Автор

Галина Михайловна писала по ночам.
Петрович об этом не знал — узнал случайно, когда позвонил в среду по какому-то репетиционному вопросу, а она ответила голосом человека, которого оторвали от важного. Не раздражённо — просто рассеянно, как бывает, когда мысль не хочет отпускать.
— Я не вовремя? — спросил Петрович.
— Нет, всё хорошо, — сказала она. — Я работаю.
— В половине одиннадцатого вечера?
Пауза.
— У музыки нет расписания, — сказала она и повесила трубку.
Петрович посмотрел на телефон.
Это звучало как цитата из чего-то. Или как то, что говорят, когда правда проще и её неловко произносить вслух — например: я не сплю уже третью ночь подряд и мне наконец есть зачем не спать.

На субботней репетиции она пришла с нотами.
Не с готовыми партитурами — с листами в клетку, исписанными от руки, со стрелками, зачёркиваниями, вопросительными знаками на полях. Некоторые фрагменты были обведены кружком, некоторые перечёркнуты крест-накрест — решительно, как перечёркивают то, что казалось важным, а оказалось лишним.
Она положила листы на пульт и посмотрела на коллектив.
— У меня есть кое-что, — сказала она. — Я хочу показать.
Хор молчал. Это было необычно — Галина Михайловна за двадцать три года никогда не приходила со своим материалом. Она работала с чужим — с народными песнями, с классикой, с современными авторами, чьи имена стояли на нотных обложках. Своё — не приносила.
— Это ваше? — спросила Люда осторожно.
— Моё, — сказала Галина Михайловна. — Пока черновик. Я хочу услышать.
Петрович смотрел на листы в клетку и думал о том, что это, наверное, не просто ноты. Это то, что лежало где-то внутри тридцать лет и ждало, пока кто-то некстати выйдет к микрофону и сдвинет что-то с места.
— Сыграйте, — сказал он.
Галина Михайловна посмотрела на него.
— Я покажу партии, — сказала она. — Пока только флейта и голос. Остальное — потом.
Она взяла флейту.

То, что она сыграла, было негромким.
Не тихим — именно негромким, как бывает с вещами, которые не нуждаются в том, чтобы их было слышно издалека. Мелодия начиналась просто — почти как вопрос, короткая фраза, которая не разрешалась сразу, а уходила куда-то вбок и там ждала.
Петрович слушал и чувствовал, что понимает, о чём это. Не словами — просто понимает, как понимаешь погоду по запаху воздуха, не глядя на небо.
Это было о том, что долго молчишь. И о том, что когда перестаёшь молчать — слова оказываются другими, чем ты думал. Лучше или хуже — не важно. Просто другими. Живыми.
Когда она опустила флейту, в зале была тишина.
— Ну, — сказала Галина Михайловна.
— Иван Степанович поёт, — сказал Вася.
Все посмотрели на Петровича.
— Я? — сказал Петрович.
— Это написано для баритона, — сказала Галина Михайловна. — Следовательно — вы.
— Там есть слова?
— Будут. — Она взяла листы. — Пока — только мелодия. Слова я ещё пишу.
— Вы пишете слова? — удивилась Тамара.
— Пытаюсь, — сказала Галина Михайловна с интонацией, в которой при желании можно было расслышать что-то похожее на неловкость.
— Галина Михайловна пишет стихи, — сказал Николай с видом человека, которого ничем уже не удивишь. — Нормально.
— Я не сказала, что стихи, — поправила она. — Я сказала — слова.
— В чём разница?
— Стихи — это когда красиво. Слова — это когда точно.
Николай подумал.
— А если и то, и другое?
— Тогда повезло, — сказала Галина Михайловна.

Слова появились через две недели.
Она принесла их в конверте — в обычном белом конверте, как будто собиралась отправить письмо. Протянула Петровичу молча, до репетиции, пока остальные ещё рассаживались.
Петрович открыл конверт.
Листок. Восемь строф. Написано от руки — тем же почерком, что и ноты, аккуратным и твёрдым, с одним зачёркнутым словом в пятой строфе и надписанным сверху другим.
Он читал медленно.
Это было о городе, который не меняется, пока ты не уходишь. О голосе, который есть, пока есть кто-то, кто слышит. О том, что второй баритон справа — это тоже место, и из него видно то, чего не видно из центра. О флейте в кладовке. О тубе в мешке из-под картошки. О гранитных табличках для живых людей.
Не прямо — всё это было не прямо. Но было.
Петрович дочитал. Сложил листок. Убрал в конверт.
— Галина Михайловна, — сказал он.
— Что.
— Это стихи.
— Я сказала — слова.
— Это стихи, — повторил он. — Хорошие.
Она смотрела в сторону.
— Там в пятой строфе зачёркнуто, — сказала она. — Я не уверена насчёт замены.
— Замена лучше, — сказал Петрович.
— Вы же не перечитывали пятую строфу отдельно.
— Я почувствовал.
Галина Михайловна наконец посмотрела на него.
— Иван Степанович, — сказала она, — вы иногда говорите вещи, которые невозможно проверить, но невозможно и опровергнуть.
— Это плохо?
— Это, — она чуть помолчала, — неудобно. Но я привыкаю.

