Золотая клетка

Глава 1

Ночь обволакивала столицу липкой тяжелой духотой. Максим вел «Мерседес» плавно, почти бесшумно, только шины шуршали по раскаленному за день асфальту, и в голове крутился вирусный трек, который скинула сестренка. В мозгу качали невидимые биты:

Сыпь, гармоника... Скука... Скука...

Гармонист пальцы льет волной...

Пей со мной… паршивая сука,

Пей со мной...

Максим держал руль расслабленно, но внутри давно уже все было натянуто, как струна, которая вот-вот лопнет.

На заднем сиденье сидела Дита. Сегодня она была в коротком платье цвета шампанского. Ткань, легкая и скользкая, задиралась выше колен, оголяя бедра и стройные загорелые ноги в татуированных розах и змеях. В руке она держала бокал с остатками вина, и каждый раз, когда машина поворачивала, жидкость плескалась о стенки. Дита пила уже вторую бутылку за вечер. В салоне пахло ее духами — приторными, тяжёлыми, смешанными с сигаретным дымом.

Максим знал маршрут наизусть. Салон красоты, бесконечные бутики, элитный фитнесс-центр, рестораны, а вечером — «Матадор», закрытый ночной клуб с зеркальными стенами, где Диту Волконскую знали все и пропускали без очереди. Маршрут после клуба был более непредсказуем - другой клуб или чужая квартира, чей-то особняк или загородный дом. Ее жизнь была цепочкой ярких точек, между которыми Максим вел машину по темным улицам, оставаясь за стеклом — вещью, приложением, тенью на водительском сиденье.

Он вез. Он ждал. Он получал за это деньги. Хорошие деньги, но и они уходили бесследно, как вода в песок. Сестре нужно было оплачивать учебу и дополнительные занятия – она училась в архитектурном, в Питере. А матери – лекарства, сиделку, логопеда, массажиста, доктора. Все, чтобы она оправилась после инсульта.

У него не было права на злость. Только на то, чтобы включить поворотник и притормозить у обочины.



Максим остановил машину у входа в «Матадор», вышел, открыл заднюю дверь. Дита ступила на тротуар, даже не взглянув на него. Она поправила платье на груди — большой и круглой, словно два туго надутых шара, неестественной на ее хрупкой фигуре, но выставленной напоказ, как товар. Дита перекинула сумочку через плечо и пошла внутрь, цокая высокими прозрачными каблуками по глянцевым ступеням.

Подруги ждали ее у входа. Они были похожи на кукол на витрине. У всех одинаковые тела и пластмассовые лица с заостренными чертами, пышные ресницы, надутые губы, длинные волосы. Максим различал лишь одну из подруг Диты — Карину, потому что у нее на руках всегда сидела крошечная собачка.

Максим остался в машине ждать. Он приоткрыл окно, впустив ночной воздух, и взял смартфон. Он читал новости, но в ленте то и дело мелькали сборы — на операцию ребенку, на корм в приют, на восстановление храма. Макс проводил пальцем и листал ленту дальше.

В третьем часу ночи экран моргнул. Всплыло сообщение: «Сюда иди».



…Внутри «Матадор» был царством полутеней и цветных вспышек. Музыка грохотала так, что вибрация пробирала до зубов. Душный воздух пах алкоголем, сладким дымом, чужим дыханием и еще чем-то химическим. Максим нашел хозяйку в VIP-зоне: черный кожаный диван, бутылки шампанского во льду, четыре силуэта, подсвеченных неоном.

Дита сидела в центре раскрасневшаяся, ее глаза блестели. Блондинка с сигаретой курила и стряхивала пепел прямо на пол. Карина гладила крошечную собачку, которая дремала у нее на коленях, и бриллианты на ошейнике вспыхивали в неоновом свете. Четвертая девушка сидела, откинувшись на спинку дивана, и пальцем растирала что-то белое на зеркальной поверхности столика — дорожка уже была наполовину готова.

Увидев Макса, Дита приподняла бокал.

— Наконец-то! — сказала она пьяным голосом, который перекрывал даже музыку, и указала длинным острым когтем: — Встань там!

Макс послушно подошел.

Дита медленно обвела взглядом каждую из подруг той особенной, ленивой улыбкой, которая обещала — сейчас будет весело.

— Говоришь, у твоего Костика секси пресс? — сказала она, не сводя глаз с Макса. — А теперь смотрите…

Подруги захихикали. Карина приподняла собачку, чтобы та лучше видела. Та, что с сигаретой, заинтригованно выпустила дым в сторону Максима. Та, что делала дорожку, оторвалась от своего занятия, и белый порошок остался лежать на стекле.

— Макс, — сказала Дита, — раздевайся.

Он замер. Музыка стала тише, или ему просто показалось. Он слышал только свой пульс. Глухие, тяжёлые удары сердца.

— Оглох? — голос ее стал тверже, хотя язык заплетался. — Раздевайся!

Он посмотрел в ее глаза. Они были не злыми, не жестокими — просто пустыми. В них была скука. Скука человека, которому все позволено, который не привык слышать «нет».

Девушки достали смартфоны — четыре экрана загорелись. Макс краем глаза заметил, как вошедший официант отвернулся, делая вид, что занят.

Макс медленно, словно решая сложное уравнение, расстегнул рубашку. Стянул майку через голову — в нос ударил запах собственного пота и дешевого геля для душа. Расстегнул брюки.

Он стоял перед ними в одних трусах. Кожа казалась синей в свете неона, который заливал его высокую крепкую фигуру — широкие плечи, твердый пресс, шрам на левом боку, полученный еще в армии.

— Ничего себе… И такого красавчика ты от нас прятала? Вот ты сучка! — выдохнула та, что с сигаретой. Та, что с кокаином, откинулась на диван и протянула, хищно разглядывая Максима:

— Дита, а он у тебя только руль крутить умеет?

