Керинис в Бельведере

На следующее утро в девять в кабинете Нильсена раздался голос дежурного телефониста.

– Вас кто-то спрашивает, но не желает назвать свое имя. Напоминает вам о квартире старой госпожи на улице Променад, 5а. Там вы должны были встретиться, он пришел, говорит, в вашу комнату несколько минут спустя после вашего бегства, но вас уже не застал.

Слова телефониста были совершенно ясны: «Позвонил человек с улицы Променад, 5а. Да, в самом деле, для него это был последний шанс встретиться с Нильсеном, а если бы они встретились, этот нынешний телефонный вызов был бы излишним. Керинис пробился таки на бельведерский телефон. Да, все-таки этот мир полон неожиданностей, но чтобы Керинис позвонил ему по телефону в Бельведер, это даже при самой буйной фантазии невозможно было представить».

– Алло, алло, – повторил телефонист, – вы меня слышите, с вами хочет говорить неизвестная личность, не желающая представиться.

– Да, слышу, соедините меня, пожалуйста! Алло, прошу!

– Керинис.

– Кто?

– Подполковник Керинис!

– Да, прошу вас, что угодно?

– Я хотел бы вас увидеть.

– Как?

– Увидеть вас, поговорить.

– Мне говорить с вами? О, милостивый государь, это остроумно.

– Остроумно или нет, но это так.

– Значит, поговорить. Но где, милостивый государь?

– Если хотите, то прямо в Бельведере!

– О, было бы удобнее в отеле «Савой»!

– Не понимаю.

– В отеле «Савой», там, говорю, было бы удобнее. Поговорим в отеле «Савой», спасибо за вашу bo;te ; musique (1), она могла бы стать темой нашей беседы.

– Каким образом?

– Извольте! Помните те новые желтые ботинки «Фьяменго» с будильником, которые вы мне подарили?

– Да, это мне известно из газет. Сожалею, но ваши предположения неверны, это не моих рук дело, то есть если кто то имеет в виду авторское право данной идеи, то я здесь ни при чем, здесь copyright bу Bellonen (2).

– А это глупое распоряжение из Бурегарда о вашем розыске? Это тоже не ваших рук дело? Вы думаете, что кругом одни глупцы? Не знаю, есть ли на свете идиоты, верящие в подобные трюки, заимствованные из банальных детективных романов.

– Нет, и это, к сожалению, не моих рук дело. Признаюсь, я прибыл согласно распоряжению, это правда, и это как раз то, о чем я хотел бы поговорить серьезно, а не так, из телефонной будки. Когда вы можете меня принять?

– Не люблю скандалов!

Пауза.

– Алло, вы меня слышали, я говорю, что не люблю скандалов!

– Понимаю, милостивый государь! А вы кому-нибудь сообщили, что меня видели?

– Я бы вам не признался, если бы и сделал это.

– Ясно.

– Так зачем вы меня спрашиваете?

– На нервной почве, естественно. Милостивый государь, могу ли я рассчитывать на ваш salvus conduсtus (3)?

Пауза.

– Алло, доктор, вы меня слышали, могу ли я рассчитывать на ваш salvus conduсtus?

– К чему такие формальности? Рискуйте, если считаете нужным, дело ваше!

– Пожалуйста, где, когда?

Пауза.

– Алло, когда, где, пожалуйста, я жду!

– Здесь, в Бельведере! Слушайте меня, вас обыщут, полагаю, это оправдано, учитывая обстоятельства нашей встречи. Не знаю, улавливаете ли вы мою мысль? Мне отвратительны скандалы!

– Значит, приду! Пожалуйста, когда, как?

– Явитесь в девять на главный вход с паролем: Променад, 5а!

– Променад, 5а?

– Вы же сами указали на Променад как на место нашей последней несостоявшейся встречи. Зачем вам понадобилась смерть старой госпожи?

– Ее просто оставили силы, vitium cordis (4).

– Благодаря вашей самаритянской любви, конечно, но в календаре наших несостоявшихся рандеву имеется еще одно, то, что у Доминика, помните?

– Это был Георгис, доктор! Если хотите знать, с самого начала я считал, что ваш случай нельзя снять с повестки дня оружием, об этом имеются письменные свидетельства.

– О, вы весьма великодушны!

– Великодушен или нет, но это так, и об этом, думаю, мы поговорим. Что же касается меня, то я мог бы выполнить распоряжение, а вот, видите, не выполнил – а ведь есть в этом что-то, продиктованное моей инициативой!

– О, действительно, исключительно благодаря вашей симпатии я все еще жив, а теперь, если не имеете ничего против, завтра в девять, Променад, 5а, на главном входе.

