Вий или три ночи для Хомы

Белоусов Владимир (vl454@mail.ru)
Вий или три ночи для Хомы
Мистическая драма по мотивам повести Н.В. Гоголя «Вий»

Действующие лица:               
Хома Брут, философ, бурсак.                Панночка, дочь пана Сотника                Ведьма , старуха
Пан сотник, отец Панночки.                Казак Явтух                Ректор бурсы.                Торговка (Солоха)                Ритор Горобец.                Богослов Халява.
Молодуха.

СЦЕНА 1.
(Убогая хата торговки. В центре — длинная лавка, рядом стол и пустая бочка. На столе — остатки еды, опрокинутые чарки, щербатый кувшин. Под столом, наполовину скрытый кожухом, виднеются две голые пятки. Внезапно тишину разрывает пронзительный женский крик.)
ГОЛОС:
Хома!
(Из-под кожуха, словно крот из норы, показывается заспанное, помятое лицо. Это бурсак Хома Брут. С трудом разлепив хмельные веки, он потягивается и тут же с глухим стуком ударяется головой о край стола. Всхлипывает от боли.)
ХОМА:
(Сквозь боль)
Тьфу, черт бы тебя побрал!
(Озирается вокруг.)
ХОМА:
Горобець! Халява!
(Бьет рукой по кожуху. Из-под него появляется растрепанная голова женщины.)
БАБА:
Чего изволите, паныч?
ХОМА:
(Мотает головой, трижды крестится)
Приснится же чертовщина… Чур от меня!
(Хома вновь ныряет под кожух.)
БАБА:
Вы чего, паныч, испугались? У меня что, рога на голове?
(Хома робко выглядывает из-под кожуха.)
ХОМА:
(Испуганно)
Ты кто?
БАБА:
Я Солоха! Аль не признали?
ХОМА:
Солоха… Где я?
БАБА:
У меня в хате… под столом…
ХОМА:
(Оглядываясь)
А где Халява, Горобець?
БАБА:
Да, бог с вами, паныч! Один вы…
ХОМА:
Один?
БАБА:
Вот, что я вам скажу, паныч… Я молодая вдова, и не позволяю шашни заводить кому попало.
Рынок, хата – вот и вся моя жизнь. Пока вчера не повстречала вас, паныч!
(Улыбается, выпячивая грудь)
Вы, пан философ, покорили мое сердечко.
ХОМА:
Так уж и покорил?
БАБА:
Много вашего брата, бурсаков да семинаристов, ходит по рынку.
Все какие-то неопрятные, зипуны пыльные, морды чумазые…
И всем хочется украсть самый лакомый кусок с лавки. А от самих за версту разит табаком да водкой.
А вы, паныч, не такой. Можно сказать, интересный хлопец. Я вас сразу заприметила.
ХОМА:
Так уж и сразу?
БАБА:
(Гладит себя руками по груди)
Вы у меня еще бублик на пробу взяли…
ХОМА:
(Бьет себя руками по голове)
Не помню…
БАБА:
Вчера на рынке…
(Изображает торговку)
БАБА:
Панычи! Панычи! Сюды! Ось бублики, маковники, буханцы на меду… Вы у меня бублик на пробу взяли, потом раза три около меня прошлись. Подмигнули и…
ХОМА:
Голова гудит…
БАБА:
А я говорила, не надо на ночь столько горелки пить.
ГОЛОС:
Хома!
(Хома испуганно напрягается.)
БАБА:
Отчего ж вы побледнели, паныч?
ХОМА:
Сон мне приснился скверный… Будто сижу я за широким столом и ложкой хлебаю щи из большого котла. И вдруг вижу – в котле что-то белое плавает. Я вытащил. А это – белая ворона.
БАБА:
Живая?
ХОМА:
Когда вытащил из котла, она еще шевелилась. Я отбросил ее в сторону, и вдруг ворона забилась, начала хлопать крыльями, кричать по-людски… и умерла.
БАБА:
Ой! Белая птица во сне – это нехорошо, паныч…
ХОМА:
(Задумывается, потом смеется)
К черту сон, Солоха!
(Хома начинает размахивать руками и снова ударяется о крышку стола.)
ХОМА:
Будь он неладен, стол твой, Солоха! Лежишь, как, прости господи, в гробу.
(Вылезает  из-под стола. Достает табак, забивает люльку и усаживается на бочку.)
БАБА:
Бог с вами, паныч! Проспитесь да умойтесь наперед. Вы вчера сами под стол полезли…
ХОМА:
Ты чего это, глупая баба, мелешь?
БАБА:
Чего мне зря на вас наговаривать? Сначала несколько чарок горелки выпили, потом кувшин осушили. Начали отплясывать гопака. Сапогами так стучали, что вся посуда в хате подпрыгивала. А потом… Но вы шалун, пан философ! Схватили кожух, который лежал на лавке, накинули на себя, вокруг стола покружились и на карачках полезли под стол. И меня за собой потащили. И…
ХОМА:
Принеси-ка мне лучше горелки, Солоха. Хочу замочить усы.
(Солоха вылезает из-под стола.)
БАБА:
Может, лучше вареников или галушек?
ХОМА:
Наелся я твоих вареников, что в животе, ей-богу, как будто петухи кричат.
БАБА:
О! Вспомнил, наконец-то… А я уж подумала, вы того…
ХОМА:
Горелка у тебя хороша, Солоха. Не то что наша бурсацкая, что и в горле не держится.
(Хома делает глоток, крякает, блаженно закрывает глаза.)
ХОМА:
Вот это — жизнь! А вы, Солоха, не такая уж и старая, как мне показалось сначала. Глаза у вас… огонь!
БАБА:
(Смущенно)
А вы, паныч, тоже не промах. Ученый, а в глазах — чертики пляшут.
ХОМА:
(Смеясь)
Чертики, говорите? Ну, пусть пляшут, пока не прогнали.
(Солоха, держа в руках еще одну полную чарку ставит ее на стол. Хома берет чарку и залпом осушает ее.)
ХОМА:
(Заливаясь смехом)
Эх, выпьешь чарку, выпьешь две – и голова сама в пляс! Вот бы сейчас музыкантов сюда, чтоб душу развернули!
(Хома вскакивает с бочки, словно его подбросило. Начинает отплясывать залихватский гопак, приседая, посвистывая и размахивая руками. Затем, не останавливаясь, хватает со стола чарку с горелкой, делает большой глоток, плюхается обратно на бочку и, не теряя времени, хватает Солоху за ногу. Она, потеряв равновесие, падает ему на колени.)
ХОМА:
(С хитрой ухмылкой, задирая ей подол)
А где у тебя хвост, Солоха?
СОЛОХА:
(Раздраженно)
Бог знает, чего выдумываете, пан! Совсем с ума спятили от этой вашей горелки. Какой еще хвост?
ХОМА:
(Ударяя ее по заднему месту и отпуская)
А что, я не прав? Все бабы на рынке – ведьмы. А если ведьма, значит, должен быть хвост!
СОЛОХА:
(Обиженно)
Нет рода без урода. Это вас в бурсе дьяконы такому учат?
ХОМА:
Сам знаю!
СОЛОХА:
(В сердцах)
Да чтоб тебя и их громом побило! Прости меня, Господи!
(Солоха хватает платок и начинает бить им Хому.)
СОЛОХА:
Да чтоб твоей поганой мордой просо молотили! Да чтобы у тебя все зубы выпали, кроме одного, который бы болел у тебя всю жизнь! Да чтоб…
ХОМА:
(Перебивая ее, с усмешкой)
Вишь, как ты ругаешься! Язык у тебя, как у столетней ведьмы, не заболит выговорить такие слова.
СОЛОХА:
(С вызовом)
Если у молодой бабы мужика нет, то какая же она ведьма?
ХОМА:
(Внезапно меняя тон, бросает на стол ползолотого)
Пан пошутил, а ты, глупая баба, и поверила. На, вот, возьми за ночлег.
СОЛОХА:
(Улыбаясь, забирая деньги)
Вот даже не знаю, какого вам еще кушанья принести, пан философ?
ХОМА:
Ничего не надо. Молись за мою душу грешную…
СОЛОХА:
(Удивленно)
А вы чего вдруг о душе заговорили?!
ХОМА:
В бурсу мне надо вернуться…
(Солоха, забрав ползолотого, собирается уйти. В этот момент Хома оборачивается, и его взгляд падает на что-то под юбкой торговки. Он видит, как оттуда выпадает хвост. Солоха заливается хохотом и быстро скрывается за дверью. Хома, испуганный, крестится.)