Разучивали долго.
Не потому что было сложно технически — мелодия была написана так, что ложилась на голос естественно, как будто уже была там и просто ждала. Но именно поэтому — было сложно по-другому. Когда вещь написана точно под тебя, спрятаться в ней некуда. Каждая фраза — как зеркало, которое поднесли слишком близко.
Петрович несколько раз останавливался.
— Ещё раз, — говорил он.
— Что не так? — спрашивала Галина Михайловна.
— Не то. Не так. Не знаю как правильно, но это не так.
Она не торопила. Ждала.
На пятой репетиции Петрович пел третью строфу и вдруг понял — вот оно. Не голосом понял — чем-то глубже. Просто отпустил то, что держал, и фраза сама встала на место.
Галина Михайловна, стоявшая с флейтой в двух шагах, опустила инструмент и некоторое время смотрела на него.
— Вот, — сказала она тихо. — Вот это.
— Что это? — спросил Петрович.
— Это то, что я писала, — сказала она. — Именно это.

В июне к ним пришёл человек.
Просто пришёл на репетицию — позвонил заранее, вежливо попросил разрешения присутствовать. Представился: Аркадий Семёнович, руководитель культурного центра в областном городе. Невысокий, в очках, с блокнотом. Смотрел внимательно и ничего не говорил — только слушал и иногда что-то записывал.
После репетиции подошёл к Галине Михайловне.
— Это ваша вещь? — спросил он, кивнув на ноты.
— Моя.
— Вы раньше писали?
— Давно.
— Есть ещё?
— Пока — нет.
Аркадий Семёнович что-то записал.
— У нас в октябре фестиваль авторской музыки, — сказал он. — Новые имена. Мы ищем интересное. — Он посмотрел на неё поверх очков. — Вы не новое имя, конечно. Но вещь — новая. Это важнее.
Галина Михайловна смотрела на него.
— Это большой фестиваль? — спросила она.
— Достаточно.
— Конкурсный?
— Нет. Просто — показать.
Она помолчала.
— Я подумаю, — сказала она.
— Долго не думайте, — сказал Аркадий Семёнович, убирая блокнот. — Хорошие вещи не ждут.

После его ухода все сделали вид, что не слышали разговора.
Получилось плохо.
— Галина Михайловна, — не выдержала Люда, — вы поедете?
— Я сказала — подумаю.
— Это же область, — сказал Вася. — Это не Сосновск.
— Я знаю, где область, Вася.
— Там будут люди, которые разбираются, — продолжал Вася с воодушевлением человека, который не умеет вовремя остановиться. — Профессионалы. Критики, может быть. Это же...
— Вася, — сказала Галина Михайловна.
— Да?
— Замолчи.
Вася замолчал.
Петрович не говорил ничего. Он сидел в стороне и смотрел на Галину Михайловну — на то, как она держит ноты, как смотрит в них, ничего не читая, просто держит.
После репетиции он догнал её в коридоре.
— Вы боитесь, — сказал он.
Она не остановилась.
— Это наблюдение или вопрос?
— Наблюдение.
— Верное, — сказала она. — Довольны?
— Нет.
Она остановилась и повернулась.
— Чего вы хотите, Иван Степанович?
— Я хочу, чтобы вы поехали, — сказал он. — Потому что вещь хорошая. Потому что вы писали её три ночи подряд. Потому что — ну нельзя же написать и спрятать.
— Почему нельзя?
— Потому что тогда зачем писала.
Она смотрела на него.
— Это ваш аргумент?
— Это ваш аргумент, — сказал Петрович. — Вы мне говорили похожее. Тогда, в больнице. Про то, что я сыграл на репетициях и это считается. Я тогда не согласился. Теперь понимаю — вы были правы. Но и концерт тоже считается. И фестиваль считается. Всё считается, если делать по-настоящему.
Галина Михайловна молчала долго.
— Иван Степанович, — сказала она наконец, — вы отдаёте себе отчёт, что год назад стояли у микрофона и боялись так, что забыли слова первого куплета?
— Я не забыл слова, — возразил Петрович.
— Вы замолчали на секунду.
— Я думал.
— О чём?
— О том, правильно ли всё делаю.
— И?
— И решил, что не важно. Главное — делать.
Она смотрела на него ещё немного.
— Хорошо, — сказала она.
— Поедете?
— Поеду, — сказала Галина Михайловна. — Но вы тоже едете.
— Само собой.
— И все остальные.
— Они только рады будут.
— Николай с тубой?
— Николай с тубой в первую очередь.
Что-то в её лице чуть изменилось — не улыбка, но рядом с улыбкой.
— Идите домой, Иван Степанович, — сказала она. — Поздно уже.

