Плесень

Каждая семья по-своему бывает странной и по-своему в каждой семье с этими странностями сживаются, присобачиваются и смиряются.
Застывшая рука растворяется, а туман исчезает в дверных щелях, в трещинах плинтусов (а вместе с тем пропадает странный, напряженный электрический запах резины и детских волос), и отчетливо слышатся шаги, тяжелые (подошвы ботинок сморщиваются), ключи гремят и легко скользят в замочную скважину.
Всеволод возвращается.
Пальто криво и недоверчиво остается на вешалке, от ботинок в воздухе появляется сырое тепло.
Квартира не любит меня.
Тут и там неожиданно появлялись заточенные углы, ранее не существовавшие, мебели, коридор то удлинялся и сужался, то вдруг ширился и уменьшался, превращаясь в пещеру, темные места которой особенно сгущались. Появлялась странная малярийная сырость, пользущая как ящерица по стенам, и необъяснимый холод сжимал меня, то сплющивал.
Квартира любит его.
Вещи, недавно исчезнувшие, появляются на привычных для них местах. Всегда чистые, всегда поглаженные. Холодильник встречает его чистым сиянием мертвого света, в освещении которого он выглядывает свой ужин (как зверь останавливается пытливым взглядом на каждой полке).
Наконец пискнула микроволновка. Тарелки расставлены, из кухни тянется сладкий и пряный запах куриного супа.
Всеволод жадно ест, рвет хлеб большими кусками и, громко хлюпая, делает глоток сладкого чая (пять ложек сахара, поверхность с пузырьками, нужно смешать чай в крутую); затем он продолжает так раз десять, в ускоренном темпе, порой не успевая все проглотить, от чего кашляет, краснея, как рыба, стучит по груди большим кулаком, вдыхает побольше квадратными ноздрями и, наконец, замолкает.
Желтый свет мигает и трещит. Петь, а мама где? Спит, наверное. Спит? Три быстрых шага (квартира любит его; расстояние от кухни до спальни из привычных для меня десяти для него составляет всего три быстрых, скользящих по квадратному узору линолеума), дверь открывается в темную спальню.
— Нам надо поговорить, — послышалось.
Кто эти «нам»? Почему «нам» надо поговорить? Почему меня не могут оставить в покое? Я так скоро тронусь умом, если уже, конечно, не тронулась…
Вот, смотри, Всеволод! Я поднимаю Иванову, жену и мать: в спине тянет, в шею стреляет, но иду ведь, скрипя половицами, дыша прелым, — а геометрия квартиры меняется. Опираюсь на стену и как будто проваливаюсь в комнату к Пете, падаю на пол, — оказываюсь у соседей: только те не видят меня, не слышат…
Всеволод достал коньяк из шкафа. Я отказалась. Дымил, как паровоз, смотрел из-под бровей, — набедокуривший мальчишка, по-другому не скажешь. Напряжение в его теле вот-вот вырвется ощетинившимся зверем…
В его руках несколько бумаг. Ручка неуверенно держится в его руках.
— Свет для такой тонкой работы плохой, — сказала я.
Лампочки давно не менялись Всеволодом. Две из них перегорели, и тяжелый желтый свет выжившей создавал еще больше теней.
Он наклоняет голову, как бы говоря: “Я тебя слышу”, но еще: “Что же ты тут делаешь?”
— У меня острая необходимость поговорить о наших финансах.
Всеволод опрокинул в себя стопку.
— Я уже как минут пятнадцать сижу и жду, когда ты наконец скажешь хоть что-то, — сказала я.
— Хочу сказать, что мы в полной жопе.
— Я это слышу уже не первую неделю от тебя, Иванов, — сказала я. — Было б хоть решение… А то одно повторение: “Мы в жопе, мы в жопе…” Ты думаешь, я не понимаю? Еще как понимаю! — он шикнул на меня. — Не нравится? Так запри вон, в подвале, такую-сякую, да корми одним чесноком. Это уж лучше, чем сидеть за одним столом с тобой и слушать от тебя все это…
— Ты заткнись ты! — гаркнул Иванов. — Сама-то чем лучше? Живу ни с женщиной, а с…
Всеволод замолчал. Опухшие глаза неприятно бегали из стороны в сторону. Все было — один пар, одни только слова, и все об одном: бытовая плесень.
— Ты можешь поговорить с Аней? — спросил Иванов.
— С твоей сестрой?.. А почему я?
— Сделай одолжение, будь добра: ну попроси ты у нее денег… Видишь ли, мы за долги свои и кредиты платить не успеваем… Никак.
— У нас же вот платеж был последний… Я тебе давала тысяч пятьдесят. Так?
— Так, — сказал Иванов.
— И ты сорок своих мне дал.
— Да.
— И сколько еще осталось?
Иванов еще опрокинул стопку и поморщился.
— Еще тысяч сто, — тихо ответил он.
Горло стянули леской, а мысли и того замерзли. Всеволод продолжает говорить, мое тело реагирует, но сама нахожусь в большой и глубокой яме, стены которой, казалось, двигались, как стая черных насекомых. Что делать? А Иванов продолжает нести какую-то чепуху…
— Мне самому совестно. Хоть сквозь землю провались, но…
— Но позорься ты! — продолжила я за него. — Я понимаю твое положение: дело нехитрое… Господи, сейчас сама запью…
— Не откуда больше деньгам взяться! Не откуда, понимаешь? Научи ты тогда, раз такая нежная… Научи: где взять, где нарисовать?
— Я не знаю… — бормотала я. — Я не знаю… Что ты от меня хочешь услышать? Поехал бы к Митрохину… Он тебе тысяч сорок должен, это я помню…
Иванов машет рукой.
— На душе мутит? Это понятно, это все ясно… Как мы докатились до этого всего? Я имею ввиду: как так вышло, что денег у нас нет? Сколько эта история с долгами длится? Лет десять — это точно. Все как долгий, страшный сон… Мне иногда кажется, что про наши долги знают все, и мне так стыдно, так стыдно…
— Ты же знаешь, что ситуация была такова… — начал Иванов.
— Да мне, если честно, плевать уже, — сказала я и вдруг рассмеялась. — Мне плевать, в какой ты там ситуации оказался, что теперь наша семья в долгах как в шелках. Ну, что ты смотришь на меня? — Иванов крепко сжал ладони в кулаки. — Ударить меня хочешь? Ну так бей… Даже если ударишь — знай, мне плевать…
Я закурила.
— Завтра к маме поеду. Попрошу у нее денег. На большее не рассчитывай.
Иванов бросился к моим ногам, вздыхая и плача. Как стало тошно, как стало горячо внутри, — словно несу поднос с горячими напитками среди набитых столиков и пытаюсь его не уронить. Он обнимал мои колени, а я слабо — поскольку сил больше не оставалось — била его по голове, по плечам, спине; била и надеялась, что под руку попадется что-нибудь, чтобы размозжить ему голову…
Иванов поднялся с колен и поцеловал меня. Я не закрывала глаз, только и вижу: большую его красную морду, в щетину, растрепанные жесткие волосы. Пахло от него мылом, потом, алкоголем, — меня мутило от этого запаха? Чего он хочет от меня? — спросила я себя. Мы в спальне, он раздел меня и целует в самых уязвимых местах, а я стою и смотрю на себя в зеркало и не вижу — только шторы, подвязанные подхватом, соседний дом напротив, потолок и снова — я, голая, в неудобной позе, под ним…