Дита улыбнулась. Ей нравилось, как смотрят на него подруги. Карина облизнула губы и повела плечами. Собачка на её коленях заёрзала, будто чувствуя возбуждение хозяйки.

— Нравится? — спросила Дита, растягивая слова, и подняла бокал, словно готовила тост. — Тогда сделаем так. Аукцион! Кто даст больше — тот получит его на ночь. Целиком.

На секунду повисла тишина. Потом девушки азартно заулюлюкали, захлопали в ладоши. Карина выкрикнула, перекрывая музыку:

— Пятьдесят тысяч!

— Что? — скривилась Дита. — Ты прикалываешься? Да мой вчерашний ужин стоил дороже. Давай серьезно.

— Триста! — тут же подхватила та, что с сигаретой, стряхивая пепел и кладя сигарету в пепельницу, чтобы освободить руки.

— Триста пятьдесят! — крикнула та, что с кокаином, и, словно для храбрости, склонилась над столиком, втянула дорожку, откинулась назад и провела пальцем по верхней губе.

— Четыреста тысяч!

— Шестьсот!

Дита хохотала, запрокинув голову, и бокал в ее руке качался, расплескивая вино. Потом она вытерла выступившие от смеха слезы и посмотрела на Максима. Он стоял перед ними почти голый, сжимая в руках свою одежду, и на лице его не было ни страха, ни гнева — только странное, неестественное спокойствие, которое как будто едва держалось на тонкой, дрожащей нитке.

— Шестьсот тысяч. Раз! Шестьсот… два! — кричала Дита. — Кто больше?

— Шестьсот тридцать! — выкрикнула та, что с кокаином, и голос ее стал выше, быстрее. Наркотик уже разгонял кровь.

И вдруг та, что с сигаретой подняла руку и сказала с хитрой усмешкой:

— Плачу миллион! Но сначала пусть покажет самое главное.

Повисла пауза. Все взгляды сошлись на Максе.

— Снимай трусы, мальчик. Я хочу убедиться, что товар качественный.

Собачка на коленях у Карины тявкнула — коротко, звонко. Хозяйка хихикнула и погладила её по голове, сверкнули бриллианты на ошейнике.

Дита замерла на мгновение. Потом улыбнулась — широко, пьяно, жестоко.

— Слышал? — сказала она Максу, небрежно махнув рукой. — Снимай трусы.

Максим стоял и смотрел на нее. В ней было все, что он ненавидел в этом мире. И все, что оплачивало существование его и его семьи. Каждый высокомерный взгляд он проглотил. Каждое унижение — переварил. Но это «снимай трусы» упало на дно желудка и встало там холодным комом.

Макс выдохнул. Остался только синий неон, грохот музыки и четыре пары глаз, горящих ожиданием.

Он медленно нагнулся. Поднял с пола брюки. Рубашку и майку кинул на плечо и пошел к выходу.

— Э, ты куда? — крикнула Дита ему в спину. — Вернись, я сказала!..

Максим не замедлил шага, хотя в спину ему неслись матерные возгласы, пьяный хохот и писклявый собачий лай…



Максим уже оделся и ждал у машины, когда они вышли. Дита прошла мимо так близко, что он почувствовал ее запах, смешанный с винной вонью. Она даже не взглянула на него. Села с подругами в подъехавшее такси, хлопнула дверцей. Машина уехала, оставив его одного на пустой парковке.

Максим постоял ещё минуту, глядя на красные огни удаляющегося такси. Потом сел в «Мерседес». Сжал руль обеими руками так, что кожа на костяшках натянулась. Выдохнул. Долго, сквозь зубы. Чувствуя, как где-то внутри медленно, как тяжёлый маятник, раскачивалась глухая слепая ярость…

Глава 2

Утро выходного началось с хрипа.

Максим вскочил с кровати и кинулся в комнату матери. В нос ударил резкий запах — тошнотворный и привычный. Мать пыталась приподняться на локте, но рука дрожала. Лицо ее не выражало ничего, глаза были мутными и пустыми, будто она сама не знала, что делала и зачем.

— Ма, ну ты чего? — Максим подхватил ее, чтобы она не упала с кровати.

Мать выдохнула, закрыла глаза и открыла рот. После инсульта говорить она не могла, но Максим понял — она хочет пить. Он напоил мать, и она снова легла, закрыла глаза и застонала. Негромко, протяжно. Это было ее обычное состояние лежать и стонать, иногда кричать.

А ведь еще два года назад она была другой... Максим постоял над матерью и подумал: лучше бы она тогда сразу...

Он потряс головой и вышел из комнаты.

На кухне поставил чайник. Пока вода закипала, достал карточки. Яблоко. Кошка. Окно. После завтрака он будет показывать эти картинки матери и говорить: «Давай, ма, еще разок. Повтори». А внутри будет по-прежнему свербеть: лучше было бы тогда...

В десять позвонила сестра.

— Макс, привет, — голос у Лены был виноватый и уставший. — Слушай, я не знаю, что делать. Мне нужно сделать макет жилого комплекса к экзамену. Я уже две ночи не сплю. Без нормального пенокартона и распечатки чертежей ничего не выйдет. И резак потеряла... А препод сказал, что без макета не допускает к зачету.

— Я понял, — перебил Максим. — Сколько?

Она замолчала.

— Тысячи три… Если сложно — я что-нибудь придумаю. Просто у меня стипендия только через неделю, а с подработкой нас прокатили... Пипец! Я знаю, что ты с мамой… Извини. Но...

Макс помолчал. Хотел сказать, что у него самого остается тысяч пять до зарплаты. Что он сам не знает, дотянет ли. Но потом представил, как Лена до обеда учится, потом раздает флаеры у торговых центров, а ночью сидит над чертежами...