ГОЛОС:
(Из темноты)
Хома!
(Хома закрывает руками голову. Некоторое время стоит неподвижно, словно окаменевший.)
ХОМА:
(Кричит, дрожащим голосом)
Что тебе нужно, ведьма проклятая? Оставь меня!
ГОЛОС:
(Снова, настойчиво)
Хома!
(Раздается звон колокола, сначала отдаленный, затем приближающийся. Хома, словно очнувшись от кошмара, резко садится за стол, обхватив голову руками.)
ХОМА:
(Шепотом, почти беззвучно)
Не может быть…
(Он снова крестится, но дрожь в руках не проходит. Звон колокола становится невыносимо громким, заглушая все остальные звуки.)
ХОМА:
(Снова кричит)
Уходи! Оставь меня в покое! Я ничего не видел!
ГОЛОС:
(Тихо, но отчетливо)
Хома… Ты думал, что сможешь убежать?
(Хома закрывает уши руками. Колокол замолкает.)
ХОМА:
(Сдавленно стонет)
Господи… Помилуй…
ГОЛОС:
(Шепчет)
Хома… Ты теперь наш…
СЦЕНА 2.
(Хома сидит за столом, погруженный в воспоминания. Он достает из-под стола потрепанный мешок.)
ХОМА:
Помню, как нас из бурсы отпустили. Разошлись по домам, а я, взяв свой мешок с вещами, отправился куда глаза глядят. Не успел отойти далеко, как за мной увязались еще двое моих товарищей по учебе.
(Сзади, с разных сторон, появляются бурсак 1 и бурсак 2.)
БУРСАК 1 (ХАЛЯВА):
Богослов Халява.
БУРСАК 2 (ГОРОБЕЦ):
Ритор Горобец.
ХОМА:
И больше никого с нами не было?
ГОРОБЕЦ:
(Оглядываясь по сторонам.)
Только мы втроем.
ХОМА:
Втроем…
(Встает из-за стола и подходит к бурсакам.)
Решили мы тогда податься по хуторам, церковные песни петь, чтобы хоть на пропитание заработать. Забрели на один хутор.
ГОРОБЕЦ:
Нашли там крайнюю хату.
ХАЛЯВА:
Встали мы перед окнами, и Горобец затянул.
ГОРОБЕЦ:
(Начинает петь, проникновенно.)
Ты дороженька, ты Господняя,
Ай, никто жа по тебе не прохаживая…
ХОМА:
(Подхватывает песню, с душой.)
Ай, никто жа по тебе не прохаживая,
Не прохаживая, не проезживая,
Только шли же да и прошли да три ангаля,
Да три ангаля, три архангеля…
Ай, вяли они душу грешную.
Ай, вяли они, вяли, все выспрашивали…
(Песню продолжает Горобец, а Хома( рассказывает дальше.))
ХОМА:
Тут вышел к нам старый казак. Был он так растроган нашим пением, что сказал: «То, что вы поете, школяры, должно быть очень разумно». Вынес нам сала, а его жена из окна кинула Халяве в мешок целую миску вареников. Мы славно поели, покурили и двинулись дальше.
ГОРОБЕЦ:
(Задумчиво.)
А не свернуть ли нам, братцы, с дороги в сторону? Может, еще на какой-нибудь хутор набредем?
ХАЛЯВА:
Не мешало бы, а то у нас в мешках не густо, да и в животе пусто.
ХОМА:
И свернули. Бродили мы, бродили… Стало темнеть, а хутора все нет. Вдруг оказались посреди степи. Блуждали по ней, пока совсем не сбились с пути.
ХАЛЯВА:
(Раздраженно, хватая Горобца за чуб.)
Нет дороги! А все ты, Горобец, давай свернем! Послушались молодого. Голова велика, а разуму мало.
ХОМА:
Я стал руками землю ощупывать.
(Водит руками по столу, имитируя поиск.)
Попадались одни лисьи норы. Горобец начал кричать, звать на помощь.
ХАЛЯВА:
Ни души вокруг. Давайте заночуем в поле.
ХОМА:
Нельзя! Как же так, не подкрепив себя ничем, растянуться и лечь, как собака, на голой земле? Может, повезет, набредем на какое-нибудь жилье и хоть чарку горелки удастся выпить. И вдруг я услышал лай собак.
(Все трое замирают, прислушиваясь.)
ГОРОБЕЦ:
Собаки? Значит, люди где-то рядом!
ХАЛЯВА:
(С надеждой.)
Может, и нам перепадет чего доброго.
ХОМА:
Мы пошли на лай. Шли, шли, и чем ближе подходили, тем громче становился собачий гомон. И вот, наконец, вышли на поляну. А там…
(ХОМА делает паузу, словно вспоминая яркую картину.)
ХОМА:
А там, посреди степи, стояла хата. Не хата, а скорее землянка, низкая, приземистая, с крышей из дерна. И вокруг нее – целая стая собак, огромных, лохматых, которые заливались на нас так, что земля дрожала.

ГОРОБЕЦ:
(С опаской.)
И что же вы?
ХОМА:
Я, как самый смелый, подошел ближе. Собаки ощетинились, зарычали, но не бросились. Видно, привыкли к такому. Я постучал в дверь.
(ХОМА стучит по столу.)
ХОМА:
Тишина. Я постучал еще раз, погромче. И тут дверь отворилась, и на пороге показалась старуха. Старая-престарая, вся в морщинах, с глазами, как угольки. Она посмотрела на нас, потом на собак. И они вдруг исчезли. Смотрит на нас и говорит таким скрипучим голосом: «Чего вам, добрые люди?»
СТАРУХА:
(Скрестив руки на груди) И что же вы за люди такие?
ХОМА:
(С легкой усмешкой) Да народ мы, бабушка, необидчивый.
ХАЛЯВА:
(Важно) Богослов Халява.
ГОРОБЕЦ:
(С поклоном) Ритор Горобец.
ХОМА:
А я, философ Хома Брут.
СТАРУХА:
(Фыркает) Знаю я этих ваших философов и богословов. Если таких пьяниц к себе пускать, то и двора скоро не останется. Нет вам здесь места.
ХОМА:
(С искренним возмущением) Как же можно, чтобы христианские души так просто пропали? Если мы хоть что-то сделаем, хоть как-то поможем, пусть нам руки отсохнут, пусть случится такое, что только Бог знает!
(Внезапно раздается протяжный вой собаки. Старуха обводит взглядом всех бурсаков, но её взгляд останавливается только на Хоме.)
СТАРУХА:
(После паузы, с неохотой) Ладно, впущу. Только всех по разным углам рассажу, чтобы спокойно было. Не люблю, когда вместе лежат.
ХОМА:
(С облегчением) На всё твоя воля, бабушка! Не будем спорить. А, кстати, бабуся, если бы так, как говорят… ей-богу, в животе будто кто колесами ездит. С самого утра во рту ни крошки.
СТАРУХА:
(Раздраженно) Видишь ли, чего захотел! Нет у меня ничего, и печь сегодня не топилась.
ХОМА:
(С надеждой) А мы бы завтра за всё это как следует расплатились…
СТАРУХА:
(Резко) Будьте довольны тем, что дают.
ХОМА:
(Шепотом, себе под нос) Да черта с два получишь с этой старухи что-нибудь.
СТАРУХА:
(Указывая) Один – в хату. Другой – в пустую комору. (Она внимательно, с загадочным блеском в глазах, смотрит на Хому.) А ты…
ХОМА:
(Гордо) Я, философ Хома Брут…
СТАРУХА:
(Перебивая) Философ, за мной.
(Старуха медленно обходит вокруг большой бочки. Хома следит за каждым её движением. Внезапно она замирает, резко оборачивается к Хоме.)
ХОМА:
(Нервно) Что, бабуся? Чего тебе надобно?
СТАРУХА:
Тебе, философ, надобно то, что и всем ищущим. То, что скрыто от глаз обычных.
(Старуха бесшумно приближается к Хоме. Её костлявые руки начинают обвивать шею Хомы.)
ХОМА:
(Пытаясь вырваться, но чувствуя себя скованным)  Что вы делаете? Отпустите!
СТАРУХА:
Отпустить? А зачем? Ты сам пришел, философ.
(Старуха продолжает обвивать шею Хомы. Он пытается вырваться из ее объятий.)
ХОМА:
(Твердо)
Послушай, бабуся, ныне пост, а я таков, что и за тысячу золотых не стану грешить. Ступай, ступай себе с Богом!
