Весна. Гастроли. Непредвиденные обстоятельства

Новая табличка появилась в декабре.
Феликс сделал её за три дня — быстро, по меркам гранитного производства, почти стремительно. Петрович потом спросил, почему так скоро. Феликс пожал плечами и сказал, что заказ был интересный. Для живого человека, с продолжением — это, по его словам, редкость и в каком-то смысле приятное разнообразие.
Табличку повесили рядом со старой. Старую снимать не стали.
Получилось два прямоугольника гранита, один под другим, как куплет и припев.
«Петрович Иван Степанович. Солист».
«Петрович Иван Степанович. Солист и участник ансамбля».
Тётя Валя, проходя мимо, остановилась и долго изучала конструкцию.
— Иван Степанович, — сказала она наконец, — вы первую-то зачем оставили?
— История, — объяснил Петрович.
— Чья?
— Моя, — сказал он. — Но немного общая.
Тётя Валя подумала и решила, что это звучит разумно, хотя и не вполне понятно. Взяла швабру и пошла дальше.

Зима прошла репетициями.
Они собирались по субботам — уже по привычке, уже без вопроса «зачем». Разучили несколько новых вещей, поспорили о репертуаре, помирились над бутербродами. Николай освоил более тихую динамику на тубе — относительно тихую, — и это было отмечено коллективом как творческий рост. Тамара добавила к укулеле пение, причём выяснилось, что голос у неё поставлен лучше, чем у половины хора, просто она никогда не пела громко, потому что никто не просил.
— Тамара, — сказал Петрович однажды, — почему ты в хоре, а не солистка?
Тамара пожала плечами.
— Меня не звали.
— Я зову.
— Куда?
Петрович обвёл рукой репетиционный зал.
— Сюда. Пой громче. Мы услышим.
Тамара засмеялась. Но на следующей репетиции запела громче.

В феврале позвонили из районной администрации.
Звонил некто Валентин Борисович — голос чиновный, бодрый, с интонацией человека, который сейчас скажет что-то хорошее и хочет, чтобы это оценили.
— Иван Степанович, — сказал он, — вас беспокоит культурный отдел администрации.
— Слушаю, — сказал Петрович.
— Мы посмотрели запись вашего концерта в ноябре. Очень, очень достойно. Самобытно. Есть такое слово — самобытно, вы понимаете, что я имею в виду?
— Примерно, — сказал Петрович осторожно, потому что когда чиновники говорят «самобытно» — это может означать что угодно.
— Мы хотим предложить вашему коллективу участие в областном фестивале народного творчества. В мае. Город Сосновск.
Петрович помолчал.
— Это далеко?
— Четыре часа на автобусе.
— Это гастроли?
— Ну, — Валентин Борисович слегка замялся, — в широком смысле — да.
— Мы подумаем, — сказал Петрович.
— Только недолго думайте. Заявки до первого марта.

На ближайшей субботе Петрович объявил новость.
Реакция была разнообразной.
Вася спросил, можно ли везти баян в багажном отделении автобуса.
Люда сказала, что у неё в мае нет отпуска, но она проверит, можно ли взять три дня за свой счёт.
Николай сказал, что туба в автобусе не поедет геометрически — она просто не влезет.
— Можно арендовать тубу на месте, — предложила Тамара.
— Я на чужой тубе не играю, — сказал Николай с достоинством человека, у которого есть принципы.
— Николай, — сказал Петрович, — ты двадцать три года в хоре пел и молчал про тубу. Теперь ты принципиальный?
— Теперь — да, — сказал Николай.
Зинаида Петровна спросила, есть ли в Сосновске хорошая больница — не для себя, просто интересно, на всякий случай.
Галина Михайловна сидела в стороне и слушала. Когда все высказались, она сказала:
— Едем.
— Галина Михайловна, — начала Люда, — но туба...
— Туба едет на багажной полке, — сказала Галина Михайловна. — Николай едет рядом с тубой. Это решаемо.
— Она не влезет на полку, — повторил Николай.
— Тогда купим тубе отдельное место, — сказала Галина Михайловна таким тоном, что было непонятно — шутит она или нет. — Всё. Едем. Подаём заявку.