Дома Петрович достал телефон и написал Феликсу.
Давно собирался — с той майской ночи, когда шёл домой и придумал надпись.
«Феликс. Готов сделать заказ. Для другого человека. Надпись: «Галина Михайловна. Дирижёр. Флейтист. Автор». Гранит чёрный, буквы золотые. Когда сможете?»
Феликс ответил через минуту.
«На следующей неделе. Только один вопрос».
«Какой?»
«Человек знает?»
Петрович задумался.
«Нет», — написал он.
«Тогда подождите», — написал Феликс. «Сначала скажите. Потом заказывайте. Живые люди должны знать про свои таблички заранее. Это моё профессиональное мнение».
Петрович смотрел на экран.
Феликс был прав. Это было неожиданно, но Феликс был совершенно прав.
«Хорошо», — написал Петрович. «Скажу. Потом вернусь».
«Буду ждать», — ответил Феликс. «Никуда не тороплюсь».

Сказать оказалось труднее, чем заказать.
Петрович думал об этом всю неделю. Прокручивал варианты — как подойти, как начать, что говорить, если она скажет нет, что говорить, если скажет да.
В пятницу после репетиции, когда все уже расходились, он остался.
Галина Михайловна собирала ноты.
— Галина Михайловна, — сказал Петрович, — я хочу вам кое-что предложить.
— Опять?
— Последний раз.
— Вы так говорите каждый раз.
— На этот раз — точно последний.
Она посмотрела на него.
— Слушаю.
Петрович помолчал секунду.
— Я хочу заказать вам табличку, — сказал он. — Как у меня. Гранит, золотые буквы. Феликс сделает. Надпись — «Галина Михайловна. Дирижёр. Флейтист. Автор». Повесим рядом с моими. В фойе.
Тишина.
Галина Михайловна смотрела на него. Долго. С выражением лица, которое Петрович за год научился читать примерно — сейчас там было несколько слоёв, и верхний был «это абсурд», а под ним — что-то другое.
— Иван Степанович, — сказала она наконец.
— Да.
— Вы понимаете, что это странно.
— Я знаю.
— Таблички в фойе ДК — это не принято.
— Я знаю. Я начал.
— Вы начали по случайности.
— Может быть, — согласился Петрович. — Но хорошие вещи часто начинаются по случайности. Вы сами говорили — хорошие вещи не ждут.
— Это сказал Аркадий Семёнович.
— Вы согласились.
Она отвернулась. Смотрела в окно — там был летний вечер, длинный, светлый, с тополиным пухом, летящим медленно и горизонтально.
— «Автор», — сказала она тихо. — Вы написали «автор».
— Вы написали музыку.
— Одну вещь.
— Пока одну, — сказал Петрович.
Молчание.
— Если я напишу ещё, — произнесла она осторожно, как произносят условие, которое, возможно, изменит ответ, — тогда — можно.
Петрович смотрел на неё.
— Вы напишете, — сказал он просто.
— Откуда такая уверенность?
— Потому что вы не спали три ночи подряд ради одной вещи. Люди, которые не спят три ночи ради одного, обычно пишут ещё.
Галина Михайловна молчала долго.
— Хорошо, — сказала она наконец.
— Хорошо — да?
— Хорошо — закажите. — Она взяла ноты и флейту. — Но если буквы кривые — я возвращаю.
— Феликс делает ровные буквы, — сказал Петрович. — Я проверял.
— Знаю, — сказала Галина Михайловна. — Я видела вашу.
Она пошла к выходу.
— Галина Михайловна, — окликнул Петрович.
— Что ещё.
— Вы не спросили, почему я это делаю.
Она остановилась у двери. Не обернулась.
— Я знаю почему, — сказала она.
— И почему?
Пауза.
— Потому что это правда, — сказала Галина Михайловна. — «Дирижёр. Флейтист. Автор». Это правда. А правда должна висеть на стене. Золотом. В гранит.
Она вышла.
Петрович остался в пустом зале.
За окном тополиный пух летел медленно и горизонтально, как будто никуда не торопился и знал, что долетит.
Петрович достал телефон.
«Феликс. Она согласилась. Делайте».
Ответ пришёл быстро.
«Хорошее дело».
Потом, через минуту, ещё одно сообщение.
«Буквы будут ровные».
Петрович улыбнулся и выключил свет.
В фойе, в темноте, два гранитных прямоугольника блестели тускло и спокойно.
Скоро их будет три.
А потом — кто знает.
Феликс работает хорошо и никуда не торопится.

     Продолжение http://proza.ru/2026/06/01/1866