– Ясно, до свидания!

Было слышно, как на другом конце провода щелкнул телефонный аппарат. Нильсен после небольшой паузы опустил черную лакированную раковину телефонной трубки на каучуковую вилку. Голос Кериниса растаял, пропал, как наваждение.

«Удивительно! Керинис в Бельведере? Совершенно фантастический вариант!»

Вспотевшие пальцы Нильсена прилипли к пластмассе, он взял платок, чтобы вытереть руки, и, принюхавшись к влажной ладони, ощутил дурманящий, острый запах какого-то необычайно сильного дезинфицирующего средства. И ладонь, и пальцы, и вся рука отдавали чем то скользко-липким, будто болотными гнилыми цветами или лизолом в больничных коридорах.

– Чем, черт возьми, воняют ваши телефоны? – спросил он слугу, явившегося на зов нильсеновского звонка.

– Не знаю, господин доктор, это какой то вид дезинфицирующего раствора, которым господа профессора из медицинской клиники дезинфицируют все наши аппараты в Бельведере каждую вторую неделю.

– Ничего не понимаю, странно, раньше я этого никогда не замечал! Зачем эти глупости?

– По всей видимости, руки у вас были влажные, а когда они сухие, тогда ничего. Не знаю, так надо, наверное… Телефоны у нас были отравлены.

– Телефоны? Отравлены?

– Заражены или отравлены, в этом нет никакого сомнения, клинический анализ показал, что они опасны для здоровья, как черная оспа или туберкулез, и теперь вот их лакируют два раза в месяц карболовой смесью в качестве противоядия, да что я понимаю в этом!

Нильсен снова взял в руку телефонную трубку, глубоко вдохнув запах грязной, неприглядной амбулатории или заплесневевших тряпок. «Это не диоксид и не карболка! Никогда ему не приходило в голову, что можно отравить при помощи телефонной трубки. Что за извращенные методы, удивительно…

А Керинис, если придет, если действительно придет, может распрощаться со своей карьерой, и это было бы бессмысленно и глупо. Хватит ли у него дерзости явиться сюда? И к чему эта игра? Нет сомнения, это трюк, он хочет его заманить в ловушку, а на самом деле сам лезет на крючок, и неужели не логичнее покончить с ним здесь навсегда? Ведь положение нешуточное, решается вопрос жизни и смерти. Как это сказал старый генерал: “Единственное назначение войны – смерть врага”. И к каким только средствам не прибегают для уничтожения врага – даже отравляют телефоны».
Он снова позвонил телефонисту, принюхиваясь к трубке, как собака, взявшая след на темной тропке.

– Пожалуйста, дайте мне Рейкьявиса. По личному делу.

– Извольте, – в ту же секунду откликнулся телефонист, соединив его с министром полиции.

– Здравствуйте, Нильсен, доброе утро! С каким делом так рано? Как «бельведерский узник» провел ночь?

– Хорошо, благодарю вас, доктор, вы всегда так любезны, благодарю вас! У меня есть одна деликатная просьба!

– О, извольте, очень рад, если могу быть полезным! А в чем дело?

– Мне позвонил один человек из Бурегарда!

– Ого! Как так из Бурегарда?

– Мне позвонил один человек из Бурегарда.

– Да, да, слушаю, один человек из Бурегарда позвонил, слушаю, да, интересно. А человек надежный?

– В том-то и дело – человек сомнительный, и поэтому прошу вас, можете ли вы дать мне завтра в качестве ассистентов несколько ваших опытных людей, которые бы перед встречей обыскали моего гостя, на всякий случай, и одновременно находились бы у меня под рукой?

– Пожалуйста, вы сами превосходно знаете, что надо делать. Как вам будет угодно. Пошлю к вам несколько опытных. Сколько, полагаете, троих или лучше четверых? Когда желаете и где?

– Пусть завтра явятся ко мне в Бельведер около восьми. Я хотел бы с ними договориться обо всех деталях.

На следующее утро в девять часов двадцать минут вошел один из опытных представителей уголовной полиции Рейкьявиса и доложил, что господин с паролем «Променад, 5а» появился на главном входе точно в девять, его, как было условлено, обыскали, он без оружия, ждет в салоне в присутствии охраны согласно договоренности. Охрана под командованием своего шефа остается в салоне на случай необходимости, а Нильсену, если потребуется, стоит только нажать эту маленькую кнопку из белой кости под бронзовой Дианой на столе. Все сигналы исправны и действуют нормально.

