Шопенгауэр. Небыль о русском человеке

Декабрь 1860 года, Москва, Пречистенская набережная. Недостроенный Храм Христа Спасителя, мрачный и огромный, как замысел Творца, не успевший остыть после дневной метели.

Артур Шопенгауэр, закутанный в добротную шубу поверх неизменного сюртука, стоял у лесов, напоминавших ему клетку для неведомого зверя. Он прибыл в Москву три дня назад — по странному приглашению некоего мецената-славянофила, который обещал показать философу «душу народа, ещё не тронутую миазмами прогресса». Меценат, правда, запил на второй день и теперь спал где-то в номерах «Дрезденъ" .

С философом был молодой переводчик, Константин, студент Московского университета, который старательно избегал смотреть в глаза именитому господину — ибо Шопенгауэр утверждал, что взгляд выдает низшие желания быстрее, чем членский билет в бордель.

— Вы заметили, сударь, — философ выпустил струю дыма из длинной трубки, — что москвичи, в отличие от берлинцев, никогда не смотрят на проходящую похоронную процессию со страхом? Они смотрят на неё с уважением. Как на удачно разыгранную партию в штосс.

Константин, который сегодня уже трижды перевел фразу «жизнь есть страдание, приправленное скукой» для разных интересующихся, промолчал.

— Это я к чему, — Шопенгауэр постучал себя по лбу. — Афоризм десятый из моих «Житейских правил» гласит: «Умный человек требует всего только свободы от страданий». Но русский человек, кажется, требует страданий. Как в кредит. Себе — сегодня, миру — завтра.

В этот момент мимо, тяжело ступая по утоптанному снегу, прошёл купец в енотовой шубе. Он остановился, перекрестился на ещё не освящённый купол, достал из-за пазухи штоф с водкой, отхлебнул, крякнул — и прослезился.

— Вот, — философ указал трубкой. — Идеальный портрет. Он только что совершил одновременно три действия: выразил надежду на спасение души, утолил первичную биологическую потребность и публично продемонстрировал склонность к меланхолии. В Европе за такое платят психоаналитикам. А здесь — это называется «размах».

Константин рискнул подать голос:

— Господин Шопенгауэр, но разве это не есть подлинная спонтанность? Не скованность условностями?

— О, мой юный друг, — философ втянул холодный воздух и тут же закашлялся. — Ваша «спонтанность» — это всего лишь неспособность к последовательному эгоизму. 

Русский хочет именно того, чего хотеть не следует. Он хочет вечности здесь и сейчас. Он хочет правды больше, чем счастья. А счастье, как вам должно быть известно, есть отсутствие несчастья. Но если вы делаете несчастье смыслом — вы обрекаете себя на бесконечный банкет шизофрении.

Мимо проехали сани. В санях сидел пожилой господин с бакенбардами — все в Москве знали, что это профессор Грановский, который едет в Английский клуб обсуждать крестьянскую реформу. Сани занесло на льду. Господин не выругался, не испугался, а только сказал кучеру: «Ну, брат, бог не выдаст — свинья не съест». И засмеялся.

Шопенгауэр закрыл глаза на три секунды.

— Переведите мне, что он сказал, — попросил он. Константин перевёл дословно.

Философ долго смотрел вслед саням. Потом поднял воротник.

— В Берлине такой человек подал бы на кучера в суд. В Париже — обозвал бы его идиотом. В Лондоне — сделал бы вид, что ничего не случилось. А ваш профессор только что остроумно сослался на фатализм, изобразил христианское смирение и позволил себе кратковременную радость от собственного бессилия. Знаете, — он внезапно рассмеялся, и смех этот был похож на скрип несмазанной двери, — это гениально. Это не житейская мудрость. Это житейское безумие, которое выдает себя за мудрость.

— Вы считаете русских безумцами? — спросил Константин, понизив голос.

— Я считаю, — Шопенгауэр помахал трубкой в сторону Кремля,  — что ваш народ изобрел третью, нигде не описанную формулу счастья. Моя формула первая: нет желаний — нет боли. Вторая формула, для простаков: удовлетвори желание — получи миг блаженства и вечную скуку. А ваша, русская формула: сделай желание неисполнимым — и наслаждайся процессом его преследования. Это не философия. Это спорт. И олимпийских медалей в нём вы набрали бы больше всех.

Ночь опустилась на Москву быстрее, чем добрый немецкий бюргер успел бы прочесть вечернюю молитву. У недостроенного Храма зажгли два фонаря. Свет их ложился на снег так, будто кто-то разлил кислое молоко на серое сукно.

— Пойдёмте в трактир, — сказал философ. — Я хочу увидеть, как русский человек пьёт. Говорят, в этом процессе он отрицает волю к жизни быстрее и эффективнее, чем любая буддийская медитация.

И добавил, уже шагая по обледеневшим доскам мостков:

— Афоризм двадцать третий, исправленный по московским наблюдениям: «Здоровье не купишь, но в России можно выменять его на душевную муку, и русский всегда сочтет эту сделку выгодной».

Константин, записывая всё это на клочке бумаги, вдруг подумал: а ведь этот злой, обрюзгший, ненавидящий женщин и человечество старик — единственный, кто, кажется, действительно понял.

Понял, но не одобрил.

А русскому, как известно, важнее понимание, чем одобрение.