Пазолини

Эпиграф:
«Я убил своего отца. Я ел человеческое мясо. И я дрожу от радости».
«Поразмыслив хорошенько, мы решили съесть тебя за непослушание».
Пазолини. "Свинарник"


Прекрасные библейские холмы,
похожие на отвалы пустой породы
возле угольных шахт Рура и рудников Лотарингии.
Голубое небо вечности с её текучими,
не имеющими формы белыми облаками.
Юродивый юноша в живописных лохмотьях,
Утоляющий голод любой, подвернувшейся под руку плотью –
змея, бабочка, всё, что угодно, лишь бы не черная пыль
или покрытый ржавыми разводами камень.
 
Дворец с зелёным ухоженным газоном
и огромным прямоугольным бассейном,
готовым принять в свои тёмные воды
олимпийского чемпиона по плаванию брассом.
Или баттерфляем. Или вольным стилем. Неважно.
Лишь бы он был настоящим Чемпионом,
а не разрядником ДОСОАФ со значком ГТО 2-й ступени.
 
Ветер проносится над средневековыми холмами,
где юродивый примеряет кирасу, снятую
с выбеленных солнцем костей скелета.
И этот же ветер резвится на изумрудно-зелёных лужайках виллы,
или замка, ставшего музеем, где те же самые доспехи
стали украшением его залов, и где праздный потомок дожей
или баронов окучивает такую же праздную наследницу
итальянской или тевтонской знати с претензией на демократичность,
изображая из себя …да нет, этот выродок даже не знает,
что бы такое из себя изобразить, ибо к своим восемнадцати
он, хозяин мiра, уже до тошноты пресыщен,
и ему просто напросто скучно. Он пикируется с девицей,
лишь бы только отвлечься от своей меланхолии.
Это суженые, коим предписано обручиться.
 
А по библейским холмам гуляет пикинер, а может ландскнехт,
пехотинец в латных доспехах и с аркебузой –
это Смерть, идущая дозором по своим угодьям…
Беднота дохнет в своём бесправии, а господа, истекая салом,
спорят о деталях проектов всеобщего благоденствия.
Что было, то и есть, что есть, то и будет.
Ветер…
 
– Плебеи в знак протеста обоссывают Берлинскую стену.
Барон, мы непременно должны поучаствовать. 
– Сударыня, но Вы же дама!
– По...й, пусть думают, что я паж с длинными волосами,
ведь я же похожа на мальчика?
– Ну, …если Вам так угодно, только
смените манто на плащ эксгибициониста.
– А Вы?
– У меня другие планы.
– Вы что, хотите стать коммунистом?
– Конечно, вот только закончу дела
с покупкой баварских Motoren Werke.
– А почему Вы в паланкине?
– Здесь можно незаметно помочиться.
– Барон, я всегда знала, что Вы поганый индивидуалист,
и Ваша струя никогда не вольётся в поток мочи,
который снесёт Берлинскую стену!
– Детка, Вы так вульгарны.
– Детка? Мне двадцать один, Юлиан, а Вам восемнадцать!
– И что? Фи!... Вы просто enfant terrible,
взбунтовавшийся против дворцового этикета.
Давайте, прекратим препираться.
– Согласна, ergo bibamus! (Папа Мартин IV, 1281-85).
– Ergo bibamus! Плакать и страдать – скукотища,
писать на Берлинскую стену – скукотища, и, кстати,
это Вам семнадцать, а мне двадцать пять, и я
закоренелый конформист-революционер
…хватит трепаться, Ида, едем уже пи;сать на стену!
 
Паломники в белом на чёрном холме, юродивый с аркебузой
на сыпучих отвалах.
Ветер…
Двое в пустыне мiра, Воин и Смерть. Кто из них должен умереть?
Ну, конечно же, тот, кому снится его жизнь.
Ты что, вступил в схватку со Смертью? Безумец,
ты просто потерял голову! Ха-ха! Ха-ха-ха!
Буквально потерял голову! Змея, бабочка, твоя плоть –
ему всё равно, чем насыщаться…
 
Многие знали тебя, но портрет, нарисованный твоей матерью,
так же не похож на изображение, выполненное твоей невестой,
как свинья не похожа на тигра, или орёл на медузу.
Однако, и то, и другое – ты.
Впрочем, твоё изваяние, созданное рукой Смерти,
примирит всех разноголосых противников, ибо в нём
твоя подлинная сущность. Ха-ха, потерял голову…
 
Опять этот Ветер. Конкурент, возникающий ниоткуда.
Плоть твоя сочна и нежна. Ветер уносит вдаль
сладкий дым, напитавшийся её ароматом.
Двадцать пять, ты был ещё так молод. И, кстати,
твоя плоть сладка не только на вертеле,
если ты меня понимаешь.
 
Сало плавится, жир капает на угли, шипит, брызжет, щекочет
алчные ноздри горьковатым благоуханием близкой сытости.
Дерзкий ветер хватает свой оброк и носится с ним по холмам,
взметая черные смерчи вулканической пыли.
Смерть и Ветер совершают свою языческую тризну
на библейских холмах, курящихся смрадными сернистыми дымами,
тяжко вздыхающей под ними преисподней.
 
Ты не был послушным сыном, но не был и непослушным.
Ты не был ни возражающим, ни покоряющимся.
Ты хотел что-то делать, ничего не делая.
Поэтому и Бог, не зная, как с тобой поступить,
благословил тебя каталепсией, ты заживо умер,
ты, умерев, продолжаешь жить.
 
«Тако, яко обуморен еси, и ни тепл ни студен,
изблевати тя от уст Моих имам. Зане глаголеши,
яко богат есмь и обогатихся и ничтоже требую:
и не веси, яко ты еси окаянен и беден,
и нищь и слеп и наг. Откр.3:16-17».