Эра колера Глава 5 Мыследеятельность

    Наум уже не  спал,  она явилась  в подвал во всей своей красе: накрашенная, с высокой прической и  в платье из разноцветных блестков. Покрутилась перед стариком, он выразил восхищение, она была довольна, принесла завтрак, стала его кормить и поучать:
                - Зачем тебе какие-то непонятные слова, если есть картинки: тарелки, чашки, с детства помню. Еще портреты, по ним нас учили эмоциям. Но потом заменили  цветом, понятно каждому. Сложно, да? Ну, это, - Она помолчала, - коричневый, например, плохо или хорошо? Не знаешь? Не знаешь, ты серый, серый – тупой. Понимаешь? Разное настроение имеет свой цвет, во что ты одет, то и чувствуешь. Или наоборот. – Она  запуталась.
                - Главное, добрый или злой человек. Если кто-то творит зло, он не знает, что такое добро. Не знает или не хочет знать, потому что ему удобнее делать как все.
                - Начинается, у нас не принято обзываться, надо любоваться цветом и не волноваться по пустякам. Вернемся к коричневому, кому-то он нравится, и это важнее всего. Раньше считалось, что красный - агрессивный, голубой успокаивает, только путались, потом поняли, что надо ими любоваться,  не закатами с восходами, они теряли цвет,  и мы сами создали красоту. – Лаки перевела дух, она волновалась, еще бы, говорила о самом сокровенном. 
                - Да-да, небеса, закат, ало-желтый фон, вдруг появился темно-лиловый клин, закрыл горизонт. Иногда он отползал, и мы видели полосы света. Но однажды за клином оказался лиловый мрак с клочками темных туч. Света не стало. Нигде не было, ни на севере, ни на экваторе. – Наум задумался.
           Неожиданно  громко заиграл пятый концерт Рахманинова, Лаки вздрогнула.
                - Мама его любила,  до старости работала в музыкальной школе, умерла, когда запретили трансляцию музыки, только новости и политчасы.
          Наум помнил: вживую играли, но все хуже и хуже, какафония из всех углов, на всех улицах и площадях. Настоящий психоз, музыкальные инструменты заменяли даже консервными банками, подобно  самцам - павианам, борющимся за иерархическое место в коллективе приматов, ; объяснил один шибко умный и куда-то сгинул. Про обезьян еще любил рассказывать отец, сторонник Чарльза Дарвина. Мама не выдерживала и впадала в истерику, на что отец отвечал, что уже в ХХ веке истерики стали немодными, им на смену пришла шизофрения. «Милочка, ты представь только: шизофреники определяют прогресс человечества!» ; восклицал он, чувствовалось, что одобрял этот ход истории. - Увы, - добавлял он, - шиза вылилась в интернет ; зависимость, тяжелая болезнь, к тому же заразная оказалась, пока не иссякла энергия».- «А что сейчас?» ; спрашивал Наум. «Цветомания,  мы оказались в пещерном периоде, зато без отклонений. Какие отклонения, если мозг отмирает. Чтобы голова не болела, ее отрубают », ; веселился отец. Умер в зимний холод, споткнувшись о  порог дома. Из-за темноты его нашли через сутки.   
        Несмотря на грустные воспоминания, Наум благодушничал, давно такого не случалось. Пусть подвал, паутина, грязь, зато хорошо думается на сытый желудок. Правда, не совсем ясные мысли, как бывало раньше, но при беззаботном настроении все наладится, молодежь накормит, головы не лишили, все свое ношу с собой и не о чем беспокоиться. Если мне ничего не нужно, значит, у меня есть то, чего нет у того, кому что-то нужно.
       Да, есть главное - жизнь, пока дышу, я думаю, - полезное занятие, без него нет эволюции. Он хмыкнул, эволюция наоборот. Но если быть точным, никто не обещал развиваться в  сторону усложнения. Хотя деградация навязана  социумом, природа старалась как всегда. Кто виноват, что инициативу перехватил обыватель, и мы пошли обратным ходом. Как мы дошли? Сначала попали в паутину эмоций, при развитой цивилизации риск великий, потом наступили сумерки, зато не бросается в глаза пыль и грязь, чем темнее, тем чище, - абсурд победил. Зимой и летом, ночью и днем одним цветом.
           Кто я? Страдающая сторона? Или, как у Аристотеля, претерпевающий. Радуйся, друг, тебе пока удавалось обманывать время, даже не прикидываться сумасшедшим. Все равно не помогло бы, сколько их, светлых умов, сгинуло в дурках, не счесть. 
       Он опечалился, вспомнив друга - Учителя, одно утешение, что ушел из жизни по- старости, естественным образом. К  сожалению они тогда уже сбились, высчитывая дни и месяцы, а также годы, примерно, это было весной, пять лет назад, точная дата  смерти неизвестна, хотя Наум был рядом. Нет даты, нет могилы. От Учителя достался брелок: кошка или кот, выбирай на вкус, с  глазами – изумрудами и рубином на хвосте. Брелок можно поглаживать, представляя, будто это живой зверек, но нажимать на драгоценные камни одновременно не рекомендуется, последствия непредсказуемые. Кошка как женщина, или зашипит или замурлычет, - чтобы понять, философских знаний недостаточно.
