Яблоня

Каждое лето нас с сестрой привозили к дедушке. Мы не любили проводить каникулы в его старом, тёмном доме, забывшем женскую руку хозяйки, поэтому чаще бывали на улице. Мы бегали по лугам, ползали по деревьям, охапками рвали полевые цветы. Дед наш ворчал, хмурил брови: «Что вы, дурные, зелень мнёте! С ней ласково надо, с природой-то...».

Он был особенно сердит, если видел нас за огородом: ругался, махал тростью. Там рос любимый его дикий лук – святая святых, а по-нашему – так, горькая трава. Соседи называли его чудаком и обходили стороной, мы же с сестрой списывали его чудаковатость на старость.

Был август. Я встала раньше обычного и, зевая, побрела на кухню – поставить чайник. Краем глаза я заметила в окне тёмную фигуру. Это был дедушка. Он стоял у яблони и что-то шептал! Затем он приложил к стволу ухо, кивнул, и снова губы его беззвучно зашевелились... Я окликнула сестру, но она, полусонная, только равнодушно развела руками: «Чудак!».

Когда дедушка вернулся в дом, то как ни в чём не бывало, налил себе стакан кипятка и уселся напротив.

– А что это ты в саду делал? – не удержалась и спросила я. Меня охватило какое-то мучительное волнение, даже тревога.
– Ничего, – просто ответил он.
– А мне показалось, что ты разговаривал с кем-то...
– Может и разговаривал, – отрезал он сухо и, опрокинув стакан, встал из-за стола.

Назавтра всё повторилось. С первыми лучами солнца я вскочила с постели и примкнула к кухонному окну. Дедушка уже был там – в саду, у яблони. Снова что-то шептал, снова прислонялся к стволу, как к трубке телефона. Я выбежала из дома и подкралась к нему сзади, но дедушка тут же узнал мои шаги и, не оборачиваясь, строго спросил: «Подслушиваешь?».

– Прости... – ответила я, стыдливо опустив голову.
– Ладно уж, поди сюда, – подозвал дедушка, смягчившись.

Он поднял с земли яблоко, обтёр его об рукав своего пиджака и протянул мне. Я послушно взяла, откусила и тут же сморщилась: «Кисло!».

– Деда, с кем же ты разговаривал? – меня так и распирало от любопытства.
– Как с кем – с ней! – показал он на яблоню, даже удивляясь моему невежеству.
– А о чём? – спросила я так, будто это самое обыкновенное дело.
– О твоей бабушке, – он сделал паузу, подумал немного. – Много лет назад, лет пятьдесят, наверное, посадили мы эту яблоню. Видала она нас всякими: и молодыми родителями, и теперь вот стариками... Была она тонким деревцем, когда родились наши дети, а, когда пошли внуки, стала сухая и скрюченная. О, она всё, всё, помнит! Да как и все деревья, конечно... Но особенно помнит Веру, –  он снова замолчал, откашлялся, видно, сдерживая слёзы. – Вот мы и говорим об ней. С кем же ещё – если не с ней, старой подругой?».

Я стояла, совершенно растерянная и не знавшая, что сказать. Может, дед мой и был чудаком, но почему-то я ему верила и почему-то мне больше не хотелось его расспрашивать.

– Пойдём чай пить! – предложила я дедушке, и уходя из сада, обернулась, взглянула на яблоню ещё раз. Она стояла, как и всегда, слегка покачиваясь, но было в ней теперь что-то особенное, родное.

Дедушка мой давно уже умер, а его любимый дикий лук так и растёт за огородом, и яблоня всё стоит, только плодов уже не даёт. Листья её жухлые, пожелтевшие; ветки сухие и болезненные. Сад наш зарос, и редко бываем мы здесь с сестрой, но когда приезжаем, то я обязательно пробираюсь сквозь дебри крапивы к Ней и спрашиваю шёпотом: «А помнишь дедушку?».