— Скину сейчас, — сказал он.

— Правда? — выдохнула Лена. — Макс, ты лучший… я не знаю, что бы я без тебя делала.

— Учись давай, — ответил он и бросил трубку.

Он жевал бутерброд и запивал кофе. День только начинался, а внутри уже гудело глухое, тёмное раздражение, которое он не мог выплеснуть, потому что выплеснуть его было не на кого. На мать — нельзя. На сестру — стыдно. На себя — глупо...



В два часа пришла сиделка. Максим ополоснулся, натянул последнюю чистую футболку (остальные ждали стирки) и ушел по делам. Он уже садился в маршрутку, когда зазвонил телефон. Секретарь Волконского попросил подъехать. Срочно.

***

Кабинет Алексея Вениаминовича Волконского был огромным — под стать статусу человека, который в нем сидел. Стены от пола до потолка обиты деревом, панорамные окна выходили на город, на стенах — картины в золотых рамах, скульптуры. Воздух пах дорогим одеколоном и свежей кожей кресел.

Алексей Вениаминович кормил рыбок в огромном аквариуме.

— Дита сказала, ты бросил ее на улице ночью и уехал, — произнес он таким тоном, словно уже решил его уволить.

— Алексей Вениаминович, это не так. Разве я мог...

Волконский поднял ладонь, чтобы Максим замолчал.

— Я хорошо плачу людям, которые хорошо знают и выполняют свои обязанности, — сказал он. — Ты выполнил свою работу некачественно и в этом месяце получишь половину. Еще одна жалоба — уволю.

Максим не двинулся. Ноги приросли к полу. Он смотрел на этого крупного мужчину с седыми висками, который сидел в своем кабинете, как в крепости, и решал его судьбу, наблюдая за крупными экзотическими рыбками за стеклом.

— Максим, я не самодур и не слепой. Я все понимаю. И когда ты нанимался, я тебе что сказал? Ты на кого работаешь? — спросил он.

— На Диту Алексеевну, — ответил Максим.

— Во-от. Ты работаешь на мою дочь, — Волконский коротко кивнул в сторону двери. — А я оплачиваю твой труд, ну и издержки... Иди. Работай хорошо или увольняйся. Свободен.

Максим не двинулся. Он посмотрел на Волконского так, будто хотел сохранить это лицо в памяти. Потом кивнул и вышел.

Дверь затворилась с тихим щелчком. Макс остановился в коридоре, прислонившись лбом к холодной стене. Он считал про себя до десяти, потом до двадцати — так когда-то учила мать, чтобы быстро взять себя в руки. Потом развернулся и пошел искать Диту.



Она сидела на диване в гостиной на первом этаже. Вчерашний макияж уже стерся, черные волосы были собраны в конский глянцевый хвост. На ней была огромная серая футболка и спортивные штаны. Судя по виду она недавно проснулась и пила кофе, уставившись в телефон.

— Дита Алексеевна…

Она подняла голову. Взгляд скользнул по Максиму, как по предмету мебели.

— А, это ты. Чего?

— Ваш отец только что лишил меня половины зарплаты за месяц. Сказал, что вчера я бросил вас ночью на улице. Но вы же сами уехали на такси. Вы помните?

Дита отпила кофе. Пожала плечом.

— Ну, помню. И что?

— Мне нужны эти деньги, — сказал он. — Вы не могли бы объяснить Алексею Вениаминовичу, что произошло недоразумение?

Дита даже не посмотрела на него. Лишь поставила чашку на столик.

— Дита Алексеевна… пожалуйста. У меня мать больна. Ей нужны дорогие лекарства. Поговорите с отцом.

Дита хмыкнула — от его слов или от какого-то ролика в телефоне, Максим не понял. Он шагнул ближе. Голос сел до шёпота:

— Пожалуйста. Я вас очень прошу.

— Слушай, иди на х**, — сказала она, не отрываясь от экрана, как будто попросила прикрыть окно. Затем воткнула в уши наушники, отвернулась и снова уставилась в экран.

Максим стоял. Смотрел на ее затылок. На то, как она листает ленту огромными когтями. Вдруг внутри что-то дернулось — темное, быстрое, как судорога.

Он стиснул зубы. Напряг кулаки. Секунду постоял... и вышел.

***

Было около восьми, когда Максим вернулся домой. После уличного шума в доме было оглушительно тихо. Только гудел холодильник, и за стенкой стонала мать.

Максим прошел на кухню, сел за стол, уронил голову на руки. Перед глазами стояла Дита.

— Тварь, — прошептал он одними губами. И слово это упало в кухонную тишину, как камень в воду.

Он забыл телефон и вернулся в коридор. Вдруг он услышал голоса на лестничной клетке. Кто-то громко ругался. Максим посмотрел в глазок и увидел Катю, соседку. Она стояла перед дверью Настасьи Петровны и что-то выслушивала с видом провинившейся школьницы.

Максим приоткрыл дверь и поймал последнюю фразу пенсионерки:

— Не я их туда посылала!.. Кто послал, тот пусть и помогает!..

Дверь с грохотом захлопнулась. Катя постояла секунду, потом скорчила рожицу в сторону закрытой двери и показала ей фак.

Максим прикашлянул.

Катя обернулась, и ее лицо мгновенно изменилось. Она спрятала руку за спину, будто ее застукали за чем-то постыдным, и виновато улыбнулась.

— Макс, привет!.. Ты чего такой бледный? — спросила она. — Случилось что?

Он посмотрел на нее — русый небрежный пучок, белый кроптоп, джинсы... Глаза у нее были светлые, почти прозрачные, и смотрели на него с тревогой.

— Все нормально, — ответил он.

— Точно? — спросила Катя, словно почувствовав фальш.