Вошел Керинис. Статный, с седеющими волосами, в отличной форме на исходе пятого десятка, бледный, может быть, даже чересчур бледный, но внешне спокойный и собранный. Почувствовав, что во взгляде Нильсена не так уж много теплоты, Керинис гибко, как фехтовальщик, в тот же момент попытался ответной квинтой повернуть поединок в свою пользу.

– Вот я и пришел, и полагаю, что вся эта процедура была излишней! Все-таки среди людей существуют некоторые приличия, не было нужды раздевать меня догола, заставлять даже трусы снимать перед этими вашими господами, такого я не ожидал. Раз я дал слово, вы могли бы мне поверить.

«Не хватало еще, чтобы этот здесь читал мне лекцию о морали, – Нильсен залился краской стыда и бешенства из за собственной глупости. Подумал: – Было бы куда разумнее снять с себя эту обузу, чтобы сейчас не оказаться в ситуации, когда надо извиняться перед этим рыцарем, что не поверил ему на слово».

– Мог бы вам поверить, а вот – нет, не верю! Извольте вспомнить, Керинис, глупую стрельбу на премьере Балтика, ботинки в отеле «Савой», печенье в «Англетере», старую госпожу Галлен и так далее, и так далее. Чему здесь верить?

– Я не знаю ни о какой премьере. Простите, здесь действует несколько групп, а что касается людей Беллониса, то вы ошибаетесь, если думаете, что пользуетесь их симпатией. Не лгать я приехал. В противном случае я бы не появился здесь, ведь это же, по крайней мере, логично.

– Ну, хорошо, хорошо, в чем дело?

– Буду краток. Однако можно ли мне сесть?

– Прошу, – Нильсен указал Керинису на кресло, а сам, как продавец, обслуживающий покупателей за прилавком, остался стоять за своим письменным столом.

– Можно закурить?

– Извольте.

Керинис сел, нервно закурил сигарету и тут же утонул в облаке дыма. Слышалось усталое тиканье старинных английских часов.

– Итак, – прервал Нильсен монотонное, будто на театральной сцене устроенное тиканье, по прежнему оставаясь в напряженной позе за грудой книг и бумаг, на том же месте, неподвижный, как надгробный камень, – вы явились, вы здесь, и что дальше? Ваш шеф, надеюсь, послал вас на экскурсию в Блатвию не только для того, чтобы вы оказали мне честь своим посещением исключительно ради вежливости?

Керинис нервно, одним движением загасил сигарету, грубо смяв ее в пепельнице, и, приблизившись к Нильсену с опущенным взглядом, взял со стола одну книгу, осмотрел ее лакированный переплет и положил на место.

– Да, я приехал, да, послали меня, конечно, послали со строго определенной задачей, и вот ведь что – я мог бы ее выполнить, если бы захотел, собственно, это, как мне кажется, технически сделать было несложно. К чему мне вам льстить, но я бы не сказал, что вы не предоставили мне достаточно шансов для этой цели, однако, вот, я не выполнил поручение.

– А опера, а «Савой», а «Англетер» и так далее?

– Пардон, в моей практике не было даже самой незначительной детали, не свидетельствующей о том, что она исполнена с абсолютной точностью, это, полагаю, вам известно, а то, что из печати можно было узнать об отеле «Савой», так это домысел, достойный банды Беллониса, а я вас еще вчера по телефону предупредил, что здесь одновременно действуют несколько групп.

– Не верю, что вы могли выполнить свою задачу, так как если бы могли, то убили бы меня. А ваши мотивы меня не интересуют, благодарю. Вот вчера, когда я вас увидел, знаете, о чем я подумал? «Смотри-ка, – сказал я себе, – это вор, который убивает людей за деньги, он приехал заработать на очередном убийстве, джентльмен, куда там». Помните нашу последнюю встречу в то сентябрьское утро, еще года не прошло, это было утро моего «Письма», тогда вы пригрозили мне вашими пистолетами, вашими саблями и вашими конями, что же вы теперь мне намереваетесь сказать интересного, вы же приехали убить меня, зачем ломать комедию?

Керинис подошел к окну, взгляд его остановился на роскошной короне распустившихся тюльпанов около фонтана на лужайке перед мраморными ступенями бельведерской террасы. Было слышно, как плещет фонтан и попискивают ласточки. Вернувшись к столу, он спокойно, с безропотной интонацией спросил Нильсена:

– Если вас решительно ничего не интересует из того, что я мог бы вам сказать, зачем вообще меня приняли? Могли бы точно так же мне отказать, и это было бы последовательнее, так как сейчас все выглядит как плохая шутка, и если я попал в западню, то тут уже не скажешь, что я лично ответственен за эту дурацкую ситуацию, в которой оказался.

