Переплывая аквариум

В скверике за парикмахерской "Юность", где бабушка заведовала, а мама трудилась мастером в зале, стояли, как обычно, несколько старичков. (Я называл этот почти не переменчивый в лицах скульптурный ансамбль "Вечная молодость".) Они пришли задолго до открытия заведения и не за тем, понятно, чтобы успеть на льготную стрижку до обеда. Мужчины, в светлых рубашках и выглаженных брюках, деловито курили и кашляли про новости, нарядные женщины щебетали о здоровущих ценах, поправляя отличные причёски и поглядывая на мужчин. А все вместе они просто грелись на солнышке, общались, забывали об одиночестве, болячках и возрасте. Я к ним привык: за долгие годы, что мои дамы работали в "Юности", я не видел в крохотных ванильных залах, отделённых фанерными перегородками, никого младше не только мамы, но и бабушки. И точно не помню ни одного клиента, который соответствовал бы возрастом, а не душой названию старейшего в районе салона.

Но в этот раз за пожилыми людьми, в хвосте очереди, прятался кто-то необыкновенный. Кто-то по-настоящему юный... Девушка, конечно же, видная мне пока широкими полями шляпки, отложным мягким воротничком, свежим росчерком тени от силуэта на пломбирном фасаде ближайшей трёхэтажки. Я был тогда ещё по-детски испорчен любовью к мороженому и хорошим книгам, оттого часто то подмораживал, то подслащивал в голове действительность. Однако сейчас фантазия неожиданно разгорячилась и помогла. Секреты неполной картинки пришпорили воображение - и я, уже сдавший сессию и подрабатывавший на десерты уборкой родных улиц, подлетел к таинственной барышне на казённом помеле.

Её звали потрясающе: Аксинья! (Тогда самыми оригинальными именами среди моих знакомых гордились Снежана, Марианна и Анджела через "д", записанная так по безграмотности папеньки, ушедшего жить к регистраторше в залог, наверное, оформления документов. Напрасно молодого отца не предупредили, что можно обойтись уплатой пошлины..) Удивительная Аксинья жила через дорогу в Аквариуме, близко к карьеру, а здесь рассчитывала сделать укладку по-быстрому. У неё сегодня ожидалось раннее (и чрезвычайно волнительное) прослушивание на курсы при местном драмтеатре.

Срочную укладку я ей обеспечил, выдержав изобретательные семейные подковырки. А потом как-то сразу перестал ощущать время, даже предрассветный будильник воспринимая лишь переходом к булочке с маслом и кофе. Я потерял твердь под ногами и счёт часам, дням, исполняя нормы зачистки дворов на мощностях автомата молодости и силе притяжения земли... Мы гуляли - будто плыли - все тёплые вечера напролёт и романтически расставались перед полуночью. Романтическое облагораживание ситуации исходило, разумеется, от меня - я ненавидел её общежитие, закрывавшееся изнутри на засов в одну минуту первого. И не знал, как скрыть свою ненависть, лезшую наружу помимо моей воли.

Древний безобразный Аквариум - здание с выпуклыми окнами перед глубоким карьером - носил текучий цвет крем-брюле, заляпавшего асфальт. Тут всегда бурлила крышуемая кем-то серая общага, с помещениями-малосемейками, с комнатами вечных студентов и углами на перекантоваться для беспаспортных квартирантов. Но вдруг центральный подъезд, который сохранился получше и выглядел относительно прилично, заарендовали под хостел. (Бабушки в сквере за парикмахерской боялись произносить это слово, путая его с хосписом.) Интерес внешних инвесторов не пропал даром: боковые подъезды расшуровали кто следует, расселив законно только собственников, каких осталось с гулькин нос, и разогнав остальной сброд. В итоге беспроблемную постройку снял кооператив риелторов, подшаманил метраж по-своему и стал сдавать его жильцам на долгосрок.