(Старуха, словно вихрь, описывает круг вокруг Хомы. В одно мгновение ее облик меняется. Она становится юной, неземной красоты дивчиной. Хома застывает, пораженный, не веря своим глазам. Дивчина вновь оборачивается скрюченной, дряхлой старухой. С дикой грацией она взмывает на бочку, оттуда — на стол, и, словно кошка, одним прыжком оказывается на спине у философа.)
ХОМА:
(Испуганно)
Ты чего, бабуся?!
(Старуха, словно наездник, хлестнула Хому по бокам. Тот взвивается в воздух, заржав, как конь, и несет старуху на своих плечах, словно безумный скакун. Земля стремительно удаляется вниз, превращаясь в расплывчатое пятно.)
ХОМА:
(Голос дрожит от ужаса, но в нем уже слышится нотка обреченности)
Да это… это ведьма! Неужто сам дьявол явился за мной?
(Старуха выхватывает откуда-то метлу, которая до этого была невидима, и начинает размахивать ею, словно веслом. Поток воздуха подхватывает их, и они взмывают ввысь, покидая грешную землю, оставляя позади мир людей и их суетных забот.)
ХОМА:
(Пытается пошевелиться, но тело не слушается, словно стало чужим)
Не пойму… Руки и ноги немеют, силы покидают меня… А в груди — словно пустота, сердца не чувствую… По телу разливается то ли озноб, то ли жар… О, какое неведомое чувство овладевает мной! И тревожно, и сладостно… Словно я стою на краю бездны, и меня тянет шагнуть в нее.
СТАРУХА:
(Голос, до этого скрипучий и старческий, вдруг становится удивительно юным, мелодичным)
Хома!

ХОМА:
Сон ли это?
СТАРУХА:
(Нежно, молодым голосом)
Хорошо тебе, Хома? Чувствуешь, как мир открывается перед тобой?
ХОМА:
(Его голос становится все более отстраненным, словно он наблюдает за собой со стороны)
Что со мной творится? Я… я не узнаю себя. Мои мысли, мои чувства… они чужие.
(Они кружатся в бешеном вихре, и всё это сопровождается дивными звуками природы: журчанием ручья, шелестом дождя, ласковым ветерком, щебетом птиц… Но все эти звуки сливаются в единую, завораживающую мелодию.)
ВЕДЬМА:
(Голос ее теперь полон соблазна)
Не хочешь признаться, Хома!
ХОМА:
(Слабым и растерянным голосом)
В чём я должен признаться?.. В грехах своих? Я исповедовался…
ВЕДЬМА:
(Смеётся)
Неужели ты не чувствуешь, как твоя душа расцветает под моим прикосновением, Хома?
ХОМА:
(Словно не своим голосом)
Хорошо… Да, хорошо… И как-то тревожно… Там, в моей душе… Неспокойно… Словно она просыпается от долгого сна, и не знает, куда ей теперь податься.
ВЕДЬМА:
(Нежно обнимает его, ее прикосновение обжигает, но не болью, а неведомым теплом)
А есть ли она, душа-то, Хома? Та, что ты так бережешь, та, что, по твоим словам, должна быть у всякого живого человека?
ХОМА:
(С глубоким вздохом)
Всегда считал, что душа – дар свыше, нечто незыблемое. Так учили, так верил… Но сейчас… Сейчас я чувствую, как что-то внутри меня откликается на этот полет, на эту свободу.
ВЕДЬМА:
(Голос завораживающий, но с оттенком древней мудрости)
Душа – это не то, что дано тебе, а то, что ты выбираешь. Выбираешь ли ты страх и покаяние, или свободу и познание?
ХОМА:
(Нерешительно)
Я… я не знаю… Мне страшно… Но в то же время… в этом страхе есть что-то притягательное…
(Глаза ведьмы вспыхивают ярче, словно два уголька, в которых отражается вся бездна ночи.)
ВЕДЬМА:
Позволь мне показать тебе, что скрывается за завесой твоей веры.
(Ведьма  берет Хому  за руку. Они словно поднимаются в воздух. Звуки природы вокруг становятся все более дикими, первозданными. Шелест ветра превращается в шепот древних духов, журчание ручья – в плач потерянных душ, а щебет птиц – в крики неведомых существ.)
ХОМА:
(В испуге и восхищении)
Что… что это за звуки? Что это за мир?
ВЕДЬМА:
Мир, где нет добра и зла. Ты чувствуешь, как твоя душа, освобожденная от страхов, тянется к этому миру…
(Они поднимаются все выше. Звезды вокруг становятся ярче. Земля внизу превращается в туманную думку.)
ХОМА:
(Сладострастно, почти шепотом)
Я… я чувствую… Я чувствую, как что-то спящее во мне, пробуждается. Моя душа… она не исчезает, она… она становится частью всего этого.
(Ведьма, обхватившая Хому, прижимается к нему еще крепче. Лунный свет, пробиваясь сквозь редкие облака, падает на ее лицо. И вот, на глазах у Хомы, морщины на ее лице начинают разглаживаться, кожа становится гладкой, а черты лица – юными и прекрасными.)
ВЕДЬМА:
(Голос полон нежности, но с едва уловимой ноткой хищности)
Тебе хорошо, Хома?
ХОМА:
(Дрожащим голосом)
Моя душа… она уже не принадлежит мне одному. Она принадлежит…
ВЕДЬМА:
(Шепчет, прижимаясь еще теснее)
Мне.
(Внезапно раздается зловещий, протяжный смех, который постепенно затихает, переходя в отдаленный, тревожный звон колокола. Хома вздрагивает, словно очнувшись от глубокого сна. Он резко поворачивает голову к ведьме. Ее лицо снова стало старушечьим, морщинистым и отталкивающим.)
ХОМА:
(Отшатываясь, в его голосе ужас и отвращение)
Кто ты?
ВЕДЬМА:
(Голос снова становится молодым)
Тебе хорошо, Хома?
ХОМА:
Бесстыжая ведьма!
(Хома начинает лихорадочно креститься и читать молитву.)
ХОМА:
Господи, как умножились враги мои!
Многие восстают на меня;
Многие говорят душе моей:
«Нет ему спасения в Боге».
Но Ты, Господи, щит предо мною,
Слава моя, и Ты возносишь голову мою.
Гласом моим взываю к Господу,
И Он слышит меня со святой горы Своей.
(Внезапно, старуха, на которой он сидел, резко опускается на землю, словно подкошенная. Хома воспользовавшись моментом, сбрасывает ее и вскакивает ей на спину. Старуха, извиваясь и издавая глухие стоны, пытается унести его, но ее силы быстро иссякают, и она падает. Хома, не медля, хватает валявшуюся рядом крепкую палку и начинает обрушивать ее на ведьму.)
ГОЛОС:
(Женский, юный, полный невыносимой боли, раздается из-под ударов)
Не могу больше…
(Хома замирает, палка застывает в воздухе. Старуха, лежащая на земле, снова преображается в прекрасную девушку. По ее щекам текут крупные слезы. Она протягивает к Хоме израненные, окровавленные руки. Хома отбрасывает палку, словно обжегшись. Ведьма, с трудом поднявшись, берет его руку и прижимает к своей груди.)
ВЕДЬМА :
(Голос дрожит от боли и мольбы)
Пожалей меня, Хома…
ХОМА: 
(Смятение в его глазах, он не понимает, что происходит)
Кто ты, дивчина?

(Девушка пристально смотрит на Хому, ее глаза полны тоски и мольбы. Затем она обвивает его шею руками и шепчет, прижимаясь к нему.)
ВЕДЬМА:
Не бросай меня, Хома… Нам было хорошо…
(Хома резко отталкивает ее, словно очнувшись от очередного наваждения, и отступает на несколько шагов.)
ХОМА:
(Голос полон решимости, но в нем слышится и отголосок страха)
Отступись от меня…
ВЕДЬМА (Протягивает к нему руки, ее голос звучит отчаянно):
Хома, не бросай меня…
(Снова раздается тревожный, нарастающий звон колокола.)
МУЖСКОЙ ГОЛОС:
 (Встревоженный, словно доносящийся из другого мира)
Хома!
(Философ, охваченный паникой, начинает отчаянно размахивать руками, словно пытаясь отогнать невидимую угрозу. Его взгляд мечется по темному небу, ища спасения.)
ХОМА:
(Кричит, его голос надрывается от страха и решимости)
Сгинь, нечистая! Прочь, сатана! Во имя Отца и Сына и Святого Духа!