Он хотел ответить «нет», хотел закрыть дверь, но встретился с ней взглядом, и выдохнул:

— Так, проблемы на работе. Что там Настасья Петровна буянит?

Катя посмотрела на соседнюю дверь и отмахнулась.

— Да так… Макс, слушай, мы тут собираем на лекарства. Антибиотики, бинты, обезболы… Все, как обычно. Поедем на следующей неделе за ленточку. Не хочешь поучаствовать?

— Да, конечно, — Максим вздохнул и достал телефон. — Я переведу. Сколько?

— Сколько не жалко! Отчеты и чеки потом пришлю…

— Перестань.

Максим заметил в руках Кати файлик с наличными: пятидесятирублевые купюры, сотни, одна тысячная. Звенела и мелочь. Она перехватила его взгляд и виновато улыбнулась.

— Это кто же такой щедрый? — спросил Максим и чертыхнулся: связь ловила плохо, перевод не уходил.

— Шестьдесят рублей — тоже деньги, — сказала Катя и позвенела монетами. — Пачка гречки или три упаковки парацетамола. Ой, Максим, а ты в следующую пятницу вечером работаешь?

— Не должен.

— А можешь к шести придти на склад помочь с погрузкой?

— Ну вот… Я думал, ты меня на свидание позовешь, а ты все про свое волонтерство, — невольно улыбнулся Макс.

Катя моргнула, потом рассмеялась:

— Да я сама уже задолбалась! Но ребята там, сам понимаешь... Так что давай сначала победим, а там посмотрим. Ну что придешь?

— Если не вызовут на работу, приду конечно.

Максим показал Кате экран смартфона с зеленой галкой выполненной банковской операции.

— О, спасибо!.. — обрадовалась Катя, но тут же запнулась и тихо спросила: — Ой, а как Ольга Васильевна?

— Ничего.

— Да? Ладно, если что, я рядом, — сказала она, поправила лямки рюкзака на плечах и улыбнулась. — Звони.

— Спокойной ночи, Катюш.

— Спокойной, Макс.

Дверь закрылась.

Макс прошел в свою комнату, походил по ней, затем скинул футболку, намотал на кулаки бинты — туго, до легкого онемения в пальцах. Затем шагнул в угол, где на кронштейне висела старая боксерская груша — черная, потертая, с зашитыми швами и вмятинами.

Он встал в стойку — легко, привычно. Ноги на ширине плеч, вес на носках, левый кулак прикрывает подбородок, правый — готов к удару. И начал.

Первые удары — короткие, разминочные. Джеб — хлесткий, сухой, с резким выдохом. Потом кросс — цепь лязгнула, и груша тяжело качнулась.

Снова джеб, джеб, апперкот. Ноги двигались сами — скользящий шаг, разворот. Максим бил не переставая, и каждый удар становился все злее. На лбу вздулись вены, дыхание сбилось, но он не останавливался — гнал себя, словно выбивал из тела все, что накопилось за день, за месяцы, последний год...

Из-за стены донёсся глухой, надтреснутый стон матери. Максим стиснул зубы и врезал по груше так, что цепь заскрипела и заглушила этот звук.

Дита улыбается… Иди на х**...

Удар. Груша вздрагивает.

Волконский. Работай или увольняйся...

Удар. Сильнее.

Вспышки телефонов. Пьяный смех… Хозяева жизни…

Удар. Удар. Удар…

Он перестал считать. Просто колотил грушу. Она раскачивалась маятником, цепь скрипела. Он бил и бил, пока не заныли плечи, перед глазами не поплыли черные круги. Пока в голове не осталось ни Волконского, ни Диты. Ничего.

Он остановился также резко, как начал. Уперся потным лбом в грушу. Грудь горела. Сердце колотилось где-то в горле...

Наконец он отлепился от груши, стянул бинты и бросил их на подоконник. Прошел по коридору и заглянул к притихшей матери.

Она спала. Голова была запрокинута, рот приоткрыт, рука свесилась с кровати. Максим шагнул в комнату, осторожно взял ее за запястье и положил руку поверх одеяла. Потрогал лоб — он был холодный... Она не проснулась, только вздохнула.

Он постоял секунду, глядя на ее лицо в слабом свете ночника. Потом вышел на кухню, глотнул воды и посмотрел в открытое окно — над крышами поднималась большая красная луна.

Глава 3

Макс вез Диту в особняк на свадьбу Микки — песика Карины. Дита сидела как всегда сзади, уткнувшись в смартфон, и изредка бросая короткие приказы: «Прибавь кондиционер», «Сделай музыку тише»... Он выполнял.

Когда Дита ушла, Макс остался ждать. Сидел в машине, смотрел на тёмные окна особняка, слушал музыку.

...Сыпь, гармоника. Сыпь, моя частая.

Пей, выдра, пей.

Мне бы лучше вон ту, сисястую, —

Она глупей.

Я средь женщин тебя не первую...

Не мало вас,

Но с такой вот, как ты, со стервою

Лишь в первый раз...



Телефон завибрировал — Максим открыл глаза. Давно перевалило за полночь. Высветился номер сиделки матери. Максим поспешно провел по экрану:

— Максим!.. Это я. Ольге Васильевне стало плохо. Снова давление. Я вызвала скорую, её увезли в больницу. Вы можете подъехать?

Максим услышал это, словно сквозь вату. Он на мгновение замер, нажал отбой и сразу же набрал Диту. Гудок. Еще один. Сброс...

Максим стиснул зубы, выругался, выскочил из машины и побежал к особняку.

Внутри гремела музыка и стоял собачий визг. Дита танцевала на столе в гостиной — медленно, тяжело, с пьяной грацией. Ее бедра ходили из стороны в сторону, волосы разметались по плечам, ресницы были опущены. Внизу ей аплодировали мужчины, хлопая и что-то выкрикивая.

