Словесный эксперимент

Пока утомлённый полуденным зноем разум тщетно пытался высечь из кремня скудной человеческой фантазии хотя бы искру оригинального сюжета, перебирая в памяти погрязшие в пыли, заезженные клавиши предсказуемых литературных драм, сама жизнь, иронично ухмыляясь над немощью любого сочинительства, внезапно обрушила на мой город, прямо на его безумную мостовую, раскалённую полифоническую симфонию хаоса, в которой из окна консерватории с треском вылетела старая скрипка, приземлившись точно в тележку изумлённого торговца благоухающими розами, слепой настройщик пианино на лету поймал за хвост сорвавшегося с карниза золотого павлина, а из раскрывшихся дверей притормозившего такси, звонко смеясь, шагнула в залитом солнцем подвенечном платье та самая женщина, которую наш бродяга-философ только вчера мысленно начертал в неоконченной главе своего романа, навсегда и бесповоротно доказав, что сухие чернила вымысла — лишь блёклая пыль перед грандиозным, дышащим, избыточным и абсолютно невозможным полотном, которое ежеминутно разворачивает перед нами непредсказуемая явь жизни.

И в то мгновение, когда раненое эхо лопнувших скрипичных струн ещё вибрировало над притихшей мостовой, причудливо переплетаясь с пьянящим, тяжёлым ароматом раздавленных лепестков и триумфальным смехом очаровательной беглянки, наш безмолвный репортёр, уронив бесполезное перо в дорожную пыль, беспомощно наблюдал, как рушатся возведённые им барьеры строгой логики и выверенной книжной дисциплины, уступая место этому стихийному, дышащему карнавалу, где каждая вылетевшая страница, где золото павлиньих перьев, ослепительный блеск подвенечного шёлка и обломки его собственного неудавшегося замысла сливались в единый, оглушительный аккорд живого бытия, навсегда доказывая, что величайшие романы пишутся не чернилами на бумаге, а безумными шагами по раскалённому солнцем асфальту.

И вот, когда предвечерние тени удлинили силуэты разбросанных по мостовой роз, а слепой настройщик бережно прижал к груди затихшую птицу, словно драгоценный, чудом обретённый инструмент, наш обновившийся мастер, окончательно разорвав путы сухой бумажной дисциплины, сделал тот самый первый, решительный шаг навстречу сияющей улыбке своей стихийной музы, чтобы без остатка раствориться в этой грандиозной, не поддающейся никаким партитурам полифонии бытия, где каждый вдох — новая строчка, каждый стук сердца — безупречный такт, а сама жизнь, свободная и победоносная, звучит как вечный, нескончаемый финал, не нуждающийся в авторах.

Пока степенный, закованный в гранит собственной безупречной аккуратности смотритель старинного архива тщетно пытался каталогизировать поблекшие от времени, пахнущие сухой лавандой и канцелярским клеем журналы, стремясь подчинить буйную историю человеческих страстей строгой логике алфавитного порядка, сам город, согретый ленивым вечерним солнцем, внезапно взорвался ослепительным, барочным карнавалом чистейшей случайности.

Наш испуганный архивариус, выронив из неслушающихся пальцев тяжёлый инвентарный фолиант прямо в лужу пролитых синих чернил, беспомощно смотрел, как на его глазах рушатся мёртвые геометрические конструкции, уступая место живому, дышащему, абсолютно не поддающемуся учёту хаосу бытия, где каждая страница — новая строчка, каждый удар напуганного сердца — безупречный такт, а сама жизнь, свободная, порочная и победоносная, звучит как вечный, не нуждающийся в судьях финал.

Было настоящим удовольствием дирижировать этим текстовым оркестром и ткать бесконечные периоды.
Это был безумный литературный эксперимент со словесными формами.


Утомлённый изнуряющим зноем разум тщетно пытался высечь из кремня скудной человеческой фантазии хотя бы искру оригинального сюжета, перебирая в памяти погрязшие в пыли, заезженные клавиши предсказуемых литературных драм, в то время как степенный, закованный в гранит собственной безупречной аккуратности смотритель старинного архива стремился подчинить буйную историю человеческих страстей строгой логике алфавитного порядка, каталогизируя поблекшие от времени, пахнущие сухой лавандой и канцелярским клеем журналы, — сама жизнь, иронично ухмыляясь над немощью любого сочинительства, внезапно обрушила на город, прямо на его безумную мостовую, согретую ленивым вечерним солнцем, раскалённую полифоническую симфонию хаоса и ослепительный барочный карнавал чистейшей случайности, в котором из окна консерватории с треском вылетела старая скрипка, приземлившись точно в тележку изумлённого торговца благоухающими розами, слепой настройщик пианино на лету поймал за хвост сорвавшегося с карниза золотого павлина, а из раскрывшихся дверей притормозившего такси, звонко смеясь, шагнула, окутанная светом подвенечного шёлка, та самая женщина, которую наш бродяга-философ только вчера мысленно начертал в неоконченной главе своего романа, — и в то самое мгновение, когда раненое эхо лопнувших скрипичных струн ещё вибрировало над притихшей мостовой, причудливо переплетаясь с пьянящим, тяжёлым ароматом раздавленных лепестков и триумфальным смехом очаровательной беглянки, наш безмолвный художник и испуганный архивариус, уронив бесполезное перо в дорожную пыль и выпустив из неслушающихся пальцев тяжёлый инвентарный фолиант прямо в лужу пролитых синих чернил, беспомощно наблюдали, как на их глазах рушатся возведённые ими барьеры строгой логики, выверенной книжной дисциплины и мёртвых геометрических конструкций, уступая место этому стихийному, дышащему, вовсе не поддающемуся учёту хаосу, где каждая вылетевшая страница, золото павлиньих перьев, ослепительный блеск подвенечного шёлка и обломки их собственного неудавшегося замысла сливались в единый, оглушительный аккорд живого бытия, навсегда доказывая, что сухие чернила вымысла — лишь блёклая пыль перед грандиозным, избыточным и абсолютно невозможным полотном непредсказуемой яви, так что теперь, когда предвечерние тени наконец удлинили силуэты разбросанных по мостовой роз, а слепой настройщик бережно прижал к груди затихшую птицу, словно драгоценный, чудом обретённый инструмент, наш обновившийся мастер, окончательно разорвав путы сухой бумажной дисциплины, сделал тот самый первый, решительный шаг навстречу сияющей улыбке своей стихийной музы, чтобы без остатка раствориться в этой грандиозной, не поддающейся никаким партитурам полифонии бытия, где каждый вдох — новая строчка, каждый удар ликующего сердца — безупречный такт, а сама жизнь, свободная, порочная и победоносная, звучит как вечный, ликующий финал, не нуждающийся ни в авторах, ни в судьях.