– Прошу вас, увольте меня от всяких лекций, никакая это не шутка, это преступление! – вспыхнул Нильсен. – Я подумал, что подвернулся хороший случай попросить вас передать мой привет Пороховскому и обратить его внимание на то, что стрелка на его часах приближается к полуночи! У него не осталось даже пяти минут! Вот и все, Керинис, поэтому я согласился, чтобы вы пришли, только поэтому, понимаете?

– О чем вы только думаете, это знают все блитванские воробьи, – нервно парировал Керинис терцию Нильсена с секундным запозданием, почувствовав у сердца касание острого конца рапиры и очко в пользу противника. – В том-то и дело, это и является главным мотивом моего решения посоветоваться с вами – все мы знаем, что находимся в конце пути. Я говорю вам от имени группы надежных офицеров, мы в вас нуждаемся, и я прошу выслушать меня.

– Я не впервые в жизни разговариваю с высокопоставленным представителем элиты Пороховского, вы ошибаетесь, принимая меня за подобного воробья.

– Хотите, я вам представлю действительные доказательства?

– Сомневаюсь в существовании каких либо доказательств.

– А мое появление в Бельведере, разве это для вас не доказательство, неужели вы думаете, что я рисковал бы своей головой ради какой-то шутки?

– Сбрили бороду, замаскировались, спрятались за двадцатью с половиной диоптриями и сейчас тут ловите меня на крючок своим дурацким «заговором»?

– Да, да, пусть будет так, но все-таки, доктор, один ваш жест может стоить мне головы, потому что этот блатвийский шантаж, думаю, вовсе никакая не комедия, будем же людьми!

– Так, теперь вы уже дошли до того, что вербуете меня для участия в заговоре против Пороховского?

– Думайте, как хотите, считайте, будто я ничего вам не сказал, но, извольте, я намеревался передать вам некоторые свидетельства, которые вам и вашей компании могли бы послужить достоверными доказательствами!

– Документы из ваших рук о делах Бурегарда априори лишены какой-либо достоверности.

– Так, а в чем, спрашиваю вас, в каких делах Бурегарда вы были бы более достоверным свидетелем, чем, например, все мы, решившиеся приступить к немедленным действиям? Это ваше «Письмо», например, чистая абстракция в сравнении с нашим досье, наше досье имеет совершенно иной специфический вес!

– Несомненно, доказательство из первых рук, но специфический вес ваших доказательств одновременно и специфическое свидетельство о ваших виселицах! Повторяю, я не верю ни одному вашему слову, и вот вам мой единственный совет – сегодня же убирайтесь из Блатвии! Даю вам срок двенадцать часов. До этого момента я еще никому не сказал ни слова, понимаете меня, но сегодня вечером в девять часов я оповещу министра полиции, что вы находитесь в Вайда-Хуннене. Идите, прошу вас, к Доминику, в оперу, в отель «Савой» – там вся специфика ваших документов. Будто вы не убили бы меня как собаку, если бы схватили у Галлен.
Будто вы потом не придушили старуху, совершенно невиновную.

– Даю вам слово, что вы неправы относительно Доминика. Конечно, если бы я вас схватил у Галлен, то вам бы пришлось несладко. Но когда это было? Много воды унесла с тех пор Ильменга. И если есть в вас еще хотя бы унция разума для оценки действительности, то прошу вас, выслушайте меня, я говорю вам не от своего имени, а от имени группы офицеров, вы нам нужны, у нас никого нет, кроме вас, все мы пришли к непоколебимому убеждению, что Пороховский ведет Блитву к пропасти!

– У меня нет времени для наивных глупостей, – резко оборвал Кериниса Нильсен. – Я сказал вам, передайте привет вашему шефу, благодарю и прощайте. Сейчас девять тридцать утра, у вас еще есть время, в девять тридцать вечера ваш salvus conductus отменяется, понятно?

– Понятно!

– Хорошо, что вам еще надо?

– Если позволите, прошу вас, я еще кое-что сказал бы на прощание!

– Прошу!

– Речь о вашей проблеме интимного характера. Мне неприятно, но, думаю, следует сказать в интересах нашего общего дела – это касается ваших отношений с неврологом доктором Рассмусеном.

– Не понимаю, с какой стати в игру вплетается и доктор Рассмусен?