Макс растолкал их, поймал Диту за локоть и потянул вниз.

— Ау! Больно! — сказала она, качнувшись на каблуках.

— Дита Алексеевна, мне нужно отъехать. Срочно! — громко сказал Макс, чтобы Дита услышала сквозь музыку.

Дита высвободила руку, поправила волосы и ответила:

— Нельзя.

— То есть... Дита, мать в больнице!

— Не-ет, — пропела она, голос её был веселым, почти игривым, а глаза — пустыми и бездонными из-за огромных зрачков. Казалось, она смотрела сквозь него. Затем поднялась и продолжила танцевать.



Максим вернулся в машину — не в силах ни уехать, ни остаться. Он посмотрел на часы: два часа ночи... И набрал Катю. Та пробормотала что-то сонным голосом, но, услышав просьбу, с готовностью ответила: "Еду."

Она позвонила уже под утро, когда Макс вез Диту домой.

— Макс, не волнуйся, — сказала Катя. — Все хорошо. Давление сбили. Но ей нужно остаться в больнице на несколько дней.

— Да, я скоро освобожусь и приеду, — ответил Максим, чувствуя как гора сходит с плеч.

— Не надо, я на завтра отпросилась, я с ней побуду. Так что ты езжай, отсыпайся, а потом позвонишь, я скажу, какая палата и что привезти...

Максим только угукнул и невольно посмотрел назад. Дита лежала на заднем сидении. Она прижимала к груди сумочку, как ребенок любимую игрушку, и чему-то улыбалась во сне...

***

В пятницу Максим поехал на погрузку, где с другими мужчинами грузил коробки в военный Камаз. К концу второго часа он был выжат, как лимон.

— Макс, спасибо тебе огромное, — подошла к нему Катя и протянула бутылочку воды. — Я не ожидала, что ты придешь.

— Я же обещал, — с трудом оторвавшись от воды ответил Максим. — И вообще я твой должник. Маме лучше. Врач сказал, ты там все отделение на уши поставила?

— Чушь! — Катя хмыкнула. — Просто у меня там знакомых полно. Медсестры к нам ходят сети плести.

— Понятно. Надеюсь, у тебя не было из-за меня проблем на работе?

— Да нет. А вот у тебя... Макс, пойми правильно. Не в укор, но... что это за работа, где не смогли отпустить по такой причине? — с раздражением спросила Катя.

— Собачья, — отведя глаза, ответил Макс.

— Это я поняла... Слушай, у нас в детском саду уходит в декрет физкультурница. Приходи, у тебя же физвоз? Оклад — тысяч тридцать...

— Тридцать тысяч, — повторил Макс, словно пробуя цифру на вкус.

— Это голый оклад, если на ставку без категории. Можешь взять полторы ставки, — поправила Катя, будто это меняло дело. — Плюс кружки, стимулирующие. Через два года получишь категорию — еще десять сверху.

Тридцать тысяч. Столько он зарабатывал за одну смену с Дитой. За одну ночь возни с её капризами, за то, чтобы он сидел в машине и ждал пока она танцует на столе...

Он усмехнулся — горько, без желания обидеть. Но Катя поняла по-другому.

— Ну знаешь!.. — в голосе её прозвучала обида. — Нравится терпеть — терпи дальше. Только не жалуйся потом.

— Я и не жалуюсь. Извини. Я не хотел тебя обидеть. Я... подумаю.

Катя кивнула. Она знала, что он не подумает. Но всё равно кивнула.

Они молча дошли до дома. Макс остановился у своей квартиры. Домой идти не хотелось — там было пусто, даже мать не стонала.

— У тебя еда-то есть? — вдруг спросила Катя примирительно.

— Пельмени... Да может добегу до "Точки".

— Пфф! — хмыкнула Катя. — То же мне, еда. Пойдем. Я борщ сварганила вчера. Поешь хоть по-человечески. Вон, круги под глазами.

— Кать, я весь грязный, потный...

— Ну иди ополоснись и приходи. Я пока разогрею. Давай приходи, не выдумывай, — скомандовала Катя.

Отказаться у Максима не нашлось ни сил, ни желания.

***

В её квартире было очень уютно. Наверное, так казалось потому, что окна выходили на запад, и квартира была залита вечерним солнечным светом. Но было не жарко — в комнате гудел кондиционер. Колонка передавала новостную сводку, везде было чисто и прибрано. Только на ноутбуке у большого дивана лежала вниз страницами раскрытая книжка.

"Граф Монте-Кристо" — прочитал Максим. Наспех огляделся. Обычная комната — диван, ковер, телевизор, шкаф и много света, орхидеи в горшочках, а еще запах чистоты и порядка. Так пахло в их квартире, когда мать была здорова...

Наконец, Катя позвала к столу. Она налила ему большую тарелку, добавила сметаны и покрошила свежий укроп. Рядом поставила блюдце с обжаренным черным хлебом, щедро натертым чесноком. Резкий запах ударил в нос, и Макс вдруг понял, что умирает от голода.

Они ели. Ложки звякали о тарелку. Хрустели гренки, чеснок горел на языке. Потом говорили о погоде, пили чай и обсуждали мировые новости...

За окном совсем стемнело, Катя зевнула, и Максим понял, что нужно уходить. Он встал, поблагодарил Катю, и уже взялся за ручку двери, когда услышал:

— Подожди.

Катя ушла в комнату и вернулась с обычным белым конвертом.

— Что это? — спросил Макс, хотя уже все понял.

— Возьми, — сказала Катя и забавно почесала затылок: — Вообще я коплю на машину, но так как я третий раз не могу сдать на права... Короче, бери.

— Катя… Я не могу. Кать, я…

— Макс, давай без вот этого! Просто возьми. Мне будет спокойнее, — она говорила без нажима, но в голосе чувствовалась та мягкая сила, которая не допускала возражений.

