Субботний хаос с оркестром

Суббота наступила с характером.

С утра зарядил дождь — мелкий, въедливый, такой, что зонт не спасал, а только создавал иллюзию борьбы. К десяти часам у входа в ДК столпились люди с футлярами, чехлами, свёртками и одним совершенно загадочным предметом в мешке из-под картошки, который принёс Николай-бас и на вопросы не отвечал.

Петрович пришёл первым. Без инструмента — он пел голосом, а голос всегда при себе, это удобно.

Зато с термосом и бутербродами на весь коллектив, потому что, по его глубокому убеждению, музыку нельзя делать голодными людьми. Это он вычитал где-то или придумал сам — уже не помнил, но звучало убедительно.

К половине одиннадцатого все собрались.
Галина Михайловна стояла перед сценой и смотрела на то, что происходило, с выражением человека, который сам открыл ящик Пандоры и теперь вежливо наблюдает за последствиями.
Вася устанавливал баян на стуле и спорил с баяном о высоте.
Люда-сопрано протирала клавиши складного электропианино, которое принесла в чехле на колёсиках и которое оказалось неожиданно профессиональным инструментом — восемьдесят восемь клавиш, педали, несколько режимов звука.
— Люда, — сказал кто-то изумлённо, — откуда это у тебя?
— Из прошлой жизни, — ответила Люда загадочно и больше не объясняла.
Зинаида Петровна сидела в углу со скрипкой и тихо, почти беззвучно водила смычком по струнам — разогревалась и одновременно делала вид, что её здесь нет.
Николай-бас наконец вытащил инструмент из мешка.
Это была туба.
Огромная, блестящая, с характером крупного и самодостаточного животного. Она заняла столько пространства, что люди вокруг непроизвольно отодвинулись.
— Николай, — сказала Галина Михайловна медленно, — где вы её хранили?
— В кладовке, — сказал Николай.
— Двадцать лет?
— Двадцать три, — уточнил Николай с некоторой гордостью. — С тех пор как переехал. Жена хотела выбросить. Я не дал.
— Правильно сделали, — сказал Петрович одобрительно.
Жена Николая, которая пришла просто посмотреть и сидела в первом ряду, сделала выражение лица, означавшее, что она по-прежнему не уверена в правильности этого решения.

Ещё выяснилось следующее.
Тамара, меццо-сопрано, играла на укулеле. Маленькой, розовой, с наклейкой в виде фламинго на деке. Она достала её из сумки с видом человека, который ожидает насмешек и заранее к ним готов.
Насмешек не последовало. Все были слишком заняты собственными сюрпризами.
Рашид, который пел в хоре всего второй год и был самым молодым — сорок четыре года, по местным меркам почти юноша, — принёс электрогитару. Без усилителя, потому что усилитель не влез бы в автобус.
— Рашид, — сказал Петрович, глядя на гитару, — а это вписывается в наш формат?
— А какой у нас формат? — спросил Рашид резонно.
Петрович подумал.
— Хороший, — решил он.
И наконец — Галина Михайловна.
Она поставила на стул небольшой чёрный чехол, который принесла сама и молча поставила в угол, когда все рассаживались. Никто не спросил, потому что спрашивать у Галины Михайловны о личных вещах было как спрашивать у горы о настроении — теоретически можно, практически бессмысленно.
Но теперь она открыла чехол.
Флейта.
Старая, серебристая, с потёртостями на клапанах в тех местах, где пальцы ложились чаще всего.
Зал — то есть сцена, на которой сидели двенадцать человек с инструментами, — замолчал.
— Галина Михайловна, — сказал Петрович после паузы, — вы играете на флейте.
— Играла, — поправила она, собирая инструмент привычными движениями. — Сорок лет не брала.
— Почему?
Она подняла флейту, посмотрела сквозь неё на лампу под потолком — старая привычка проверять чистоту канала — и опустила.
— Потому что дирижёр не играет, — сказала она. — Дирижёр управляет.
— А сегодня? — спросила Зинаида Петровна тихо.
Галина Михайловна посмотрела на свой коллектив. На баян, тубу, электропианино, скрипку, укулеле, электрогитару без усилителя и на Петровича, который стоял среди всего этого с термосом и бутербродами и имел вид человека, абсолютно довольного жизнью.
— А сегодня, — сказала она, — я попробую вспомнить.

