Большая волна в Канагаве

Кофеварка пёрнула, как старая шлюха. Я налил эту чёрную жижу в кружку – на дне когда-то красовался синий кит, но от тысяч прикосновений горячей воды, ложки и губки для мытья посуды, он совсем побледнел и расплылся. Я вышел на балкон. Наш дом прилепился на склоне, откуда видно море. Если погода говно – всё равно видно, просто говёно.
Я выудил из мятой пачки сигарету и закурил, пустив струйку дыма в сторону залива. Пепел лениво падал на бетон. Ветер уносил его к соседским трусам на верёвке. Гора Фудзи торчала из тумана, как старый пожелтевший зуб.
На кухне мерно капал кран. Кап-кап-кап. Прокладка сдохла ещё три года назад. Новая давно была куплена и лежала в ящике с инструментами. Я всё собирался её воткнуть, но капанье крана – единственное, что не врёт в этом доме.
– Опять куришь, мудак? – услышал я её недовольный голос.
Стоит в дверях, руки в боки. Морда, помятая после сна, между бровей уже вырыта траншея.
– Ага, – говорю.
– Ты обещал в прошлый вторник, что добьёшь пачку и завяжешь.
– Ага.
Она подходит ближе. Шампунь смешивается с дымом. Лаванда и дерьмо.
– Знаешь, что говорят соседки? Что мужик из сорок второй возит свою бабу в Йокогаму каждый грёбаный день на завтрак. А мой торчит на балконе, как истукан, и коптит небо. Ты не мужик, ты – фуфло!
Я затягиваюсь. Дым жжёт глотку.
– Заткнись на хер. Просто заткнись.
– Заткнуться? – голос лезет вверх, как сраная сирена. – Я молчу пятнадцать лет. Пятнадцать лет, слышишь? И куда меня привело это молчание? В эту конуру. С мужиком, который даже херов кран не может починить! Ты не делаешь меня счастливой!
Я тушу сигарету в жестянке из-под чая. Там плавали окурки – маленькое говняное болото.
– Заткнись, – повторил я тихо и пошёл на кухню.
Она осталась стоять, как памятник собственной тупости. Я сел, выпил холодный кофе. Горький, как моя жизнь.

В следующий раз – тот же балкон. Те же сигареты. Та же кружка с китом, похожим на мокрую тряпку. Фудзи видно чётко, снег на вершине сверкает, как зубная эмаль. Я смотрю на залив и думаю: Хокусай нарисовал свою волну здесь. Три белых гребня. Лодки, которые сейчас сожрёт вода.
– Ты опять? – её голос режет слух. – Соседка из дома напротив говорит, её муж взял ипотеку в Дзуси. У них терраса с видом на океан. А у нас – балкон, как собачья будка.
– Не начинай.
– Не перебивай, ублюдок! Я устала. Устала быть женой придурка, который зарабатывает как мусорщик, курит как паровоз и пялится на море, будто ждёт, когда волна прикончит его. Ты не делаешь меня счастливой!
В последней фразе – что-то механическое. Как будто она заученный текст долдонит. Какое-то дежавю. И тут до меня доходит: это не в первый раз. И не во второй, сука.
Я затушил сигарету. Зашёл на кухню. Открыл ящик и взял молоток.
Она смотрит. Глаза по пять копеек. В них – обычное бешенство. И чуть-чуть страха.
– Что ты… – начала.
Я не дал закончить.
Первый удар – точно в лоб, туда, где пролегла эта е**чая злая морщинка. Чвякнуло, будто пнули гнилую тыкву. Второй – наотмашь в висок. Третий – в скулу. Я сбился со счёта после четвёртого. Молоток ходил туда-сюда, как хер в пьяной шлюхе. Кровь брызнула на фартук, на кружку с китом, на ё**ный кран, который всё капал.
Когда я остановился, она лежала на полу. Лица больше не было. Тёплое красное месиво. Я выронил молоток и прислонился к холодильнику, где висела открытка – репродукция «Большой волны в Канагаве».
Я сел за стол. Вытер руки о джинсы. Посмотрел на волну. Лодки. Гребцы нагнулись. Белые шипы, как когти дракона. Капал кран.
– Ну что, Хокусай? – сказал я вслух. – Доволен, старый гондон?
Тишина.

Пластинка заиграла снова. Кофеварка пёрнула. Кружка с китом. Балкон. Сигарета между пальцев.
Я стою, смотрю на залив и понимаю: сегодня что-то не так. Фудзи нет – облака. Вода – как чёрное стекло. И в центре этого стекла – рябь. Что-то тёмное, тревожное растёт и набухает.
– Ты куришь? Опять, б**дь? – слышу за спиной.
– Иди сюда, – говорю. – Глянь.
Она подходит. Рябь превращается в стену.
– Что это? – шепчет.
– Большая волна в Канагаве, – говорю. – Хокусай её нарисовал лет двести назад, теперь она пришла за нашими задницами.
– У нас есть пара минут, – говорю. – Может, три.
– Что делать? – Её голос дрожит.
– То, что я откладывал слишком долго.
Захожу на кухню. Открываю ящик. Молоток на месте. Я делаю это быстро. Не буду врать – мне понравилось. Она упала. Я сел на пол и закурил прямо там, воняет кровью и кофе. Кран капает. Кап-кап-кап.
Волна пришла через минуту. Я успел докурить до половины.
Сначала вылетели стёкла. Потом стены прогнулись. Вода ворвалась – ледяная, солёная, полная обломков чужих сраных жизней: перевёрнутый стул, детская игрушка, чей-то ботинок. Ударная волна скрутила меня. Рёбра треснули. Лёгкие лопнули. Что-то огромное и равнодушное разорвало меня на куски.
А потом – ничего. Тишина. Капающий кран.

– Кофе готов!
Стою на балконе. Сигарета дымится. Кружка с китом. Капает кран. Фудзи видна. Залив спокойный.
– Ты идёшь? Остынет!
Я смотрю на свои руки. Чистые.
И вдруг я понял. Это повторяется. Тысячу раз. Десять тысяч. Я убиваю её, потом волна убивает меня, потом я снова зажигаю сигарету на этом ё**ном балконе. Бесконечная петля. Ад. Б**дские американский горки ада.
Я затянулся последний раз. Выдохнул дым.
Вот что интересно – за все эти тысячи раз я ни разу не почувствовал себя дерьмово. Никаких угрызений совести. Только спокойствие. Лёгкость, когда молоток встречается с её лбом. И смерть от цунами – не боль, а плата. Смехотворно низкая плата за этот сладкий, чистый, освобождающий удар. Бесконечно повторяющийся день. Самый счастливый день в моей говёной жизни.
Я посмотрел на открытку с Хокусаем. Лодки вечно тонут. Гребцы вечно молятся. Я усмехнулся.
– Значит, – сказал я тихо, – я, сука, в раю.

Дым уходил в небо Канагавы. Кран капал. На кухне ждал своего часа молоток.