СЦЕНА 3.
ГОЛОС РЕКТОРА:
(Громко, из-за угла) Хома! Ты чего это тут размахался?
(Появляется ректор. Он смотрит на Хому с недоумением.)
ХОМА:
(Вздрогнув, оборачивается) Пан ректор? Где я?
РЕКТОР:
 В бурсе. А где же ещё! Я спрашиваю, чего ты размахался, будто чёрт за тобой гонится?
ХОМА:
Это муха… Или нет, оса… Жужжит, спасу от неё нет.
РЕКТОР:
Не замечал, чтобы у нас такое здесь водилось. Хорошо, что вернулся. Собирайся в дорогу, на хутор поедешь.
ХОМА:
На хутор?
РЕКТОР:
В пятидесяти верстах от Киева находится.
ХОМА:
А чего я там не видел, на хуторе-то, пан ректор?
РЕКТОР:
Сотник там именитый живёт.
ХОМА:
И что?
РЕКТОР:
Горе у него. Вчера его дочь с прогулки воротилась вся избитая, едва жива. Перед смертным часом изъявила желание, чтобы отходную по ней читал почему-то ты…
ХОМА:
Я?!
РЕКТОР:
Да! Хома Брут… Собирайся! Пан ждать не любит, поэтому прислал за тобой людей и бричку. (Кричит в сторону.) Явтух, дай своим молодцам по чарке горилки! Сейчас философ к вам выйдет. (Обращаясь к Хоме.) Передашь пану, что как только будут готовы те книги, о которых он пишет, то я тотчас пришлю. Я отдал их уже переписывать писцу.
ХОМА:
Пан ректор, может, кого другого послать читать? Я не умею это делать.
РЕКТОР:
Вот и научишься. Всё, что для этого нужно, я тебе дам. И вот ещё что: не забудь сказать пану, что на хуторе у них, я знаю, водится хорошая рыба, и особенно осетрина, то при случае прислал бы: здесь на базарах и нехороша, и дорога.
(Ректор протягивает Хоме книгу.)
РЕКТОР:
Держи и ступай.
(Хома берет книгу. Как только он ее открывает, оттуда вылетает белая ворона. Хома вздрагивает.)
ХОМА:
(Встревоженно) Не поеду, пан ректор.
РЕКТОР:
Что?
ХОМА:
(Утвердительно) Не поеду!
РЕКТОР:
А тебя никакой чёрт и не спрашивает о том, хочешь ли ты ехать или не хочешь. Я тебе скажу только то, что если ты ещё будешь показывать свою рысь да мудрствовать, то прикажу тебя по спине и по прочему так отстегать молодым березняком, что и в баню не нужно будет ходить. Ступай, люди пана ждут.
(Ректор решительно кивает в сторону коридора. В этот момент появляются двое казаков, крепких и суровых. Один из них держит в руке веревку.)
РЕКТОР:
Явтух, распорядись, чтобы философа привязали. Боюсь, он может попытаться сбежать.
(Ректор бросает веревку казаку.Хома, направляясь к казакам.)
ХОМА:
Здравствуйте, братья-товарищи!
КАЗАК:
Будь здоров, пан философ!
ХОМА:
Неужто мне предстоит сидеть здесь, с вами? А что ваш пан сотник? Каков он человек?
(Казак молчит.)
ХОМА:
Хороша бричка. Если бы только нанять музыкантов, так и танцевать можно было бы.
КАЗАК:
Да, экипаж весьма просторный.
ХОМА:
А что с дочкой сотника? Я слышал, что-то случилось с панночкой, и нужно читать по ней отходную?
(Казак снова молчит.)
ХОМА:
А если бы эту бричку нагрузить каким-нибудь товаром, скажем, солью или железными клиньями, сколько бы тогда потребовалось коней?
КАЗАК:
Да, потребовалось бы немалое число коней!
(Внезапно, со свистом, перед ними по земле пролетает колесо от брички.)
ГОЛОС (женский):
Хома!
ХОМА:
Нашли того, кто с ней такое сотворил?
(Казак смотрит на Хому, затем бросает веревку на лавку.)
ХОМА:
Может, отпустите меня, братцы?
КАЗАК:
Хочешь, чтобы мы тебя вывели в чистое поле и отпустили с миром?
ХОМА:
На что я вам? Я ведь сирота!
КАЗАК:
Не можем. Пан сотник тебя ждет. Полагалось бы привязать тебя, как пса, но мы этого делать не станем.
ХОМА:
Так уж воля Божия положила.
КАЗАК:
Что Бог дал, того не изменить, пан философ. Садись в бричку!
ХОМА:
Что ж делать? Чему быть, того не миновать.
(Хома кладет книгу в свой мешок. Звучит колокол. Появляется девушка, проходящая мимо Хомы и казаков, таща за собой белый саван. Затем появляется пан сотник. Девушка бросается к сотнику. Он обнимает ее, и она обмякает у него на руках.)
СОТНИК:
 Горе мне, моя полевая нагидочка, моя перепеличка, моя ясочка! Зачем ты, во цвете лет своих, не дожив положенного века, оставила меня на печаль и горесть? Теперь и моя душа убита и разрушена навеки.
(Сотник накрывает ее белым покрывалом.)
СОТНИК:
Кто же он, этот лютый враг, который стал причиной твоей смерти? И если бы я знал, то клянусь Богом, не увидел бы он больше своих детей, если только он так же стар, как и я; ни своего отца и матери, если только он еще на поре лет, и тело его было бы выброшено на съедение птицам и зверям степным.
КАЗАК:
Панночка померла.
ХОМА:
(С надеждой) Панночка померла. Может, тогда отпустит меня пан сотник обратно в Киев?
ГОЛОС ДЕВУШКИ:
(Грустно, словно из другого мира) Хома!
(Вокруг Хомы словно всё закружилось. Он начинает украшать цветами белое покрывало на лавке.)
СОТНИК:
(Подходит, внимательно осматривая Хому) Кто ты, откуда и какого звания, добрый человек?
ХОМА:
Из бурсаков. Философ Хома Брут, вельможный пан.
СОТНИК:
А кто был твой отец?
ХОМА:
Не знаю.
СОТНИК:
А мать кто?
ХОМА:
И матери не знаю. По здравому размышлению, конечно, была мать. Но кто она и откуда, не знаю.
СОТНИК:
Как же ты познакомился с моей дочкой?
ХОМА:
Не знакомился я с ней, вельможный пан. Ещё никакого дела с панночками не имел, сколько ни живу.
СОТНИК:
А почему же она тебе именно назначила читать?
ХОМА:
Бог его знает, как это растолковать. Панам подчас захочется такого, что и наиграмотнейший не разберёт, и пословица говорит: «Скачи, враже, як пан каже!»
ДЕВУШКА:
(Голос, полный сомнения) Да не врёшь ли ты, Хома?
СОТНИК:
Пан философ?
ХОМА:
На этом месте пусть громом хлопнет, если брешу.
СОТНИК:
(С горечью, глядя на тело дочери) Если бы минуточкою дольше прожила ты, я бы узнал всё. Никому не давай читать по мне.
ДЕВУШКА:
(Голос, полный решимости) Но пошли, тату, сей же час в киевскую семинарию и привези бурсака Хому Брута. Пусть он три ночи молится по грешной душе моей. Он знает…
СОТНИК:
(Вздыхает, не услышав продолжения) А что он знает, этого я уже и не услышал. Она, голубонька, только и могла сказать, и умерла. Ты, верно, известен святой жизнью!?
ХОМА:
Кто? Я? Я святой жизнью? Бог с вами, пан. Я ходил к булочнице против самого страстного четверга.
СОТНИК:
Ты с сего же дня должен начать своё дело.
ХОМА:
Я бы сказал на это вашей милости… Конечно, всякий, вразумлённый святому писанию, может… Только сюда бы приличней бы требовалось дьякона или дьяка. Они народ знающий. А я… У меня и голос не такой, и сам я чёрт знает что…
ДЕВУШКА:
(Голос, твердый и настойчивый) Хома!
СОТНИК:
Я всё, что завещала мне моя голубка, исполню… Ничего не пожалею. И если ты с сего же дня три ночи совершишь как следует над ней молитвы, то я награжу тебя, а не то – и самому чёрту не советую рассердить меня.
(Человек  снимает одежду с девушки и подходит к философу. Пока у них идёт разговор, девушка ложится на лавку.)
