Так пахнет весна или Мой экзоскелет

— Вероятность необратимого паралича после удаления экзоскелета составляет 49,8%. Я закрыл экран. Через три дня операция.

Мне было всего пять, когда это произошло. Шел две тысячи тридцать первый год. Я лежал в кресле, положив ноги на подоконник девятого этажа, и читал детскую книжку. Просто книжку с картинками. Я не знаю, кто это сделал и зачем, а если бы и знал, то моих сил не хватило бы, чтобы изменить неизбежное. Окно было открыто, чьи-то руки схватили меня со спины и вытолкнули наружу.

Я не кричал, потому что тогда еще не знал, что могу умереть, но мне было очень страшно, пока я падал и смотрел, как земля приближается ко мне. Я упал на ветки дерева и, благодаря своему незначительному весу, выжил. Точнее, выжил благодаря тому, что на мне решили испытать новейшую модель экзоскелета — без него моей жизни пришел бы конец. Раздробленные кости, сломанный позвоночник, многочисленные ушибы внутренних органов, разрыв селезенки, травма черепа — без него я бы неминуемо умер.

За двадцать лет экзоскелет стал со мной одним целым: он поддерживал кости, а встроенный искусственный интеллект контролировал движения и помогал работе мозга. Тогда, в детстве, потребовалось три года реабилитации и адаптации, чтобы научиться им пользоваться. Когда я пошел в школу, никто не знал об экзоскелете. Я выглядел как обычный ребенок, но не был им. Экзоскелет рос вместе со мной, и я не мог представить себе жизни без него.

Я был самым сильным, самым умным, самым энергичным. Но я знал, что не такой, как все, и не мог ни с кем этим поделиться. Некоторые сторонились меня. Некоторые боялись. Другие хотели со мной дружить. Но я был один, ведь никто не мог узнать и понять, что я пережил.

Я осознал, что со мной что-то не так еще в семь лет. Мы с классом поехали на море, а вечером вышли смотреть на закат. Мальчики прыгали, девочки показывали руками и улыбались, все фотографировались, а учитель заплакала. Но я ничего не чувствовал. Я просто стоял, не понимая, что здесь делаю и почему мы не уходим.

Тогда я не знал, почему так происходит. Я смотрел на счастье окружавших меня детей и тоже хотел быть счастливым: смеяться, радоваться мелочам, чего-то желать, над чем-то плакать, дружить и влюбляться. Я стеснялся других детей, потому что сам был другим. Как будто меня вообще здесь не было. Как будто меня вообще не существовало. Все они были нормальными, а я... Шутки казались мне несмешными, я не слушал музыку, не понимал красоты вокруг, когда все ею восхищались, не испытывал привязанностей.

Оказалось, таковы были побочные эффекты работы экзоскелета. Пока он был встроен в мой мозг, я не мог чувствовать, потому что его алгоритмы подавляли лимбическую систему. Тогда, после падения, это было необходимой мерой, чтобы выжить. А теперь я нестерпимо хотел испытывать эмоции. Хотел понять, каково это — любить или любоваться солнцем. Узнать, что я почувствую, когда услышу пение птиц или возьму на руки своего кота. Я хотел увидеть звезды и смотреть на проплывающие облака.

Да, если я сниму экзоскелет и останусь инвалидом, я смогу почувствовать всё это, но больше никогда не смогу пробежать по полю или залезть на дерево. А еще экзоскелет позволял не думать о том, кто со мной всё это сделал. Я знал, что этот человек существует, но не мог понять и вспомнить, кто он. Не чувствовал боли от совершенного им злодеяния.

И вот теперь я должен был решить: снять экзоскелет или продолжать жить с ним дальше. Потому что через пару лет его уже нельзя будет удалить без риска для жизни. Я хотел взвесить все риски, понять все «за» и «против». Технология не позволяла встроить экзоскелет в организм во второй раз. Выбор должен был стать окончательным.

Эти размышления привели меня в кресло психотерапевта: я хотел понять, чего именно жду от будущего. Терапия строилась по известной схеме и включала в себя общение с искусственным интеллектом с последующим обсуждением полученных данных с живым человеком. Через три месяца я понял, чего хочу на самом деле.

В конце курса ИИ спросил меня:
— Если после операции вы останетесь полностью парализованы, согласитесь ли вы всё равно снять экзоскелет?
И я ответил: — Да.

А психотерапевт поинтересовался:
— Если после удаления экзоскелета вы вспомните того, кто сделал это с вами, что вы будете делать?
Тогда я не знал, что на это ответить. Я не представлял, как можно чувствовать такую боль. Но впервые задумался, что однажды захочу его найти.

Я решил, что перед тем как снять экзоскелет, нужно в последний раз сделать всё то, что вскоре может стать недоступным. На мотоцикле я объехал все соседние города, поднялся в горы, переплыл реку и спустился по ней на каноэ. Я сделал множество фотографий, чтобы сохранить в памяти то, что делал, возможно, в последний раз. Так прошло полгода.

Когда во время своего путешествия я стоял на вершине горы и смотрел на небо, то подумал: «Если я останусь инвалидом, то больше никогда сюда не поднимусь». И внезапно испугался своего решения. Настолько ли я смел, каким хочу быть?

Больничные покои не вызвали у меня ужаса. Я с детства не боялся смерти, не боялся и того, что может случиться сейчас. Я принял решение и старался смотреть только вперед. В любом случае я смогу видеть небо, даже если не протяну к нему руки.

Двадцать четыре часа операции прошли под наркозом. Я погрузился в сон и видел, как бегу по лугу, а наверху сияют звезды. Мне казалось, что экзоскелет уже снят, а я чувствую свежесть вечернего воздуха и бескрайнее пространство вокруг. Вдруг сквозь черноту звездного неба пробились лучи солнца — оказалось, я открыл глаза в больничной палате. Я был один, голос не слушался. Я попробовал пошевелить руками и не смог. Я не чувствовал ног. Я попытался вдохнуть полной грудью... и уловил аромат весны.

«Так пахнет весна», — подумал я.

Слух стал различать трели за окном. Я не знал, что за птицы так поют, но вслушивался в каждый звук, и их голоса, казалось, касались самого сердца. Картина на стене. Кто ее нарисовал? Что за человек сумел так смешать краски, чтобы передать спокойствие моря и солнечные блики на воде? Колыхание белой шторы у больничной кровати. Что это? Хлопок? Какие неправильные нити у этой тонкой, струящейся ткани. Лучи солнца проникали сквозь стекло и скользили по полу из-за волнующихся за окном деревьев. Теперь я понял.

Я тут. Я чувствую. Я существую.

Я — не просто безупречная работа экзоскелета. Не алгоритм. Не выверенные движения. Не правильные ответы на вопросы.

Я впал в забытье и уснул. Снов не было, мне просто стало тихо и спокойно — как будто всё, к чему я шел, наконец свершилось. Как мне потом сказали, я проспал сутки. Никто не знал, что тогда, почти сразу после операции, я очнулся на некоторое время. Иначе наверняка нашелся бы человек, который сказал бы мне, что операция прошла успешно и всё будет хорошо.

А теперь я должен заново научиться бегать. Заново прочитать книги, чтобы почувствовать их глубину. Заново познакомиться с людьми...

Заново прожить жизнь.

Чтобы наконец стать собой.

И найти в себе силы посмотреть в глаза тому, кто все это сделал со мной.

31.05.2051