Моцарелла

Мне никогда особенно не везло на работу, которая бы имела смысл. В тридцать семь лет я перебивался случайными заработками, арендовал маленькую квартиру в районе Каллио и в долгие осенние вечера слушал пластинки Кейта Джарретта. В тот год всё шло к тому, что деньги кончатся быстрее, чем желание дышать. Тогда знакомый, торговавший подержанными машинами, сказал: «Съезди на север. Там, в глуши, есть лавка. Хозяин ищет кого-то на подхват. Платят мало, но кормят от пуза».
Я сел на поезд до Оулу, потом на автобус, потом шёл пешком три километра по просёлку, где гравий хрустел под подошвами как ореховые скорлупки. Лавка называлась «Jussin Herkku»* и стояла на пригорке среди берёз, потерявших половину листвы. Воздух пах лесом и чем-то кисловато-сладким – возможно, брусникой, возможно, самой Финляндией, которая всегда чуть присыпана увяданием.
Юсси оказался крупным мужчиной с лицом, напоминавшим гранитный валун, который ледник оставил посреди поля тысячу лет назад. Красная клетчатая рубашка, белый фартук. Говорил он редко, а если говорил, то слова падали как монетки в пустой колодец. Мы поздоровались. Он показал мне как всё устроено, где лежат мешки с мукой, где весы, где банки для варенья. В углу стоял старый проигрыватель, и Юсси поставил пластинку – кажется, Яна Гарбарека. Саксофон плыл над витринами с олениной и сырами, как туман.
– Главное здесь, – сказал он, кивнув на витрину, – это моцарелла. Белая. Свежая. Люди приезжают за ней за сотни километров.
Я посмотрел на шары, лежавшие на мраморной доске. Они были не совсем обычными – слишком белыми, слишком… живыми, что ли. Словно каждый шар дышал. В провинции часто делают сыр не так, как в супермаркетах Хельсинки.

В течение дня заходили покупатели. Молодая мать с девочкой лет пяти на плече, взяла полкило копченой оленины и пару шаров моцареллы. Девочка держала в руке пучок вереска и улыбалась. Потом пришла старушка – она взяла морошковое варенье, брусничный пирог и «ту самую моцареллу». Юсси резал шары длинным ножом с матовым лезвием, и из разреза выступала прозрачная влага, похожая на слезу. Никто никогда не спрашивал, из чего она сделана. Все знали, или делали вид, что знают. «Мясо муми-троллей», – говорили они и посмеивались. Я помогал Юсси упаковывать покупки. Он работал молча, только иногда напевал что-то себе под нос – мелодию, которую я не мог узнать.

Около четырёх часов вечера, когда небо за окном стало густо-медовым, дверной колокольчик звякнул особенно резко. Я поднял голову.
На пороге стоял парень. Худой, с длинными пальцами, в зелёной куртке, потёртой на локтях. На голове — касторовая шляпа с широкими полями, тень от которой закрывала глаза. Из нагрудного кармана торчала губная гармошка. Он производил впечатление человека, который давно привык быть в пути, но при этом никуда не торопится.
– Я ищу друга, – сказал он. Голос у него был мягкий, чуть хриплый, как старый джазовый вокал.
Он положил на прилавок сложенный лист бумаги. На фотографии было существо, которого я раньше не видел. Белое, пухлое, с широкой доверчивой мордой и глазами – большими, как две лесные ягоды. Оно улыбалось. Надпись гласила: «Пропал. Откликается на имя Муми. Любит ракушки, сады и солнечные полянки».
– Пропал в этих местах, – сказал парень. – Сказал, что хочет узнать секрет самого мягкого сыра в мире. И пропал.
Юсси долго смотрел на фотографию. Лицо его ничего не выражало.
– Не встречал, – ответил он наконец.
Парень помолчал. В проигрывателе закончилась пластинка, и игла заскрежетала по пустому кругу, но никто не подошёл её поднять.
– Вы уверены?
– У нас сыр из коровьего молока, – сказал Юсси. – И моцарелла.
– Моцарелла, — повторил парень, и в этом слове послышалось что-то похожее на вздох. – В Финляндии её называют muumimonni, мясо муми-троллей. Вы знаете, почему?
– Сказки, – сказал Юсси. – Туве Янссон придумала. Людям нравится.
Парень положил на стол листовку. Я заметил, что у него немного дрожат пальцы. Или мне показалось.
– Если увидите, просто скажите, что его ищет старый друг. Тот, с губной гармошкой.
– Оставите номер? – поинтересовался я.
– У меня нет телефона. – Парень смущенно улыбнулся и вышел. Колокольчик звякнул и тут же сорвался с петли, упал на пол, покатился по доскам. Он не обернулся.

Юсси подождал, пока шаги затихнут. Потом посмотрел на витрину. Моцареллы оставалось три шара. И один из них начал заметно опадать – как воздушный шарик, из которого медленно выходит гелий.
– Маловато, – сказал он. Одёрнул фартук. Взял с полки нож – не тот, которым резал сыр, а другой, с длинной рукоятью из тёмного дерева. – Пойду подготовлю свежую партию к завтрашнему утру.
Я кивнул. Он скрылся в подсобке, и я услышал, как лязгнул тяжёлый засов.
До меня донёсся запах. Сырой, земляной, с едва уловимой сладостью – как от подвала, где хранят яблоки до самой весны, и они начинают подгнивать. А потом – звук. Тихое, прерывистое дыхание. И всхлип. Нечеловеческий. Похожий на тот, который издаёт раненый зверь, когда уже не ждёт помощи.
Я стоял за прилавком и не двигался.

Стрелка часов ползла к пяти. Я смотрел на мраморную доску, на три оставшихся шара моцареллы, и думал о том, что в мире существует много вещей, которые лучше не знать. Но вещи всё равно существуют. И где-то глубоко под землёй, в подвале с железной дверью, сейчас большой нож тихо делает своё дело, и из белого тела, когда-то любившего ракушки и солнечные полянки, вытекает прозрачная влага.
Когда Юсси поднялся обратно, фартук его был во влажных пятнах.
– Завтра будет новая партия, – сказал он. Потом взглянул на меня, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то, похожее на усталость. Или на просьбу. – А ты не стой столбом. Поставь лучше пластинку. Я поставил. Опять Гарбарек. Саксофон висел в воздухе как дым.

Больше я никогда не задавал вопросов. И моцареллу с тех пор не ем. Даже в пицце.


* «Деликатесы Юсси»