СОТНИК:
(С болью в голосе, обращаясь к дочери) Я не о том жалею, моя наймилейшая мне дочь, что ты во цвете лет своих, не дожив положенного века, на печаль и горесть мне оставила землю. Я о том жалею, моя голубонька, что не знаю того, кто был, лютый враг мой, причиною твоей смерти. (Подходит к лавке и накрывает тело девушки своим нарядом.) Но горе мне, моя полевая нагидочка, моя перепеличка, моя ясочка, что проживу я остальной век свой без потехи, утирая полою дробные слёзы, текущие из старых очей моих, тогда как враг мой будет веселиться.…и втайне потешаться над тщедушным старцем.
(Человек и Хома подхватили лавку и унесли ее в ночную даль. Сотник, провожая их взглядом, обращается к слуге.)
СОТНИК:
Философа накормить досыта, а после ужина – проводить в церковь.
(Сотник удаляется. Хома, завороженный, приблизился к лавке, жадно вглядываясь в лицо усопшей. Он открывает покрывало… и отшатывается.)
ХОМА:
(Удивленно и со страхом).Ведьма!
(Тоскливый вой собаки разорвал тишину.)
СЦЕНА 4.                (Казак вкатывает еще одну большую бочку и ставит ее у стола. Хома тяжело вздохнув, опускается рядом с ним.)
КАЗАК:
(Раздраженно)
Да эта панночка – сущая ведьма была! Клянусь, ведьма!
(Входит баба  в алом очипке, бережно неся в руках дымящийся горшок с галушками. Она ставит его на стол, достает две ложки.)
БАБА:
(Строго)
Полно тебе вздор молоть!
КАЗАК:
А ты что, хочешь, чтоб я молчал? Да она на мне самом ездила!
БАБА:
Языком чесать – не дрова колоть, спина не заболит.
КАЗАК:
Ей-богу, ездила!
ХОМА:
(Заинтересованно)
А что, дядька Явтух, можно ли распознать ведьму по каким-нибудь приметам?
БАБА:
Никак не узнаешь; хоть все псалтыри перечитай, не узнаешь.
КАЗАК:
Люди, сведущие в науке, говорят, что у ведьмы есть маленький хвостик.
ХОМА:
Про хвост мне известно.
(Хома бросает быстрый взгляд на бабу. Ему кажется, что он видит, как она ловко прячет что-то под юбку.)
КАЗАК:
Стара баба – то и ведьма!
БАБА:
(Смеясь)
О, уж хороши и вы! Ты вон, высокий – як дуб, а дурной – як пень!
ХОМА:
А эта панночка… извела кого-нибудь?
КАЗАК:
Было всякого! Рассказывали, что она на глазах могла превратиться в любое животное или вещь: в клубок, в колесо… Могла обернуться старухой, а потом снова стать молодой красавицей. Ты, пан философ, не знал Микиты… Эх, какой редкий был человек! Собаку каждую он, бывало, знал, как родного отца. Славный был псарь! Только с недавнего времени начал он заглядываться беспрестанно на панночку. Влюбился ли он в нее, или она околдовала его, только пропал человек, обабился совсем; сделался черт знает что; пфу! непристойно и сказать. Как только панночка взглянет на него, он и повода из рук пускает, спотыкается… Однажды панночка пришла на конюшню, где он чистил коня, и говорит ему…
(Внезапно раздается голос, будто из ниоткуда.)
ГОЛОС:
Дай, Микитка, я положу на тебя свою ножку.
(Хома резко поворачивает голову. Видит бабу, усердно метущую пол метлой. Она хитро подмигивает ему.)
КАЗАК:
Да ты и не слушаешь меня, пан философ!
ХОМА:
(Очнувшись)
Я внимательно слушаю, дядька Явтух.
(Хома вновь поворачивается к казаку. В этот момент мимо проносится колесо от брички. Хома вздрагивает.)
КАЗАК:
Дай, говорит, Микитка, я положу на тебя свою ножку. А он, дурень, и рад тому: говорит, что не только ножку, но и сама садись на меня. Панночка подняла свою ножку, и как увидел он ее нагую, полную и белую ножку, то, говорит, чара так и ошеломила его. Он, дурень, нагнул спину и, схватив обеими руками за нагие ее ножки, пошел скакать, как конь, по всему полю, и куда они ездили, он ничего не мог сказать. Воротился едва живой, и с той поры иссохнул весь, как щепка; и когда раз пришли на конюшню, то вместо него лежала только куча золы да пустое ведро: сгорел совсем; сгорел сам собою. А такой был псарь, какого на всем свете не сыскать!
(Снова раздается голос.)
ГОЛОС:
Хома!
КАЗАК:
Сам он виноват. Нельзя бабу на плечи себе сажать и везти… Оно хоть и панского помету, да все, когда ведьма, то ведьма.
(Хома, словно очнувшись от гипноза, выхватывает у бабы бутыль, наливает себе в кружку горилки и медленно выпивает, словно пытаясь смыть с себя увиденное и услышанное.)
КАЗАК:
Ну, пан Хома, пора идти к покойнице.
БАБА:
(Вздыхая)
Оно бы не надо было на ночь рассказывать…
КАЗАК:
(Обращаясь к Хоме, с некоторой опаской)
Чтоб тебе добре читалось, пан философ. Ты извини, мы тебя запрем. Панский наказ. Бог с тобой!
ХОМА:
(Смотря куда-то вдаль, с неожиданной твердостью)
На бога надейся, а ума держись! Идем, дядька Явтух.
(Хома вдруг останавливается. Густой колокольный звон пронзает ночную тишину, словно предвещая что-то неизбежное.)
ХОМА:
(Тихо, но отчетливо)
Чему быть, тому не миновать.
(Хома делает шаг вперед, в сторону звука колокола, его взгляд устремлен в темноту. Казак смотрит на него с недоумением и тревогой. Баба, стоя у стола, тихонько крестится.)
КАЗАК:
Боишься?
ХОМА:
(Не оборачиваясь)
Там, где страх, там и зло. А мы идем туда, где страх сильнее всего.
(Хома снова делает шаг, и его фигура начинает растворяться в сгущающейся темноте. Колокольный звон становится громче, настойчивее. Казак и баба остаются стоять, словно окаменевшие, в тишине избы, нарушаемой лишь отдаленным, зловещим звоном.)
БАБА:
(Шепотом)
Господи помилуй…
СЦЕНА 5.
(Церковь. На закопченных стенах – две почерневшие от времени и грязи иконы. Философ остался один. Сначала он зевнул во всю ширь, потом сладко потянулся, потом подышал в обе руки, согревая их, и наконец уже обсмотрелся. Посредине, на лавке, покоилась панночка.)
ХОМА:
Хороша церквушка, да видать, давно в ней никакого служения не отправлялось. (Смотрит на лавку.) Лежишь, панская дочка… Сколько я про тебя узнал… Грешна душа твоя. Если бы он знал, кто ты на самом деле… а, может, и знает, да признавать не хочет. Ничего, как-нибудь три ночи проведу здесь, у гроба твоего. Чего мне тебя бояться? Ведь ты не встанешь из гроба. А почему? Побоишься божьего слова. Правильно? Правильно! Так что лежи и слушай… Да и что я за казак, если бы устрашился? Человек сюда прийти не может, да он и раньше сюда не захаживал. И церковь стоит на краю села… Не по церковному закону. А от мертвецов и выходцев из того света у меня есть молитвы. Такие, что как прочитаю, так они и пальцем меня не тронут. (Раздался звук, похожий на скрежет железа. Хома вздрогнул и посмотрел на панночку.) Выпил я лишнее, вот и мерещится всякое… (Увидел свечи.) Свечи! Это хорошо. Надо осветить церковь так, чтобы видно было, как днем. И пальцем не тронет. Ух, сатана… Прости меня, Господи, грешного. Будем читать… (Открывает книгу и начинает читать.) Помяни, Господи Боже наш…
А не понюхать ли табаку? (Нюхает табак и чихает.) Добрый табак! Славный табак! (Читает.) Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых, и на пути грешных не ста, и на седалищи губителей не седе; но в законе Господни воля eго, и в законе eго поучится день и нощь. И будет яко древо насажденое при исходищих вод, eже плод свой даст во время свое, и лист eго не отпадет; и вся, eлика аще творит, успеет. Не тако нечестивии, не тако; но яко прах, eго же возметает ветр от лица земли. Сего ради не воскреснут нечестивии на суд, ниже грешницы в совет праведных. Яко весть Господь путь праведных, и путь нечестивых погибнет. А что, если подымется, если встанет она?