Заявку подали первого марта.
В графе «название коллектива» возникла проблема.
— Мы хор «Родные берёзы», — сказала Галина Михайловна.
— Мы уже не только хор, — возразил Петрович.
— Формально — хор.
— Фактически — ансамбль.
— Ансамблю нужно название.
Они сидели над бланком заявки вдвоём — остальные разошлись, а эти двое остались, как обычно, потому что всегда оказывалось, что именно им надо что-то дообсудить.
— «Родные берёзы плюс», — предложил Петрович.
— Нет.
— «Берёзы и компания»?
— Иван Степанович.
— «Новые берёзы»?
— Мы не новые. Мы те же.
— «Те же берёзы, но с инструментами»?
Галина Михайловна посмотрела на него долгим взглядом.
— Вы это серьёзно предлагаете?
— Нет, — признал Петрович. — Но я уже не знаю что.
Они помолчали.
— А как вы назвали бы, — спросил Петрович, — если бы не нужно было думать о том, как это звучит?
Галина Михайловна посмотрела в окно. За окном был февраль — серый, бесснежный, усталый.
— «Вместе», — сказала она тихо. — Просто «Вместе».
Петрович посмотрел на бланк.
— Это же по-французски «ансамбль», — сказал он.
— Я знаю, — сказала Галина Михайловна.
Петрович написал в графе: «Ансамбль «Вместе» на базе хора «Родные берёзы»».
— Длинно, — сказала Галина Михайловна.
— Зато точно, — сказал Петрович.
Она ничего не ответила. Что само по себе было ответом.

Май наступил неожиданно тёплым.
Автобус был заказан на шесть утра, что Петрович считал негуманным, но с администрацией фестиваля не спорят.
В пять сорок пять у ДК уже стояли все — с сумками, чехлами, термосами. Вася держал баян в руках, потому что в багажное отделение тот всё-таки не поместился с нужной степенью безопасности. Тамара пришла с укулеле за спиной, как турист с гитарой.
Туба стояла отдельно.
Водитель автобуса — немолодой мужчина по имени Геннадий — вышел, посмотрел на тубу, потом на Николая, потом снова на тубу.
— Это едет? — спросил он.
— Едет, — сказал Николай.
— Куда?
— Со мной.
Геннадий почесал затылок. Открыл багажное отделение. Они с Николаем минут десять двигали тубу так и эдак, потом оказалось, что если положить её диагонально и убрать две чужие сумки в салон — влезает.
Чьи были сумки, выяснять не стали. Просто взяли в салон.
Галина Михайловна наблюдала за погрузкой с видом человека, привыкшего к тому, что простые вещи всегда оказываются сложными.

Четыре часа в автобусе прошли по-разному.
Первый час все молчали и смотрели в окна — утро, трасса, поля, ещё не совсем проснувшийся мир.
Второй час Вася достал телефон и стал слушать что-то в наушниках, беззвучно шевеля губами — репетировал про себя.
Третий час Николай уснул и захрапел с достоинством человека, чья совесть чиста. Тамара перебирала струны укулеле без звука — просто пальцами, по памяти. Зинаида Петровна читала книгу. Люда смотрела в окно и думала о чём-то своём, судя по лицу — не грустном, но серьёзном.
Петрович сидел рядом с Галиной Михайловной.
Так получилось — не специально. Просто все места разобрали, и осталось это.
Они ехали молча. За окном проплывали сосновые леса, деревни, одинокие церкви на холмах.
— Вы когда последний раз были на гастролях? — спросил Петрович.
— Это не гастроли. Это фестиваль.
— Валентин Борисович сказал «гастроли».
— Валентин Борисович говорит много чего.
Петрович подождал.
— В восемьдесят девятом, — сказала Галина Михайловна наконец. — Мы ездили в Ленинград. Ещё Ленинград. С другим хором, с другой жизнью. Я была... моложе.
— Как это было?
Она помолчала.
— Хорошо, — сказала она. — Страшно и хорошо. Как всё настоящее.
Петрович кивнул.
За окном пошёл лес — густой, майский, пронизанный светом.
— Галина Михайловна, — сказал Петрович, — можно я скажу кое-что?
— Вы всё равно скажете.
— Спасибо, — сказал он.
Она повернулась к нему.
— За что?
— За листочек на табличке. Тогда. «И ансамбль».
Галина Михайловна смотрела на него секунды три.
— Я не знаю, о чём вы говорите, — сказала она и отвернулась к окну.
Петрович улыбнулся.
— Конечно, — сказал он.

Сосновск оказался небольшим городом с претензией.
Претензия выражалась в отремонтированном центре, новой набережной и Дворце культуры с колоннами, которые были явно несоразмерны размеру города, но смотрелись с энтузиазмом.
Фестиваль занимал два дня. Коллективов было двадцать четыре — хоры, ансамбли, народные коллективы, один театр песни и один дуэт баяниста с балалаечником, которые приехали из деревни за триста километров и смотрели на всех с полным спокойствием людей, которым нечего доказывать.
Их поселили в гостинице «Сосна» — три звезды, завтрак включён, лифт работает через раз.
Николай сразу пошёл проверять, как туба пережила дорогу. Туба пережила хорошо.
Люда изучала программу фестиваля с видом стратега.
Вася нашёл в холле пианино — старое, гостиничное, расстроенное — и тихонько тронул клавиши. Пианино ответило добросовестно, хотя и не в строю.
Галина Михайловна пошла на встречу с организаторами.
Петрович сел в кресло в холле, достал термос и стал смотреть на людей.
Людей было много — разных, из разных городов, с разными инструментами и разными лицами. Но что-то общее было у всех. Что-то в том, как они держали футляры, как разговаривали, как смотрели на незнакомую сцену в конце холла — с любопытством и лёгкой тревогой, которая бывает только у тех, кто собирается что-то сделать по-настоящему.
Петрович подумал, что это хорошее место.