— Я верну, — сказал Максим.

— Иди уже, — улыбнулась Катя и мягко, почти ласково подтолкнула его к открытой двери. — А то Настасья Петровна Бог знает что про нас подумает.

Он перешагнул порог, когда Катя снова окликнула его:

— Макс...

Он обернулся. Она стояла в проёме в растянутой майке и шортах.

— Подумай насчет своей "собачьей" работы, — сказала она тихо. — Ты же всё-таки не собака, а человек.

Максим не ответил. Он стоял в дверях, с конвертом в руке, и чувствовал, как эти слова входят глубоко под кожу, въедаются в самое мясо. И даже когда он пришел в свою квартиру, побрился и лег спать, он продолжал слышать их...

***

Душной субботней ночью Максим как всегда ждал у «Матадора». Мигала неоновая вывеска, из стеклянных дверей вываливались пьяные люди.

Дита плюхнулась на заднее сиденье, хлопнула дверью. В руке она держала бутылку шампанского и, отхлебнув прямо из горла, бросила:

— В "Кристалл"!

Макс завел двигатель, вырулил со стоянки. Дита болтала с кем-то по видеосвязи и хохотала. Потом она откинулась на спинку и принялась делать селфи. Она поправляла волосы, трогала грудь, надувала губы в поцелуе и высовывала язык. Затем, опять же под камеру, она стала облизывать горлышко бутылки и даже обхватила его губами, как будто делала минет. Наконец она захохотала и отбросила телефон.

— Сейчас, как же, приехала я к тебе... урод. Сам подрочешь, — сказала Дита, и вид её стал скучающим: — Эй. Что такой серьёзный?

Макс молчал. Он не сразу понял, что обращаются к нему.

— Тебя спрашиваю, — в голосе Диты звякнул металл. — Случилось что?

Макс сжал руль, не оборачиваясь:

— Дома проблемы. Мать в больнице. Я вам говорил.

Дита замерла на секунду и вдруг... хихикнула, будто он сказал что-то забавное.

— Ой, да ладно, с кем не бывает, — она пожала плечами. — Моя бабка вечно лежит. Не обращай внимания.

Дита вздохнула, глотнула из бутылки, потянулась вперед и положила подбородок на спинку водительского сиденья, почти касаясь щекой плеча Максима. От нее сладко пахло вином, духами и сигаретным дымом.

— Ну чего ты такой токсик? — мурлыкнула она и пощекотала его висок ногтем. Она явно была в хорошем настроении. — Ну... Не грусти. А давай выпьем? Угощаю!

— Спасибо. Я за рулём, — сказал Макс, глядя на дорогу.

— Да плевать! — рассмеялась Дита. — Кого ты боишься? Ментов? Мой папа разберется. Давай, хлебни, ты заслужил. Всю неделю верно служил, как пес. Ну, давай открой ротик! Мамочка сегодня добрая...

Дита сунула бутылку прямо ему под нос, а пальцами хотела разжать губы.

— Дита Алексеевна, уберите руку, — он дернул плечом, отстраняясь. Слово "пес" ударило как хлыст.

— Ой-ой-ой, какие мы правильные, — Дита дразнилась и не оставляла попыток напоить его. — Когда ты меня называешь по отчеству, я чувствую себя тридцатилетней теткой... Ну расслабься. Мамка твоя полежит и выпишется. Все болеют. Давай...

Он резко повернул голову, и его плечо толкнуло ее руку. Бутылка вылетела, плеснув на кожаное сиденье и платье Диты.

— Ты что наделал, скотина?! — взвизгнула она. Сладкий голос пропал, и осталась злоба. — Это же Баленсиага! Да ты знаешь, сколько стоит это платье?!

Макс резко дёрнул руль, выруливая на обочину. Машина встала.

— Простите, — сказал он, оборачиваясь. — Я случайно. Я сейчас все вытру.

Он потянулся к бардачку, где лежали салфетки. Но Дита и слышать ничего не хотела.

— Что ты вытрешь?! Рожу свою вытри! Ты вообще понимаешь, кто ты такой?! — шипела она. — Ты — моя прислуга! Тебе платят, чтобы ты возил и не возникал! А ты мне тут платье портишь, ноешь про мамочку, разливаешь вино! Быдло!

— Я все уберу, — повторил он, сжимая салфетку.

— Уберёшь? Нет, это я тебя уберу! — Дита наклонилась вперед, в зеркале заднего вида вспыхнули ее глаза. — Ты уволен! Вали и дальше подыхай в нищете, со своей кормилицей!..

Она откинулась на спинку, скрестила руки на груди и с каким-то остервенением ткнула в телефон.

— Че уставился? Поехали уже, — бросила она. — Мне домой надо. Я же не поеду с таким пятном, как будто на меня кончили?!

Максим посмотрел на руль. На салфетку, превратившуюся в кулаке в мокрый комок. На пустую бутылку, валяющуюся на коврике...

Он нажал на газ, машина рванула вперед. Но не в сторону особняка.



Дита листала ленту — она уже забыла о пятне. Только когда свет фар нырнул в темноту, колеса завизжали по гравию, и машина свернула в лесополосу, Дита подняла голову и посмотрела в окно.

— Куда мы едем? Я же сказала домой, — ее голос перестал быть капризным. В нем появилась первая, но ещё не осознанная нота страха.

Макс не ответил. Он просто жал на газ, глядя в чёрный проём между деревьями. Ветки хлестали по стёклам, фары выхватывали стволы, корни, камни — и вдруг глухой удар, машина клюнула носом и встала.

Он заглушил двигатель.

— Эй… Ты чего? Мы где? — сказала Дита, но в голосе уже не было приказа.