– Вы разговариваете с этим идиотом (простите, но он идиот) о некоторых своих интимных проблемах, а у него, сущей обезьяны, есть сын, балбес и футурист, и вот этот мальчишка распространяет все отцовские психоаналитические заключения в богемных кругах. Таким путем письменные медицинские заключения попали в руки политической полиции, что, полагаю, не доставит вам большого удовольствия, ведь речь идет об исследованиях интимного характера, о так называемом психогенетическом анализе нравственных кризисов политического эмигранта такого ранга, как, например, вы, готовящийся к важной исторической миссии.

– А откуда это вам известно?

– Я здесь не первый день нахожусь. Когда какой-то пациент консультируется у невропатолога, то этот факт может принять в провинциальной среде непредсказуемый характер. Если вас интересует, пожалуйста, подобные записи о вашей шизоидной личности циркулируют по Вайда-Хуннену. Никому, а тем более вам, нет смысла ставить себя на посмешище перед этими господами. Не забывайте, что вы для нас значите!

В почтовом конверте Керинис положил перед Нильсеном две отпечатанных на машинке копии психотерапевтического заключения профессора Рассмусена о наличии некоторых психопатических симптомов у его пациента, доктора Нильса Нильсена.

Вытащив из конверта целую пачку шуршащих бумаг, Нильсен бегло просмотрел их и швырнул на гору книг. Впечатление было неприятное. «Вот они, результаты того, что человек вопреки своим наилучшим убеждениям якшается с этими болванами с университетских кафедр, состоящими на службе у полиции».

Ни в чем он не «исповедовался» перед старым профессором, но откровенно описал ему несколько интимных сцен из своего детства, как ассоциацию с некоторыми, столь же интимными и деликатными признаниями старого, на вид приятного и внушающего доверие господина. Так всегда было, компания в белых халатах болтлива, как сорочья стая. Нильсен вспомнил множество пикантных историй по поводу интимных тайн многочисленных известных и неизвестных пациентов, о которых наслышался еще от своих знакомых медиков. «А сейчас стоит тут перед ним этот неприятный человек, этот наемный убийца, криминальная морда, и представляется ему в роли сочувствующего и даже выражает какую то солидарность и сожаление. В самом деле, ужасно глупо!»

– Благодарю вас! Вижу – совершенно маразматическая схема, чистая фикция, абсолютная глупость.

– Я с этим согласен, доктор, но когда тот лоботряс болтает по кофейням, что у вас наступил «моральный кризис из за какой то мертвой генеральши», то получается, что здесь не только предположения – tire раr les cheveux (5), не так ли? И вот еще, на прощание. Все сказанное вам Георгисом о Михельсон было истинной правдой!

– Шли бы вы подальше! Довели женщину до самоубийства, а теперь посмертно ее позорите, я только потом догадался, что мои черновики украдены из моей квартиры.

– О Георгисе вы и сами знаете, что он пьяница и параноик, знаете, чем он занимался, но то, что он говорил вам о Михельсон, было стопроцентной, полной истиной, и если вас интересует, могу вам передать все досье генеральши, из которого следует, что она была личным агентом Пороховского, и своего шефа она информировала постоянно и последовательно обо всем, что имело какую либо связь с вами или с лицами из вашего окружения.

– А откуда это у вас?

– Из архива Пороховского.

Поникнув, Нильсен потерялся в сплетениях арабесок огромного персидского ковра под своими ногами. Наступила пауза, слышалось тиканье старинных английских часов.

– Думаю, мне пора идти, доктор, – прервал Керинис молчание.

Нильсен вырвался из мрачных глубин, оглядел вокруг всю комнату от открытого окна, английских часов и до этого человека перед собой, который прощается и хочет уйти, и наконец вернулся к действительности.

– Ах да, пожалуйста.

– Я сказал, что могу предоставить в ваше распоряжение досье генеральши, относящееся, кстати, к тому времени, когда она поддерживала интимнейшую связь с вами, точно от Рождества прошлого года, когда вы были с ней в первой поездке в Коромандии, и вплоть до вашего «Письма».

Снова заблудившись на необозримых фантастических полянах персидских ковров, Нильсен не ответил ни слова.

– Итак, доктор?

– Откуда у вас это досье?

– Я же сказал, от Пороховского!

– А донесения написаны ее собственной рукой?

– Написаны ее собственной рукой.

– Если так, пошлите мне его, это ваше досье!

– А потом вам снова позвонить?

– Не знаю. В любом случае жду досье.

Нильсен вяло позвонил. Появился один из опытных работников уголовной полиции.

– Пожалуйста, проводите господина.

1. Музыкальная шкатулка (фр.).
2. Авторское право Беллонена (англ.).
3. Гарантия свободного прохода и защиты (лат.).
4. Сердечная недостаточность (лат.).
5. Притянуто за волосы, то есть неестественно, искусственно (фр.).