Они выступали на второй день, в три часа дня.
Утром была генеральная репетиция, на которой выяснилось, что акустика в зале другая — звук уходил вверх и там немного терялся, и Николаю пришлось снова договариваться с тубой о динамике.
Ещё выяснилось, что перед ними выступает хор из Сосновска — местные, домашние, публика их знает и любит. Это был, как выразился Вася, «неудобный порядок».
— Ничего страшного, — сказала Галина Михайловна.
— После любимчиков всегда сложнее, — настаивал Вася.
— Вася, — сказала Галина Михайловна, — мы не соревнуемся. Мы выступаем.
— А в чём разница?
— В соревновании важно быть лучше других. В выступлении важно быть собой.
Вася подумал.
— А если ты сам по себе лучше других?
— Тогда это приятный побочный эффект, — сказала Галина Михайловна.

Сосновский хор выступил хорошо.
Добротно, слаженно, с правильными улыбками в нужных местах. Публика хлопала тепло — по-домашнему, как хлопают своим.
Потом объявили «ансамбль «Вместе» на базе хора «Родные берёзы»» — длинно, ведущий слегка запнулся на середине, — и они вышли.
Петрович вышел первым.
Зал был незнакомый, чужой, равнодушный пока. Четыреста человек, которые их не знают и ничего не ждут.
Петрович встал у микрофона.
За ним устраивались свои — Вася с баяном, Люда за чужим концертным роялем, Николай с тубой, Тамара с укулеле, Зинаида Петровна — без скрипки, просто голосом, и Галина Михайловна с флейтой, которая встала чуть в стороне, как всегда — не в центре, но так, что центр был вокруг неё.
Петрович посмотрел в зал.
Четыреста незнакомых человек.
Он подумал о том, что год назад стоял у другого микрофона, в другом зале, и было страшно так, что хотелось вернуться на своё место — второй баритон справа, надёжно, привычно, неслышно.
Не вернулся.
— «Тёмная ночь», — сказал он в микрофон.
И запел.

После третьего куплета в зале стало тихо по-другому.
Не вежливо тихо. По-настоящему.
Петрович это почувствовал — как чувствуешь, когда разговор вдруг становится настоящим, когда люди перестают слушать и начинают слышать.
Флейта Галины Михайловны поднялась над всем остальным — тонко, высоко, как свет в финале.
Баян Васи держал всё вместе.
Туба Николая гудела внизу, как земля.
И голоса — хор за спиной Петровича, двадцать три года в каждом вдохе.
Когда всё закончилось, секунду было тихо.
Потом хлопнул кто-то один — в середине зала. За ним другой. Потом третий. Потом все.
Встала бабушка в четвёртом ряду — первой встала, потом ещё несколько человек, потом ещё.
Петрович стоял у микрофона и смотрел на это.
Он не ожидал.
Он правда не ожидал.

За кулисами Галина Михайловна убирала флейту в чехол.
Руки у неё были совершенно спокойные.
Петрович подошёл и встал рядом. Молча.
— Ну, — сказал он наконец.
— Ну, — согласилась она.
— Хорошо вышло.
— Да.
— Галина Михайловна.
— Что.
— Вы сегодня не дирижировали.
— Я заметила.
— Как это было?
Она застегнула чехол. Подумала.
— Странно, — сказала она. — Непривычно. — Пауза. — Хорошо.
Петрович кивнул.
Из зала доносились аплодисменты следующему коллективу.
— Иван Степанович, — сказала Галина Михайловна, — когда мы вернёмся домой, мне нужно вам кое-что сказать.
— Почему не сейчас?
— Потому что сейчас — фестиваль.
— А дома?
Она взяла чехол с флейтой и пошла к выходу.
— Дома, — сказала она, не оборачиваясь, — я скажу вам, что думаю о том, что произошло за этот год. Всё, что думаю. Честно.
Петрович смотрел ей вслед.
— Это много? — спросил он.
Она остановилась у двери.
— Достаточно, — сказала Галина Михайловна.
И вышла.
Петрович постоял секунду.
Потом достал телефон и написал Феликсу.
«Феликс, у меня будет ещё один заказ. Пока не знаю какой. Но думаю, скоро узнаю».
Феликс ответил через минуту, как всегда.
«Гранит никуда не денется».
Петрович улыбнулся и пошёл к своим.
За окном был май, Сосновск, чужой город, который за один день стал немного своим.
Как всё, что происходит по-настоящему.

     Продолжение http://proza.ru/2026/06/01/1858