(Панночка медленно приподняла голову. Хома вздрогнул. Панночка встала и сделала шаг к философу. Вытянув руки, словно слепая, начала искать Хому.)
ПАННОЧКА :
Хома! Ты где? Я не вижу тебя…
ХОМА:
Ведьма! Ей-богу, ведьма!
ПАННОЧКА:
Хома!
(Панночка, с закрытыми глазами, металась по церкви, беспрестанно расправляя руки, будто пытаясь поймать кого-нибудь.)
ХОМА:
Господи Иисусе Христе, Сыне Божий. Защити меня от колдовского принуждения и скорбного нетерпения. Помоги мне устоять пред вражескими чарами и ниспошли с небес святое заступничество. Да не пронзит меня стрела чародея, да не страшна мне пелена лиходея. Да будет воля твоя. Аминь. Свят круг, спаси, свят круг, сохрани… Сгинь… Сгинь, сатана…
(Берет мел и очерчивает вокруг себя круг.) Свят круг, спаси, свят круг, сохрани.
ПАННОЧКА :
(Остановилась и зарыдала.) Хома! Больно мне. Нет сил терпеть побои твои. Не могу больше. Пожалей меня и мою несчастную, заблудшую душу! (Залилась жутким смехом, затем упала на пол, словно сраженная невидимым ударом, и замерла.Хома, затаив дыхание, подошел к черте. Внимательно разглядывал ведьму. Неожиданно ведьма вскочила на ноги и, дико озираясь, начала метаться по церкви. Остановилась возле черты.)
ПАННОЧКА :
Хома! Я чувствую твое дыхание. Посмотри на меня! Я красивая! Не бойся меня. Иди ко мне…
(Хома сделал несколько шагов к ведьме, но вдруг резко остановился.)
ХОМА:
Сгинь, ведьма проклятая! О, Господи Всемогущий, Боже Великий, Царю Небесный, услышь прошение душевное раба Божьего (собственное имя). Пошли мне на помощь Своего воина сильного, Архангела Михаила, сокрушителя демонов. Обращусь я к нему с просьбой искренней: запретить всем врагам, чьи действия направлены против меня, приближаться ко мне. Сокруши их, пусть не устоят они перед Твоей силой, подобно тому, как овцы не могут устоять перед сильным ветром.
ПАННОЧКА :
Ты не хочешь подойти ко мне? Тогда пусти меня к себе! Не бойся… Огонек в степи… Хутор вдали… Как встречала тебя… Как мы поднимались над землей… (Ведьма в отчаянии металась по церкви и запрыгнула на лавку.) Вспомнил? Нам было хорошо вдвоем в ту ноченьку беззвёздную, да безлунную. Я чувствовала твое дыхание… Твои силы… Твою душу… Такая ночь была… Вместо месяца нам солнце светило… Звенели голубые колокольчики, издавая приятные звуки. Хома… Вспомни, что ты видел еще… Вспоминай… Из-за осоки выплывала русалка…
ХОМА:
Была русалка… Я видел, как мелькала ее спина… нога упругая…
ПАННОЧКА :
(Радостно) Вспомнил! Это была я! Хочешь, я положу на тебя свою ножку?
ХОМА:
(Завороженный ведьмой.) Да ты не только ножку, но и сама садись на меня…
(Панночка подняла свою ножку. Хома, увидев нагую и белую ножку панночки, нагнул спину и заржал, как конь… Ведьма попыталась проникнуть за черту, но вдруг вскрикнула от боли, наткнувшись на невидимую стену. Хома, словно очнувшись от морока, начал шептать молитвы.)
ХОМА:
Сгинь, ведьма! Решила снова извести меня? Сгинь… Господи, мене, паче всех человеков грешнейшаго, приими в руце защищения Твоего и избави от всякаго зла, очисти многое множество беззаконий моих, подаждь исправление злому и окаянному моему житию и от грядущих грехопадений лютых всегда восхищай мя, да ни в чемже когда прогневаю Твое человеколюбие, имже покрывай немощь мою от бесов, страстей и злых человеков.
(Вдруг издалека донесся петушиный крик. Ведьма пригрозила философу пальцем и безвольно опустилась на лавку. Хома торопливо дочитывал молитву… Затем послышался звук открываемой двери.Входит казак.)
КАЗАК:
Пан философ, ты жив?
(Хома, пошатываясь от усталости, медленно пошел к выходу. Казак вкатил бочку. В кожухе, от которого шел пар. Появилась смазливая молодка и поставила на стол миску с дымящейся едой. Хома машинально схватил ее за юбку, и тут же получил звонкую оплеуху. Хома сорвал с казака кожух и, бросив его на землю, без чувств рухнул рядом. Заснул… Подошли казак и молодуха. Взявшись за края кожуха, начали раскачивать его, как люльку, в которой спал Хома. Затем, раскрутив, резко вытолкнули его из кожуха. Хома упал на землю. Проснулся.)
СЦЕНА 6.
(Рядом с ним сидит казак.)
КАЗАК:
Ну, ты и спать, пан философ! Обед весь проспал. Вечерять уже пора…
ХОМА:
Так долго я спал?
КАЗАК:
Держи… Подкрепись. Тебе, пан философ, силы еще понадобятся…
(Казак протянул ему кружку горилки. Хома медленно выпил. Затем достал трубку и закурил.)
КАЗАК:
Рассказывай…
ХОМА:
А что рассказывать, дядька Явтух?
КАЗАК:
Было чего в церкви?
ЖЕНСКИЙ ГОЛОС:
 (Предостерегающе.) Хома…
(Хома испуганно огляделся по сторонам.)
КАЗАК:
Что молчишь, Хома?
ХОМА:
Да, было кое-что…
КАЗАК:
Ну?!
(Мимо, кокетливо покачивая бедрами, прошла смазливая молодка и поставила на стол котелок с борщом).
МОЛОДУХА:
Ты чего, дядька Явтух, пана философа пытаешь? Пусть сначала хлебнет моих щей!
КАЗАК:
Ты бы ему вареников лучше принесла.
МОЛОДУХА:
Пустяки – вареники, то ли дело борщ – хоть жиденький, зато от пуза!
КАЗАК:
Ешь, ешь… А я тебе про Шепчиху расскажу. Не слыхал?
ХОМА:
Нет.
КАЗАК:
Эх, видать, в вашей бурсе не больно-то уму-разуму учат. Ну, слушай! Есть у нас в селе казак Шептун. Казачина добрый!
МОЛОДУХА:
Болтун этот казак. Соврет – недорого возьмет.
КАЗАК:
Да, любит иной раз и прибрехнуть, и стащить что-нибудь без нужды, но… зато казак хороший! Хата его – рукой подать отсюда. В такую вот пору, как мы сейчас вечеряем, Шептун с жинкой, поужинавши, спать легли. А как время было теплое, то Шепчиха на дворе улеглась, а Шептун в хате на лавке; или нет: Шепчиха в хате на лавке, а Шептун на дворе…
МОЛОДУХА:
Да не на лавке, а на полу лежала Шепчиха!
КАЗАК:
Точно! А в люльке, что посреди хаты висела, дите годовалое – не упомню, хлопчик али дивчина. Лежит Шепчиха, слышит вдруг – за дверью псина скребется, воет так, что из хаты бежать охота.
МОЛОДУХА:
Ой! Страх Господний!!
КАЗАК:
Эх вы, бабы, народ глупый! Покажи вам под вечер из-за дверей язык – и душа в пятки уйдет. А Шепчиха думает: "Дай-ка я проучу поганую собаку, авось перестанет выть". Схватила кочергу, да и пошла дверь отворять. Только приоткрыла, а псина – меж ног ее, да прямо к люльке детской. Глядь, а это уж не псина, а панночка! Да не такая, какой все ее знали да видели… Вся синяя, а глаза – словно уголья горят. Схватила дите, горло ему прокусила, да и давай кровь пить. Шепчиха только и успела крикнуть: «Ох, лишечко!» – да вон из хаты. Глядь, а в сенях двери заперты! Она на чердак – сидит там, дрожит, дурная баба. Потом видит – панночка к ней лезет на чердак, кинулась на нее, да и давай дурную бабу кусать… Наутро Шептун свою жинку оттуда вытащил – всю искусанную, посиневшую. А на другой день и померла Шепчиха… Вот тебе и панночка. А сколько шапок да трубок у казаков пропало – не счесть!