Первые полчаса были катастрофой.
Не в плохом смысле — просто в смысле полного отсутствия какого-либо порядка.
Все пробовали одновременно. Вася играл «Подмосковные вечера», Люда — что-то классическое, Рашид методично проверял струны, туба Николая издавала звуки, от которых в буфете на первом этаже, по слухам, задрожал стакан. Зинаида Петровна пиликала в своём углу, укулеле Тамары была почти не слышна, зато сама Тамара пела под неё — тихо, для себя, — и это было неожиданно красиво.
Петрович стоял посередине этого звукового хаоса и чувствовал что-то странное.
Что-то тёплое, немного нелепое и очень живое.
— Так, — сказала Галина Михайловна, и все замолчали. — Нам нужно что-то одно. Одна вещь, которую мы попробуем вместе.
— «Тёмную ночь», — немедленно сказал Петрович.
— Это ваша любимая, — заметила Галина Михайловна.
— Она всем нравится, — возразил Петрович. — Нина Аркадьевна с пятого этажа специально просила.
— Нина Аркадьевна здесь не присутствует.
— Она будет на концерте.
Галина Михайловна секунду смотрела на него.
— Хорошо. «Тёмная ночь».

Они пробовали шесть раз.

Первый раз — разобраться, кто где вступает.

Второй раз — выяснить, что туба в тихом месте звучит как артиллерийский залп, и попросить Николая играть вполсилы. Николай согласился, но «вполсилы» у него оказалось понятием относительным.

Третий раз — Зинаида Петровна запуталась в переходе и остановилась, и Петрович остановился вместе с ней, потому что почувствовал, что она растерялась, и не захотел оставлять её одну посередине песни. Это было не по правилам, но по-человечески.

Четвёртый раз — Галина Михайловна подняла флейту.

Первые несколько нот вышли неуверенными — сорок лет есть сорок лет, мышечная память возвращается не сразу, пальцы помнят, но удивляются. Потом — лучше. Потом флейта нашла своё место в звуке, тонкое и высокое, как ниточка над всем остальным.
Петрович пел и краем глаза смотрел на неё.
Галина Михайловна играла с закрытыми глазами.
Это было первый раз за двадцать три года, что он видел её с закрытыми глазами.

Пятый раз — почти хорошо.

Шестой раз — хорошо.

После репетиции они сидели на сцене прямо на полу — кто на чём, кто на чехле от баяна, кто на сложенном пиджаке — и ели бутерброды Петровича.
Инструменты стояли рядом, как участники, которым тоже надо отдохнуть.
— Галина Михайловна, — сказал Рашид, — а как это называется? То, что мы сейчас делаем?
— В каком смысле? — спросила она.
— Ну, мы не хор. Мы не оркестр. Мы... что?
Галина Михайловна подумала.
— Мы ансамбль, — сказала она.
Петрович поперхнулся бутербродом.
— Что? — сказал он.
— Ансамбль, Иван Степанович. От французского ensemble. «Вместе».
— Но я же... — начал Петрович.
— Я знаю, — сказала Галина Михайловна с интонацией, в которой при большом желании можно было расслышать что-то похожее на юмор. — Вы выступаете сами. Без ансамбля. Золотом и в гранит.
Она кивнула в сторону фойе, где висела табличка.
— Только вот незадача, Иван Степанович. — Она посмотрела на него прямо. — Ансамбль у вас всё-таки получился.
Петрович открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Васю с баяном. На Люду с пианино. На Николая с тубой. На Зинаиду Петровну, которая всё ещё держала скрипку, как будто боялась отпустить. На Галину Михайловну с флейтой на коленях.
— Ну, — сказал он наконец, — может, и получился.
Помолчал.
— Но табличку я не сниму.
- Я и не прошу, — сказала Галина Михайловна.

За окном дождь наконец перестал. Косой осенний свет лёг на сцену, на инструменты, на людей с бутербродами, на гранитную табличку в фойе, которую было видно через открытую дверь.
«Петрович Иван Степанович. Солист».
Под ней кто-то приклеил скотчем небольшой листок бумаги.
Мелким аккуратным почерком — почерком человека, привыкшего выводить ноты, — на нём было написано:
«И ансамбль».

Петрович увидел это последним.
Посмотрел на Галину Михайловну.
Та изучала потолок с независимым видом.
Петрович решил ничего не говорить.
Некоторые вещи лучше оставлять как есть.

     Продолжение http://proza.ru/2026/06/01/1833