Макс вышел из машины, обошёл ее и открыл заднюю дверцу. Но не так, как всегда.

— Выходи, — на этот раз приказывал он.

Дита вгляделась в черноту леса и вжалась в сиденье. Ночной воздух пах сыростью и пугал. Она вдруг попыталась улыбнуться и подняла руки:

— Ок! Я пошутила про увольнение. Это была шутка... Доволен? Садись, поехали домой...

Максим схватил её за локоть и рванул на себя. Она вскрикнула, вывалилась из машины, ударилась коленями о землю. Золотой айфон блеснул в траве.

— С ума сошел?! Все, я звоню папе, — крикнула Дита и потянула за телефоном, но Макс оказался быстрее. Он поднял его и с размаха запустил в дерево — тот брызгами разлетелся об ствол.

— Ну, кому теперь позвонишь? Подружкам своим тупорылым? Или снова уволишь меня? — спросил Максим.

Дита в ужасе смотрела на разбитый айфон.

— Псих!

Она резко встала и попыталась ударить Максима лицу, но он перехватил ее запястье и сжал до хруста.

— Пусти! Пусти, мразь! — кричала она. И тогда Максим ударил ее наотмашь по лицу. Дита снова упала на землю и замерла. Она сидела, прижимая ладонь к губам. Потом медленно убрала руку — в свете фар она увидела, что на пальцах осталась кровь.

— Ты… ты меня ударил… — сказала она, словно не веря глазам. Затем вытерла кровь тыльной стороной ладони и посмотрела Максу прямо в глаза. — Ты труп. Папа тебя закопает, как собаку!

Максим стоял над ней, тяжело дыша. И вдруг он услышал Катины слова: "Ты же все-таки не собака"...

— Нет, я не собака, — ответил он, опустился на колени рядом с Дитой и взял её за глотку. Она попыталась дернуться, вцепилась в его руки своими, но он держал крепко.

— Ты этого не сделаешь... Слабак!.. — прохрипела Дита сквозь кровь и улыбнулась.

Внутри что-то оборвалось. Максим и сам не понял, что случилось дальше. Просто тело отреагировало раньше головы.

Он разжал пальцы и толкнул Диту — она упала на спину, а он навалился сверху всей тяжестью. Дита забилась под ним, пыталась расцарапать лицо, ударить в пах, но он был тяжелее, сильнее и безумнее.

Он рванул платье. Ткань лопнула с треском и оголила плечо, ключицу, большую кукольную грудь. Дита пронзительно вскрикнула, но Максим быстро зажал ей рот.

— Нет… — визжала она в его крепкую широкую ладонь. Но он не слышал. Он смотрел на ее голую грудь, и в голове взорвалось: бутылка, её язык вокруг горлышка, смех...

Максим расстегнул топорщащуюся ширинку. Приподнял бедро Диты — она дернулась, попыталась свести ноги, но он коленом развёл их и вошёл. Резко. Сухо. Сразу.

Дита выгнулась под ним, из глотки вырвался сдавленный крик. Тело напряглось и вдруг… замерло.

Дита лежала неподвижно — глядя в черное небо, стиснув челюсти, не отвечая, не крича, не сопротивляясь. Только слезы текли по его пальцам. Но Максим не замечал этого. Он двигался жестко, ритмично, как заводной — не чувствуя, не думая, не глядя. В ушах стоял стук собственной крови и, откуда-то издалека лишь доносились приглушённые всхлипы Диты...

Он не понял, когда кончил в нее. Просто в какой-то момент движения стали резче, глубже — и всё.

Секунда — и он поднялся, попятился назад, глядя на свою хозяйку, на ее разбитые губы, на задранное и разорванное платье, голые бедра в грязи...

Максим отдёрнул взгляд, как от огня, и ужаснулся. Он шагал назад до тех пор, пока не упёрся спиной в дерево. Вдруг желудок его сжался, к горлу подкатила горечь, и его вырвало.

Он вытер рот рукавом и, не оглядываясь, рванул вперед. Свет фонарей на трассе то вспыхивал между стволов, то пропадал — Макс бежал прямо на него, не разбирая дороги...

Глава 4

Сознанием Максим застрял между психбольницей и адом — где-то посередине, в серой зоне, где уже не отличаешь явь от бреда.

Весь следующий день он не выходил из дома. Отключил телефон. Задернул шторы так плотно, что комната утонула в сумерках, хотя за окном был полдень. Он не брился, не ел, вставал с постели только когда горло окончательно пересыхало, и он шёл на кухню, пил воду из-под крана, не чувствуя вкуса, и возвращался обратно.

Каждые полчаса его пугала новая мысль, и каждая была хуже предыдущей: она позвонила отцу… У него люди. Он найдет. Он уже едет сюда… Он убьет его медленно, разделает живьем… Пусть так, он это заслужил, но что будет с матерью? Что с Ленкой? Вдруг Волконский и их тоже...

Макс сжимался в комок, накрывал голову подушкой и ждал. Он ненавидел себя за то, что сорвался. Ему хотелось, как в детстве, спрятаться в шкаф или залезть под кровать от страшного кошмара. Но детства больше не было, и кошмар был реален.

В квартире было тихо. Слишком тихо. Только холодильник иногда начинал гудеть. Макс вздрагивал от этого звука каждый раз. А когда за окном проезжала машина, его сердце останавливалось, и он замирал, вслушиваясь, не свернула ли она во двор, не хлопнула ли дверца, не звучат ли тяжелые шаги по лестнице.

Но шагов не было. Только тишина, прерываемая гудением холодильника, и редкие машины, проезжающие мимо.

Час. Два. Пять. Десять. Никто не звонил. Никто не ломился в дверь.