МОЛОДУХА:
Все это брехня! Пропили казаки свои шапки да трубки, а женам признаться побоялись – вот и свалили все на панночку.
КАЗАК:
Твое дело – щи варить! А нам с паном философом пора на работу… в церковь идти.
(Звучит колокол (два раза).)
СЦЕНА 7.
(Церковь.)
ХОМА:
Что ж, теперь мне эта чертовщина не в диковинку. В первый раз только страшно, а потом уже ничего. Совсем не страшно.
(Хома чертит вокруг себя мелом круг.)
ХОМА:
Бодрствуйте, ибо не знаете, в который час Господь ваш приидет, ибо в который час не думаете, придет Сын Человеческий. Но мы, земные и грешные, предавшиеся печалям и удовольствиям житейским, забываем про час смерти своей, и потому бываем призываемы к Тебе, Судия неба и земли, внезапно, в час, когда не ожидали и не предполагали. Так внезапно призван был к Тебе усопший раб Твой, брат наш… Неисповедимы и непостижимы пути дивного Твоего промысла о нас, Господи Спаситель! Смиренно преклоняю голову мою пред этими Твоими путями, Господи Владыка, и молю Тебя усердно с верой: призри с высоты святого жилища Твоего и осени меня Твоей благодатью, да направится молитва моя эта перед Тобою, как фимиам благовонный.
(Хома смотрит в сторону гроба. Панночки в гробу нет. Он вздрагивает и резко поворачивает голову назад. Панночка стоит перед ним на самой черте и машет руками.Он снимает шапку и закрывает ей свои глаза.)
ПАННОЧКА : Хома! Ты где? Я тебя все равно найду! Не прячь глаза..
ХОМА:
В прятки решила со мной поиграть? Зря ты это затеяла, ведьма проклятая. Не достанешь!
(Панночка начинает звать Хому разными голосами, то диким зверем воет, то кричит птицей. Послышался звук когтей по железу. Стучат в двери. Хома отбрасывает шапку и затыкает руками уши и продолжает читать молитвы.)
ХОМА:
Господи! Спаси нас, Господи, от всякого зла, дьявольского наваждения, чародейства и злых людей. Как воск тает от огня, так и растают все злые ухищрения рода человеческого. Во имя Святой Животворящей Троицы: Отца и Сына и Святого Духа, да спасены будем. Славим, Господи, Сына Твоего Иисуса Христа, одесную Отца сидящего, с ожиданием Пришествия Его и Воскресения мертвых силою Честного Животворящего Креста Господня. Именем Его заклинаю и прогоняю все лукавые духи и очи злых людей, дальних и ближних. Отгони, Господи, злого человека от жилища моего. Спаси и сохрани раба(у) твою(его), супруга(у) моего(ю) и чад моих от всяких злых наветов лукавого и нечистого духа.
ПАННОЧКА:
Хома! Не гневи меня своими молитвами. Они, как острые ножи, в меня летят. Посмотри на меня…
ХОМА:
Сгинь, ведьма проклятая! Отступись… Богом молю! Господь гонит тебя!
(Ведьма подняла руки, замахала ими, и вдруг из ее рук вылетела белая снежная птица, стала кружиться возле Хомы.)
ПАННОЧКА :
Напусти на него слепоту! Опусти на него седину, заворожи, снегом белым припороши…
(В церкви пошел снег. Птица кружилась. А панночка  продолжала размахивать руками, словно в танце. Отдаленно крикнул петух. Панночка вся задрожала и понеслась к гробу. Белая птица исчезла. Хома опустился на пол.Нашел свою шапку и надел на голову.)
ГОЛОС КАЗАКА:
Эй, философ, вставай…
(Хома медленно встает. Двор. Снова казак катит кадку. Девушка ставит миску с едой. И вдруг Хома начал отплясывать.)
КАЗАК:
Эх, как танцует человек! Видать, веселая ночка была…
ДЕВУШКА:
Эй, пан философ, что это с тобой?
ХОМА:
Не видишь, танцую!
(Хома подбегает к девушке, берет ее за руку, и они вместе отплясывают.)
ХОМА:
Эх, славное место у вас! Вот тут бы жить, ловить рыбу в Днепре… И в прудах тоже… А еще и охотиться с тенетами или с ружьем за стрепетами и кроншнепами!
ДЕВУШКА:
Так оставайся!
ХОМА:
А чего, дядьку Явтуха возьму и…
(Хома снял шапку.)
ДЕВУШКА:
Ой! Боже мой!
(Девушка остановилась и испуганно посмотрела на Хому.)
ХОМА:
Ты чего побледнела, красавица? На мне рожек нет?
ДЕВУШКА:
Да ты весь поседел!
ХОМА:
Ты чего мелешь, глупая баба?
ГОЛОС женский:
Хома!
(Хома набрасывается на девушку и начинает трясти ее.)
ХОМА:
Она ведьма!
(Казак хватает Хому за плечи и резко кидает его на землю).
КАЗАК:
Остынь, казак! Негоже дивчину обижать. Да она правду говорит! Ты точно поседел, как лунь стал.
(Девушка протягивает ему треугольный кусок зеркала. Хома увидел свое отражение и в испуге отбросил зеркало от себя.)
ХОМА:
Пойду к пану и все расскажу. Пусть отправляет меня сей же час в Киев.
(Хома сделал несколько шагов. Появляется Сотник.
СОТНИК:
(Женским голосом) Хома..(Мужским голосом) Что, как идет у тебя? Все благополучно?
ХОМА:
Благополучно-то благополучно. Но, как вам сказать… Такая чертовщина водится, что прямо бери шапку, да и улепетывай, куда ноги несут.
СОТНИК: Как так?
ХОМА:
Да ваша, пан, дочка. По здравому рассуждению, она, конечно, есть панского роду; в том никто не станет прекословить; только, не во гнев будь сказано, упокой Бог ее душу…
СОТНИК:
Что же дочка?
ХОМА:
Припустила к себе сатану. Такие страхи задает, что никакое Писание не учитывается.
СОТНИК:
Читай, читай! Она недаром призвала тебя. Она заботилась, голубонька моя, о душе своей и хотела молитвами изгнать всякое дурное помышление.
ХОМА:
Власть ваша, пан… Ей-Богу, невмоготу!
СОТНИК:
Слушай, философ! Я не люблю этих выдумок. Ты можешь это делать в вашей бурсе. А у меня не так: я уж как отдеру, так не то, что ректор. Знаешь ли ты, что такое хорошие кожаные канчуки?
ХОМА:
Как не знать! Всякому известно, что такое кожаные канчуки: при большом количестве вещь нестерпимая.
СОТНИК:
Да. Только ты не знаешь еще, как хлопцы мои умеют парить! У меня прежде выпарят, потом вспрыснут горелкою, а после опять. Ступай, ступай! Исправляй свое дело! Не исправишь – не встанешь; а исправишь – тысяча червонных!
ХОМА:
С этим нечего шутить. (Делает несколько шагов от Сотника) Стой, пан сотник: я так навострю лыжи, что ты со своими собаками не угонишься за мною.
(Хома дернулся с места и побежал. Бег его был на месте. Потом остановился, чтобы отдохнуть, и тут тяжелая рука опустилась на его плечо. Он обернулся и увидел панночку.)
ХОМА:
Отпусти меня, слышишь, ведьма?
ПАННОЧКА:
От себя не убежишь, Хома Брут.
(Хома резко отвернул от панночки голову. Перед ним стоит казак Явтух.)
КАЗАК ЯВТУХ:
Напрасно дал такой крюк.
(Хома медленно повернул голову назад. Никого не было.)
ХОМА:
Чертов Явтух! Не видеть бы твою рожу мерзкую, и все, что ни на есть на тебе, побил бы дубовым бревном!
КАЗАК:
Однако ж погуляли довольно, пора и домой!
ХОМА:
Да, впрочем, что я в самом деле? Чего боюсь?
КАЗАК:
Теперь проклятая ведьма задаст тебе…
ХОМА: Ничего! Ведь читал же две ночи, поможет Бог и третью.
(Раздается вой волка.)
ХОМА:
Видно, проклятая ведьма порядочно грехов наделала, что нечистая сила так за нее стоит.
КАЗАК:
Пойдем, пан философ, я тебя сивухой угощу. Достану лично для тебя из панского погреба.
(Появляется молодуха с двумя кружками сивухи. Казак и Хома пьют сивуху, обнимаются.)
ХОМА:
Музыкантов! Непременно музыкантов!
