Операция

Наркоз – это не сон. Это внедрение. Ты попадаешь в камеру сенсорной депривации, где тело твое расстелено, как старое пальто, сданное в секонд. Почему-то мой слух не покинул меня, подключился напрямую, минуя цензуру коры. Слух, острый, как игла, которой немолодой уже хирург Виктор Георгиевич, мужик с прокуренным басом и одышкой, ковырялся в моих кишках. Я лежал на стальном алтаре – точка сборки, точка боли, точка выхода – и слышал всё.
Первый звук был робкий. Словно мышь пукнула в вату.
– Ой, – сказала медсестра Верочка. Молодая, крепко сбитая, лет двадцати трёх, максимум. Девчонка, которой еще стыдно жить, но уже не стыдно пердеть при начальстве, потому что война с собственным кишечником безнадёжно проиграна.
– Верочка, ты что, капусты переела? – хохотнул Виктор Георгиевич. – У тебя звук такой интеллигентный. Как страница из Тургенева порвалась.
Верочка хихикнула. Звякнул инструмент. Тишина. Анестезиолог Таир, долговязый шерстистый азербайджанец средних лет, улыбнувшись, промолчал. Но нутро его не молчало. Он выдал серию – резкую, как автоматная очередь, влажную и торжествующую. Такой пердёж бывает у людей, которые едят много острой баранины и не доверяют лактозе.
– Таир, ёшкин кот, – сказал Виктор Георгиевич. – Это уже не операционная, это стрельбище! Ты мне пациента разбудишь!
– Виктор Гэоргиевич, – голос Таира звучал шутливо-обиженно, – вэликий врач Авиценна писал, что застой газов врэдит жизненному духу. Так шта мы сейчас нэ пэрдим, а проводим профилактику мэланхолии!
Три человека в масках, склонившихся над моим распоротым брюхом, как жрецы над алтарем. И алтарь этот вибрировал от их метеоризма. Операция длилась уже несколько часов. Они переминались с ноги на ногу, потели и пердели.
– А ви знаете, — раздался голос Таира, спокойный, с легким акцентом, что срэдний человек виделяет до полутора литров кишечных газов в сутки? Видел недавно пост, что здоровая норма для человека – тридцать два «вистрела» в сутки. Ну, в срэднем, канэчно.
– Это ты к чему? – Виктор Георгиевич на секунду замер со скальпелем в руке.
– К тому, Виктор Гэоргиевич, что ми с вами за эти чэтыре часа опэрации уже норму пэрэвыполнили. Я ужэ нэ первий раз об этом думаю, стэрильность нарушаем же!
Хирург гоготнул. И тут же сам нарушил тишину. Звук был басовитый, утробный, победный. Он не стеснялся. Он вышел из него, как поезд из тоннеля – с гулом и чувством выполненного долга. Пердёж пятидесятилетнего мужчины, который уже всем всё доказал.
– Слышь, Таир, – отсмеявшись, произнес он, – это не литр-полтора, это целый баллон! И вся дневная норма разом!
Я лежал, как фаршированная рыба, и слушал этот концерт. Я начал различать ноты. Верочка – флейта-пикколо, стыдливая, прерывистая. Таир – ритм-секция, сухая и быстрая. Виктор Георгиевич – контрабас, тяжелый и фундаментальный. Операционная превращалась в джазовый клуб. Мой страх уходил, растворялся в этом сероводородном облаке. Это было смешно. Это было по-человечески. Это было уютно. Смерть, думал я, пахнет не формалином, а капустой и специями.
– Кстати, о запахе, – снова подал голос Таир, будто прочитав мои мысли. – А вот летучие компоненты – сэроводород, мэтантиол, димэтилсульфид. Яйцами тухлими пахнет жи есть. Но вот опять же в тэлэге читал, что у жэнщин запах концэнтрированнее. Вонючие ежжи. Биология. Извини, Вэрочка.
– Да ладно вам, – отмахнулась Верочка, осмелев. – У меня сегодня просто йогурт был с вишней. Это вишня виновата. Дает сладковатый шлейф.
– Ты чаще в телеге-то сиди, Таир, ещё небось и на толчке, – ворчливо добавил Виктор Георгиевич, – пролапс выпадет и сам на этом столе жопой кверху будешь лежать!
Я почти любил их. Я почти любил этот запах. Я представил, как открываю глаза и говорю: «Мужики, и Верочка, вы лучшая бригада. Я слышал Верди, слышал Моцарта. Но ваша «Симфония пердежа до мажор» – это нечто». Я расслабился окончательно. Тело перестало быть полем битвы, оно стало зрительным залом. Монотонный писк аппарата был метрономом. Их газы – музыкой высоких сфер..

А потом писк сорвался.
Тот самый уютный, ритмичный звук, который был становым хребтом этой оперы, взвизгнул. Из мерного «пик-пик-пик» он превратился в сплошной, монотонный, режущий ухо вой. Сигнал тревоги. Аппарат жизнеобеспечения больше не обеспечивал. Он предупреждал.
Музыка кончилась. Началась тревожная напряженная тишина, прерываемая только сопением и звяканьем металла. Шутки смолкли. Несуразный неуклюжий корабль моей безвольной плоти сдавило изнутри спазмом паники. Корабль начал тонуть.
– Таир, давление! Что у нас с давлением?! – рявкнул Виктор Георгиевич. Голос стал другим. Стальным. В нем не осталось места для смеха.
– Падает. Рэзко падает, – ответил Таир. Теперь это был голос не человека, рассказавшего смешные факты из телеги. Это был голос счетной машины.
– Черт. Черт! Кровотечение! Где зажим?! Зажим, быстро!
Внутри меня что-то рвалось. Не больно. Просто уходило. Жизнь вытекала из прорехи в теле. Я чувствовал, как холодеют руки, как темнеет перед закрытыми глазами. Мой живот был разворочен, и я был беспомощнее грудного младенца.
И тут я понял. Я понял, что это мой последний выход. Мой бенефис.
Сфинктер, не спросив меня, расслабился сам собой. Это был тихий, почти печальный вздох. Шепот. Никакого триумфа. Просто воздух вышел из умирающего тела, как душа. Самый честный, самый последний мой пердёж. В нем не было вызова, только смирение. Запах, наверное, был кислым. Запах страха и отработанного материала.
Вой аппарата стал сплошным. Длинная, бесконечная нота «ля».
Верочка, кажется, всхлипнула.
– Тишина в операционной, – отрезал Виктор Георгиевич. Голос его был уставшим и глухим. – Время смерти.. записывай.
Он назвал время. Моё время.

– А жаль мужика, – сказал Таир. – Хороший был пациент. Спокойный.
– Да уж, – хмыкнул хирург. – Тихий пассажир, ни звука от него за всю операцию.

Мне хотелось засмеяться. Или заплакать. Они не поняли. Они не услышали моего прощального аккорда. Он был слишком тихим для мира живых. Но в наступившей темноте, которая больше никогда не станет светом, этот мой последний звук прозвучал громче органной мессы.