      Учитель называл женщин мадамами, все беды в мире от их хотелок. Но эта кошка  с  изумрудными глазами  способна  спасти человечество. Как? «Если ты этого захочешь».  - Загадка Учителя осталась без ответа, а потом он умер. Вспоминаются еще разговоры, но про эту историю с  висюлькой забыл, потому что вскоре умер Платон. Наум даже не мог его похоронить, оставил труп и ушел.
       Музыка прервалась.
                - Эй, Наум, старый дуралей, музыка отключилась, вспомни танцующее слово, длинное такое, зато яркое.
                - Интенциональность.
                - Вот-вот, я люблю танцевать. - Лаки закружилась под незатейливые ритмы.
         Она танцует, по Аристотелю действие всегда выше претерпевающего, ум здесь не причем, и я от нее завишу. Но это все страсти, смысл в другом: в направленности. Начав думать в правильном направлении, я превращусь в действующую  силу, - опыт тысячелетий.
          Лаки остановилась:
                - Ты что-то сказал?
                - Нет, а, может, да, мысли вслух. Что интересно, о том и думается. Внимание – это состояние предсозерцания. Можно при этом танцевать, мозг отключается, но не страшно, ритм помогает ему перестраиваться на нужную волну.
                - Вот и хорошо, давай думай дальше, я найду музыку, что-нибудь веселенькое.
         Она зависла над экраном. Наум тихо заговорил:      
                - Жаль, пароль утрачен, ничего, кроме скрипа. Где звезды? Где фейерверки? Ушли сведущие,  учителя, власть с ними жестоко расправилась и сама себе вырыла глубокую яму.
                - Но-но, не смей критиковать власть, нам запрещено конституцией.
                - Да, хрен с ними, кому они нужны, чтобы о них думать. – Наум постучал кулаком по лбу. – Мысли будто в паутине запутались, паук страха сосет мозг.
                - Нельзя ли без пауков?  Я их боюсь.
                - Пожалуйста. Можно картинками. Допустим, нет, не туман и не длинная дорога до горизонта,  над нами  тяжелое бетонно-серое небо, убираем тучи, - Наум махнул рукой. – Что мы видим? Правильно, звезды и салют в честь Лаки. Извини, что не так красочно, - как умею.
                - Говори, говори, а я танцую, я делаю, что хочу, потому что удачно вышла замуж. На меня пролился золотой дождь, не надо выживать, я наслаждаюсь жизнью.
        Лаки прикрыла глаза, улыбка на губах красила ее необыкновенно. Ради такой красоты ему не жаль серого вещества. О чем жалеть, если информация стерлась безвозвратно.  Но смириться не может, мозг раньше не подводил.   Что мешает ему вспомнить? Если изобразить график, на пересечении каких координат мы способны мыслить наиболее ясно?  Выплывает слово «свобода», противоположно ему «несвобода» – простая логика ничего нам не дает. Защита ближе к решению задачи. Именно защита, он почувствовал шевеление в голове, будто росли волосы, - признак, что мысль нельзя игнорировать. Как правильно ею распорядиться? На графике прямая зависимость, то есть чем сильнее защита, тем свободнее человек? В действительности, кто-то защищается от свободы, а кто-то стремится к ней, отказываясь от защиты, иначе невозможно ясно мыслить. Но какая это свобода, если его жизнь оказалась в руках молодой пары.  Он постарел, ноги болели так, что уже не мог искать новое пристанище, поэтому здесь задержался. Семейная пара не занималась хозяйственными делами, вроде заготовок на зиму, наливок и самогонки, подвал им был не нужен.
        Долгие годы,  пока не поселился здесь, умело прятался, помогала здравая мысль, что в опасном историческом периоде рассматривать время и пространство как единый континуум в ежедневной практике нежелательно. Эта мысль пришла ему не сразу, а с опытом, когда он научился находить места, где его не найдут, то есть  обманывал время. С пространством так не получается, простое обману не поддается, зачем, если ходишь, например, из угла в угол или подпрыгиваешь, правда, он не в том возрасте, то есть время ограничивает возможности. Раньше, когда был моложе,  его  ясный ум  подсказывал, как действовать, чтобы сохранять свободу, чтобы радоваться жизни, как танцующая и смеющаяся Лаки. Она танцует, а он в тоске, дневная беспросветная жизнь, а также ночная с тоскливыми сновидениями.       
             Он задумался, но мешала музыка, если мысль в движении, шум во вред, не как в молодости, тогда ничто не мешало. Пароль утрачен, а ведь он знал, ему говорил Учитель: «Помни об этом». Помни ради будущего. Правда, и успокаивал: «Наступит время, когда нужные знания  сами всплывут в твоей памяти».
       Надо быть внимательным всегда, даже танцуя, не забывать  смотреть по  сторонам - золотое правило. Увы, память в густой паутине,  спрессованной до бетонной прочности, увы.
                - Присоединяйся, Наум, хватит хмуриться, я научу тебя танцевать.
        Лаки ему нравилась, первая женщина в его жизни, забавное  существо,  запала в душу.
      Он почувствовал нехватку воздуха, сердце плохо работало, с трудом поднялся по лестнице и вышел в сад. Лаки танцевала и не заметила его ухода.