
«...В углу, за решеткой, за которой помещались подсудимые, стоял 80-летний старик Акмар, со слезящимися глазами, с трясущейся жидкой бородой, седой, сгорбленный и дряхлый. Его старческая рука опиралась на барьер, голова тряслась и губы шамкали что-то. Он обращался к публике с какой-то речью.
— Православной! — говорил он. — Бога ради, ради Криста... Коди кабак, коди кабак, сделай милость.
— Тронулся старик, — сказал кто-то с сожалением.
— Коди кабак, слушай! Может, кто калякать будет. Кто убивал, может, скажут. Криста ради... кабак коди, слушай...
— Уведите их в коридор, — распорядился кто-то из судейских...»
Люди резко остановились, когда Треф вывел их на речной обрыв. Седоусый схватился за фуражку, едва не сорванную резким порывом ледяного ветра, и ошеломлённо выдавил:
— Почему сюда? Это же мельница!
— Вижу, — резко бросил Дмитриев, взглянув на старую почернелую мельницу, чьи крылья с тупым усердием и пронзительным скрипом поворачивались под ветром. — А вы чего ожидали, господин пристав?
Рискуя упасть, он принялся спускаться с обрыва вослед резво припустившему вперёд Трефу.
— Но что тут делать? — седоусый с усилием догнал его, видимо желая во что бы то ни стало указать приезжему следователю на ошибку его знаменитой ищейки. — Мельницу сию много лет держат Матвей и Данил Филатовы, они…
— Осторожнее, не оступитесь, — посоветовал ему Дмитриев, не слушая более. Его охватил тот же сыскной азарт, что и Трефа. Он видел, как уверенно идёт по следу пёс, и понимал, что преступление, о котором говорила вся Россия, вот-вот будет раскрыто. — Треф, ищи! След!
Но того не надо было понукать. Треф стремительной беспощадной тенью под удивлённые восклицания каких-то парней в кацавейках пролетел по мощёному двору и нырнул в темноту приземистого сарая. Там, за туго набитыми мешками, под грубо сколоченной полкой, стояли яловые сапоги, ступившие в кровь мёртвого.
Треф нетерпеливо гавкнул, застыв возле них. Свет из дверного проёма перекрыли замельтешившие тени и сразу заговорили несколько голосов. Треф уселся возле сапог и принялся терпеливо ждать. Он очень устал.
Дмитриев отрепал пса по голове, аккуратно взял сапоги и вынес их наружу.
— Чьи? — коротко спросил он.
Подошедшие люди испуганно запереглядывались, а из соседнего сарая показался, приблизившись торопливой рысцой, коренастый человек в припорошённой мукой поддевке. Он вытянул шею, разглядев наконец, что держит в руках приезжий.
— Не выбросили разве? — вырвалось у него, и он осекся, так крепко сжав челюсти, что вздулись желваки.
Дмитриев с усмешкой посмотрел на него и неторопливо проговорил:
— Хорошие сапоги. Дорогие. Вы Матвей или Данил? Кто их должен был выбросить? Ваш брат? По какой причине?
Человек в поддевке и другой, очень на него похожий, но помладше, каменно молчали.
Тогда Дмитриев поманил к себе Миронова, безмолвно таращившегося на происходящее, вынул из его будто сведённых судорогой рук страшный свёрток и медленно развернул. Голова несчастного Матюнина взглянула на всех пустыми безучастными глазницами.
Младший Филатов вдруг рухнул на колени и истошно завизжал:
— Я не хотел! Не хотел я! Христом-богом клянусь! Это всё он. Он! Матвей!
Его трясущиеся пальцы указывали на старшего брата, бледного и неподвижного.
Дмитриев брезгливо поморщился и устало проговорил, отворачиваясь и беря Трефа за ошейник:
— Вот и всё.
Из газет:
«Человеческое жертвоприношение было инсценировано из мести двумя крестьянами деревни Анык, братьями Филатовыми, державшими мельницу.
Эти двое в своё время просились переехать в Старый Мултан. Но старейшины вотяков их не приняли, и братья затаили обиду.
А самое главное — они рассчитывали, что после того, как несколько глав семей отправят на каторгу в Сибирь, будет передел земель между общинами и часть земли вотяков отойдет им.
Один из них подкинул волосы убитого в шалаш старейшины Моисея Дмитриева, а второй пустил слух о том, что убийство произошло в шалаше, и «нашёл» подкинутые волосы. Кроме того, оба активно помогали оговорить вотяков.
Таким образом, громкое дело о мултанском убийстве стало новым подвигом знаменитой ищейки Трефа и его вожатого Владимира Дмитриева».
Дочитав вслух газету, Дмитриев аккуратно свернул её и лукаво поглядел на Трефа, смирно сидевшего у стола.
— Доволен, братец ты мой? — вполголоса спросил он.
В ответ Треф совсем по-человечески сморщил нос. Конечно, он был доволен.