Аксинья рассказывала, что въехала последней в гипсокартонное пространство на четыре, громко говоря, хозяина. Зато её соседями были: Пров, Федул и Варвара! Вместе они для меня составляли обнаруженную пьесу Островского, созданную где-то между "Бедность - не порок" и "Не в свои сани не садись", и я на самом деле ожидал вселения к ним Бовы-королевича. Прямо на надувной матрас, в минималистичную столовую с плодово-ягодными стенками и несмываемыми разводами на полу.

Все ребята, как и моя девушка, да и я сам, получали разные специальности, пока подрабатывая где возьмут. Только я был здешний и жил дома, а они собрались из разных областных пунктиков, мелких иногда до того, что и старшие классы не везде имелись. Вскладчину же потянуть квартиру было вполне реально.. Эти аргументы я снисходительно принимал, однако к своеобразным отношениям внутри их коммуны притерпеться никак не мог. Даже главное правило о возвращении к полуночи бесило страшно!
- Как ты не понимаешь, - увещевала меня Аксинья, - это же очень мудро и справедливо, когда для всех одинаково! Входная дверь-то общая. Скрипит до жути, закрывается тяжело, а Федулу, например, на комбинат, на смену, к пяти утра. А Варя в лето в своём магазинчике только в одиннадцать заканчивает.. Если у нас не будет порядка, то и дружбы не будет.
- Вот было бы прекрасно! - кричало всё во мне. - И вообще, давай жить вместе... Только вдвоём, - хотелось бы мне сказать, но язык отсыхал. Потому что сейчас жить и мне-то одному, сидящему на шеях у мамы с бабушкой, было не на что.

От бытового бессилия эти словечки про равенство злили ещё сильней. Принадлежали они, конечно, сливочным устам Федула - надутого трепача, чьи полные ноги вызывающе обтягивали лосины. (Такие штанишки с лайкрой несколько лет назад девчонки называли "тресами", надевая "тресики" поголовно.) Впервые увидев тресики на индюшачьих мужских икрах, я спросил у Аксиньи, не упражняется ли Федул в балете.. Она долго смеялась. Жаль, не над колкостью, а над моей отсталостью. Парень - спортсмен. ("Ха-ха", - это уже моя реплика.) Занимается велоспортом. Его блестящие штанишки - часть экипировки! Хорошо.. Неохотно, но допустим. Только, во-первых, зачем носить лосины дома, да ещё с маечкой выше пупка?! А во-вторых и далее: где его велосипед, куда этот пухлый гардемарин ставит своего коня и когда на нём ездит???

Пров, самый богатенький мальчик в братско-сестринском коллективе, сынок зажиточных фермеров из пограничной с лесами глухомани, казался мне вообще аномалией века. Бородатый старовер, обожавший пожрать на деньги неправедников, за лакомство типа "Мисс Дыни" (вкуснейшего мороженого, покупка которого опускала меня на неделю до фруктового льда) был готов говорить обо всём, кроме своей религии. И очень удачно: его мировоззрение меня не тревожило совершенно... Унялся я с кормлением капризного дитяти лишь тогда, когда Пров, наконец объевшись дынной поливкой и маясь животом, признался в чувствах к Варваре.

Варя, самая обыкновенная здесь, была вроде славной и работящей. С какой-то приятной дерзинкой, устоявшейся в ней как способность, а не желание нахамить. Впрочем, с этой соседкой из-за её графика мы пересекались хоть метко, да редко.

Мне с лихвой хватало и того, что я видел постоянно! Все подлазы Федула к Аксинье с дружескими обнимашками, бесконечные речёвки об их уникальной общине, его противная рука, хлопающая меня по плечу перед тем, как выпроводить из квартиры и задвинуть за мной засов.. Эта рука решала и сообщала - вали давай, чужак, без тебя здесь начинается настоящая жизнь, о которой ты ничего не знаешь.

Однажды я малодушно спрятался под кроватью у Аксиньи, со всеми распрощавшись и сделав вид, что ухожу. Так он нашёл меня, уже почти в полночь, запросто войдя в комнату моей девушки и шаря там всюду!.. Не поленился поползать по полу. Обнаружив меня, глянул только на часы и позвал:
- Пров! Бегом сюда! - Тот ввалился, доедая что-то. Я валяюсь, где был, а Федул дальше командует. - Времени нет, давай выносить его.