(Хома начинает отплясывать тропака. Затем опускается на землю рядом с бочкой и засыпает. Молодуха и казак разбрасывают по кругу солому, цветы. Пытаются оттереть меловой круг. Не получается. Молодуха подходит к Хоме и шепчет ему.)
ГОЛОС:
Хома!
(Хома просыпается.)
ХОМА:
Казак не должен бояться ничего на свете!
КАЗАК:
Последняя ночь осталась!
ХОМА: Спичка тебе в язык, проклятый кнур!
(Хома делает несколько шагов и останавливается.)
ХОМА:
Она ведьма! И вы все знаете… И ты, Явтух, и молодуха, и баба твоя… И сам сотник знаете! Но чего вам всем от меня нужно? Душу мою хотите вывернуть? Я не дам!
(Раздается вой, но уже не волка, словно стонет девушка.)
ХОМА:
Слышите? Это не волк. Сама, панночка… Она меня зовет… Иду, ведьма проклятая!
(Раздается звон колокола (три раза). Хома, как заговоренный, шагает в забытое богом место.)
СЦЕНА 8.
(Церковь. В темном гробу, словно уснувшая навеки, покоится панночка. Хома, перекрестившись, ступает в очерченный круг.)
ХОМА:
Не убоюсь, ей-богу, не убоюсь!
(Пальцы его дрожат, перелистывая страницы старой книги.)
ХОМА:
Госпо;дь пасе;т мя, и ничто;же мя лиши;т. На ме;сте зла;чне, та;мо всели; мя, на воде; поко;йне воспита; мя… (Голос срывается, дрожь пронзает все тело) Ду;шу мою; обрати;, наста;ви мя на стези; пра;вды, и;мене ра;ди Своего;… (Замолкает, обливаясь холодным потом) Что-то я совсем не то читаю… Да и голос предательски дрожит… (Спешно крестится) Ничего, последняя ноченька осталась… (Затягивает тихую, заунывную песню)
Ты дороженька, ты Господняя, Ай, никто жа по тебе не прохаживая… Ай, никто жа по тебе не прохаживая, Не прохаживая, не проезживая… Только шли же да и прошли да три ангаля, Да три ангаля, три архангеля… Ай, вяли они душу грешную… Ай, вяли они, вяли, все выспрашивали…
(Внезапно, с вызовом) Так-то лучше! (Снова крестится, обретая подобие храбрости, и продолжает чтение) Блажени непорочнии в путь, ходящии в законе Господни. Блажени испытающии свидения Его, всем сердцем взыщут Его, не делающии бо беззакония, в путех Его ходиша. Ты заповедал еси заповеди Твоя сохранити зело. Дабы исправилися путие мои, сохранити оправдания Твоя.
(Крышка гроба со скрипом отворяется. Из мрака восстает ведьма, бледная, словно лунный свет. Хома, заикаясь от ужаса, крестится. Ведьма скользит к границе круга и начинает кружить, меняя облик, являя тени тех, с кем Хома сталкивался в своей жизни.)
ПАННОЧКА :
(Голосом Хомы, жалобно) Пусти переночевать, добрый человек, мы сбились с дороги… Так в поле скверно… (Звук хлыста рассекает воздух. Голосом старухи, скрипуче) А, что вы за народ?.. Я знаю этих философов… (Голосом Хомы, угодливо) И если мы что-нибудь, как-нибудь того или какое другое сделаем, то пусть нам и руки отсохнут…
ХОМА:
Отступись от меня, исчадие ада!
ПАННОЧКА :
(Звук хлыста. Голосом пана сотника, грозно) Как ты познакомился с моей дочкой?
ХОМА:
Замолчи, проклятая! Не знакомился я с ней! Никакого дела с панночками не имел, век воли не видать!
ПАННОЧКА:
(Голосом пана сотника, с подозрением) А почему же она тебе именно назначила читать? Да не врешь ли ты, философ поганый?
ХОМА:
Пусть гром меня поразит на этом месте, если я солгу!
(Мгновенно раздается оглушительный удар грома, содрогающий церковь.)
ПАННОЧКА :
Пошли, тату, сей же час в киевскую семинарию и привези бурсака Хому Брута! Пусть он три ночи молится по грешной душе моей… Он знает… Что ж делать? (Голосом Хомы, обреченно) Чему быть, того не миновать…
ХОМА:
Что тебе от меня нужно?
ПАННОЧКА :
Ты убил.
ХОМА:
А почему ты отцу не призналась, где ты была всю ночь, с кем была, во что ты там на хуторе превращалась?
(Панночка вскидывает руки, издавая нечеловеческий крик, полный боли и злобы. Завывает ветер, усиливаясь до урагана. Иконы падают со стен, подхваченные вихрем, и носятся по церкви.)
ХОМА:
Спаси меня, душа моя!
ПАННОЧКА:
Спит душа твоя, Хома…
ХОМА:
Спаси нас, Господи, от всякого зла, дьявольского наваждения, чародейства и злых людей. Как воск тает от огня, так и растают все злые ухищрения рода человеческого. Во имя Святой Животворящей Троицы: Отца и Сына и Святого Духа, да спасены будем!
ПАННОЧКА :
Думаешь, молитвы спасут тебя от того, что скрывается в тени? Вера — это не просто слова, это сила, которую нужно почувствовать в глубине души. А ты боишься заглянуть в себя по-настоящему.
ХОМА:
Я не боюсь. Моя вера — мой щит. Ты — обманщица, играешь с тьмой, но я не позволю ей поглотить меня. Я знаю, что свет сильнее тьмы.
ПАННОЧКА :
Посмотрим, насколько твоя вера крепка. Я дам тебе последнее испытание. Призываю Вия!
(Искаженным голосом) Призываю тебя… Зову тебя… Вий…
(Наступает зловещая тишина. Вдалеке раздается волчий вой, переходящий в тяжелые, размеренные шаги, похожие на стук копыт. Шаги замирают у порога. В клубах тумана возникает неясный силуэт – не то человек, не то зверь.)
ПАННОЧКА:
Найди его!
(Из глаз чудовища вырывается луч синего света .)
ХОМА:
О Господи Всемогущий, сокруши их, пусть не устоят они пред Твоею силой, подобно тому, как овцы не могут устоять от сильного ветра!
(Хома оборачивается, желая увидеть, что стало с чудовищем. В дымке возникает зеркало, и в его глубине отражается лицо демона. Хома долго смотрит на ужасное отражение. Демон, насмехаясь, преображается в самого Хому.)
ХОМА :
Кто это?
ПАННОЧКА :
Это твоя душа, которую ты так старательно прятал от самого себя. Посмотри на неё, Хома, и признай: внутри тебя таится не свет, а тьма, которую ты боишься принять.
(Хома выходит из круга и приближается к зловещему зеркалу.)
ПАННОЧКА :
Вот он.
(Неожиданно между Хомой и зеркалом появляется небольшое облачко тумана. Раздается пронзительный крик петуха. Облачко поднимается к потолку. Панночка превращается в старуху и  с диким воплем бросается на Хому, они сплетаются в смертельном танце и вместе влетают в зеркальную гладь. Зеркало с грохотом разлетается на тысячи осколков, осыпая церковь. Облако начинает светиться мягким светом и медленно растворяется в воздухе. Наступает непроглядная тьма. Слышны тихие шорохи, звук метлы, шуршащей по полу… Медленно занимается рассвет. Бурсак Горобец, устало вздыхая, метет мусор. Другой бурсак, Халява, поднимает с пола иконы и ставит их на место. Горобец находит на полу шапку философа.)
ГОРОБЕЦ:
Славный был человек, Хома… А пропал ни за что…
ХАЛЯВА:
А я говорил философу еще тогда: давай в поле заночуем! Не послушался…
ГОРОБЕЦ:
А я знаю, почему он пропал: оттого, что побоялся. А если бы не боялся, то бы ведьма ничего не могла с ним сделать. Нужно только, перекрестившись, плюнуть на самый хвост ей, то и ничего не будет. Я знаю уже все это.
ХАЛЯВА:
Пойдем в шинок да помянем его душу.
ГОРОБЕЦ:
Иди. Я за тобой!
(Халява выходит из церкви. Горобец смотрит на шапку и надевает ее на голову.)
ГОРОБЕЦ:
Так ему Бог дал…
ЖЕНСКИЙ ГОЛОС:
(Тихо, словно шепот ветра) Горобец!
(Горобец бросает метлу на пол, озирается по сторонам, крестится. Спешно покидает церковь. И вдруг метла оживает, взмывает в воздух и летит следом за ним…)