Я дрался, будто дикарь, бил чем ни попадя и куда придётся. Оборонялся тумбой, стоящей у кровати. Расчёской, лежащей на тумбе, разодрал этому социалисту-лисапедисту всю морду, испытывая необъяснимый в нашем раскладе приступ классовой вражды.

Уже в коридоре я всё ещё трясся в дикой ярости и орал, как оглашенный:
- Люди! Кто-нибудь! Убивают!! На помощь!!! Аксинья.. Ксюш, ты хоть слышишь, как твоего парня убивают?! Или тебе без разницы?
Она в ответ надрывно рыдала за запертой дверью. Актриса! При том выдающаяся. Не зря её не на курсы приняли, а сразу в театр взяли.. Чему ж тут учить - только портить.

Через три дня, когда в скверике за "Юностью" всё было по-прежнему, от пломбирного фасада трёхэтажной сталинки отделилась порхающая тень в крапчатом болеро и летней вязаной беретке... Даже одевалась она артистически-броско, как шоколадно-ореховое эскимо. Носила стиль вне времени, балуя меня неслыханными названиями предметов гардероба - и отсутствием модных вульгарных топов с леггинсами, сменившими "тресики", вроде шила на мыло. Я бросил свой инвентарь, держа прямую спину и подозрительно шмаркая носом.

- Андрюша, миленький, - нежно позвала Аксинья. Я так и обмер. Никого, даже самых дорогих в жизни - бабушку, маму, я не любил так, как эту трескуче-лживую девчонку. До колик в сердце, господи..

- Андрюша, - она стояла за мной, и её дыхание грело, будто сказка на ночь, - только не говори ничего и не вспоминай, бога ради, бабулиных поговорок! Я их сейчас не вынесу. Просто выслушай и поверь.. И прости так, как я себя не прощаю.

Я хотел выпендриться и спросить: из какой пьески монолог играем? Но не смог ничего этого, по капле собрался и сказал главное:
- Слушаю тебя.

- Андрюша, очень давно в нашей квартире погибли люди. От трагедии, - Ксюша вдруг начала жевать слова, - остались, м-м, как же тяжело, те разводы на полу в столовой. Которые не вытираются. Мы вчетвером тоже там были...

На меня с порывом жаркого ветра налетел психоз: что за байки она травит в такой момент?! Она же не трусиха, не шалава и не дура. Можно нормально сказать: ты - пустая невыгодная интрижка, развлечение на лето? Даже не уточняя про постоянку шашней с Федулом и их идиотскую общину..
- Ксень, ты мне хочешь про путешествия во времени задвинуть? Знаешь, сколько я читал про такое? Что там у тебя получается: я вас всех убил в прошлом?

Теперь я, на крутящемся моменте, смотрел ей в глаза. Они были чудесны, как васильки на свалке, а ещё - глубоко непознанны. Аксинья вздохнула, но как-то мертво, ледяно и чужеродно.
- Да нет же, дорогой мой, тебя там не было. Но мы вчетвером вернулись туда потом, ночью. Чтобы сплясать фокстрот по контурам обведённых тел.

Я сел на жэковское ведро. И перевернул его не сразу.. Странно ещё было искать на себе сигареты: после хреновой пробы в пятнадцать я так и не закурил, однако искать продолжил.

- Видно, мы совершили тяжкий проступок, отринули человеческое уважение к чему-то навеки устоявшемуся. Как с иконой или на могиле станцевали... И вот совесть, которой мы отказали в правах, придумала всё за нас. Так мы и застряли в людях. Только не знаем, зачем именно, как искупить-то, и когда это кончится. - Она вся дёрнулась. - Каждую ночь мы ложимся в те линии на полу - будто в саркофаги - и принимаем утрату. Становится легче, можно даже поспать. Иначе спать нельзя, до рассвета ездит пластинка с фокстротом.

Мне стало неважно, верю ли я ей. Она отвратила меня тем, что именно рассказала. Кощунством было бы даже сочинить такое.

- Долго вы так маетесь? - кажется, спросил я, как-то быстро разменяв воодушевление на безразличие.
- Долго. Вспомни, как нас зовут, - она тускло улыбнулась. - Андрюша, я пришла к тебе без позволения ребят.. К нам никто не прибивался уже очень давно. Вдруг ты ключ к разгадке?
- К какой разгадке?! Вашему поступку нет оправдания, - я не пытался говорить мягче, сейчас мне были действительно безразличны её чувства. - Вы - компания выродков, нашедших друг друга.
- Ты не осознаёшь вертикали наших исканий! Мы тогда отрицали всё, даже смерть и уважение к смерти. Пров - исключительно сложный случай - и тот перерождался.. - Аксинья оборвала высокий тон и перестала доказывать, продолжив спокойно и уверенно. - Я думаю, ты всё-таки что-то значишь в нашей истории. Ты же знаешь Ксению Витальевну?

Она махнула широким рукавом, показавшись мне впервые хищной совой, и с этими донцами глаз, и с аккуратным носиком, чуть подслеповатой, правда, при солнечном свете... Небесную старушку из общества в скверике, в оттенённой синькой "химии" маминой завивки, я знал всю жизнь. Ей было под девяносто.

- Так вот это тоже я. Та Аксинья, которая не пошла со своим кружком на альтернативные танцы.. Остальные также знают себя другими. Может быть, когда их сердца остановятся, то и нас отпустят, как ты считаешь?
- Не трогай её! Не смей! - закричал я и запулил в молодую Аксинью ведром.
Она увернулась и побежала от меня, будто врезавшись в пломбирный фасад. И, пройдя его насквозь, махнула через дорогу.

У меня следом возникло новое впечатление: из аквариума сливают воду. Я задыхаюсь в оставшейся толще, плывя вольным стилем, не ставя рекордов - лишь выживая.

- Что же вы, юноша, переутомились? - Синие лёгкие кудри трепыхались где-то в облаках. Ксения Витальевна обтирала мою голову влажной салфеточкой под надзором прочих старичков.

Аквариум тут треснул. Или по нему ударили? И я впервые умер. Или заново родился?

- Ба! Ты же сто лет знаешь Ксению Витальевну? - влетел я в кабинет заведующей "Юностью". - Что у неё за чернильная рыбка на руке? Это тайна, и она мормонка?
- Да, мы знакомы где-то около того. - Бабушка дважды подняла и опустила очки, таким образом не скрывая разочарования моим безумным видом. - Она не мормонка, и татуировка на тыльной стороне ладони не тайна для здешних старожилов. Рыбка во времена её молодости на тюремном языке обозначала уплывшую юность. Ксения Витальевна отбывала срок за соучастие в... тяжёлом криминале. Но впоследствии была реабилитирована за устранение общественной угрозы. Те люди оказались ячейкой интервентов, засланных из заграницы. Шпионами, следящими тут, у нас, за комбинатом, за творческой интеллигенцией. А также вербовщиками сторонников в духовно-религиозной среде и устроителями бунтов среди маргиналов, через сферу общепита.
- Ба, ты как рапорт зачитываешь, - поражённо сказал я.
- Не рапорт, а протокол. И почему это тебя удивляет? Я состояла в народных заседателях по делу о реабилитации Ксении Витальевны.
- Она же по паспорту Аксинья?
- Рот закрой! - рявкнула вдруг бабушка. - Кто тебе только наплёл? Да, как твоя девица. Я тоже размышляла об этом редкостном совпадении..

Раздался грохот - и всё задрожало и посыпалось, как при землетрясении. Мы выскочили на улицу, где мама с ножницами и недостриженный дедушка доложили нам, что карьер через дорогу обвалился. Над Аквариумом стояли густые клубы пыли и песка, словно в хаосе пред сотворением ещё не мира, но уже воды. А на изумрудной травке, в скверике за парикмахерской, с оторвавшимся тромбом лежала новопреставленная Аксинья. Тело её, естественно преданное земле, имело необводимый контур, органически исчезающий вместе с навсегда уходящим летом.

____________________
Арт к рассказу: от автора (результат создан с участием ИИ).