Ночью Максим забылся тяжелым сном, а под утро вздрогнул от звонка. Кто-то отчаянно давил на кнопку и стучал одновременно, будто хотел выломать дверь плечом. Спина Максима взмокла мгновенно, простыня прилипла к телу. На ватных ногах он подошел к двери, прислушался затем осторожно заглянул в глазок.

Катя крутила головой, нажимала на звонок и снова стучала.

Макс постоял секунду, глядя на ее размытый силуэт сквозь линзу, потом открыл.

— Слава Богу! — выдохнула она, но замерла на пороге, всмотревшись в его лицо. — Макс, что случилось? Что-то с мамой?

— Нет, — ответил он.

— Заболел?

— Да, — кивнул он, не глядя ей в глаза. — Я заболел.

— А чем ты лечишься? Может, купить что-то? Я могу в аптеку сбегать, мне не сложно.

— Не надо.

— Да что ты заладил? Чем заболел? Температура есть? Врача вызывал? — засыпала его вопросами она.

— Кать, уходи. Пожалуйста, — сказал он тихо и закрыл дверь, отсекая всякую возможность продолжить разговор.

Он слышал, как она постояла еще несколько секунд, потом ушла.

Макс ходил по квартире, покачиваясь, разминая затекшее за сутки тело. Он сел на диван, сжал телефон в руке — и долго смотрел на черный экран, прежде чем нажать кнопку включения.

Экран вспыхнул. Сердце отзывалось на каждое оповещение. Шесть пропущенных от Кати. Три — от Волконского, и одно сообщение: «Максим, позвони. Срочно».

Он сидел на краю кровати и смотрел на экран, перечитывая строчку снова и снова.

Почему она молчит? Неужели ее до сих пор не нашли? Машину отследили бы быстро — это же Волконский, у него связи, ему хватило бы одного звонка. Разбитый смартфон — тоже не проблема, его можно найти по последней точке сигнала. А Дита лежала у самой машины, совсем недалеко на трассе… Даже если бы она очнулась и ушла, полиция прочесала бы весь лес. Да что там лес — весь город.

Но она молчала. И её отец молчал. Если не считать этого сообщения.

Макс сжимал телефон в дрожащих руках. Пять минут. Десять. Он сидел и не мог нажать «вызов». Казалось, стоит только услышать голос Волконского — и тот сразу поймёт, сразу прочитает его, как открытую книгу — просто по интонации, по паузам, по тому, как дрожит голос. Он услышит правду в первом же слове.

Но если не позвонить — это будет ещё подозрительнее. И он нажал.

Трубку взяли после первого же гудка.

— Максим, ты куда пропал? — голос Волконского звучал абсолютно буднично. — Я уже думал искать тебя через полицию.

Макс сглотнул. Во рту было сухо, как в пустыне.

— Алексей Вениаминович… — голос сел, пришлось откашляться. — Я… я заболел. Температура. Только сегодня очухался.

— Заболел, значит. — Волконский хмыкнул, коротко, без тепла. — А почему Дита приехала одна в воскресенье под утро? Машина грязная, поцарапанная. Заперлась у себя, а вчера улетела на Бали...

Макс замер. Сердце ухнуло куда-то в живот. Бали?.. Она ничего не сказала отцу. Ничего.

— Максим, ты слышишь меня?

— Да… да, Алексей Вениаминович. Слышу, — он сглотнул снова. — Я испортил ей платье. Пролил вино, случайно… Она сказала, что я уволен, и высадила меня на трассе. Я думал… — он сделал паузу, подбирая слова, — я думал, что больше не работаю. И не звонил.

Волконский помолчал несколько секунд, которые тянулись для Максима бесконечно, пока холодильник снова не включился с низким гулом.

— Ну все понятно, — наконец сказал он. — Вот ведь фурия… Макс, значит так. Про увольнение я ничего не знаю. Дита очень эмоциональная девочка, ты же понимаешь. Я поговорю с ней. А ты пока поправляйся. Перезвоню.

Пошли гудки. Макс убрал телефон от уха и сказал в пустоту:

— Хорошо, Алексей Вениаминович.

С чем он соглашался и что было хорошего — Максим и сам не знал. Его мучил другой вопрос —она ничего не сказала. Но почему?..



Ответ он получил через неделю. Секретарь Волконского позвонил вечером, спросил Максима о здоровье и сообщил ровным деловым тоном, что завтра утром он должен забрать Диту из аэропорта. Машину отец купил Дите новую, ключи от нее Максим должен получить завтра же. Максим спросил, почему именно он, на что секретарь ответил: «Так пожелала Дита Алексеевна».

— Так вы приедете? Что передать Алексею Вениаминовичу?

Максим смотрел в одну точку на стене. В груди снова разрастался холод. Он вспомнил старый фильм, который смотрел когда-то в детстве: семинарист избил ведьму, а она превратилась под утро в дочку богатого пана и перед смертью потребовала, чтобы панихиду по ней служил именно тот семинарист…

Да. Именно поэтому она ничего не сказала отцу. Дита хотела встретиться с ним наедине и разделаться сама, как та ведьма. Неделя отпуска — достаточно времени, чтобы обдумать план.

Эта догадка не испугала, а совершенно неожиданно разозлила Максима, и в то же время сняла с плеч груз. Он мучился, что сломал жизнь девушке, преступил закон, стал насильником… А теперь выходило, что жертва не была такой уж сломленной. Она строила свою игру.

Макс вдруг понял, что больше не хочет прятаться.

— Да. Я приеду, — сказал он в трубку и отбил звонок, а потом долго смотрел на экран, пока тот не погас. В комнате стало тихо. Даже холодильник молчал, и за окном не было машин.

Макс закрыл глаза и впервые за сутки ровно выдохнул. Он не знал, что скажет Дите. Не знал, что сделает. Но бежать было некуда — да он и не хотел больше бегать.

***

Солнце било в боковое стекло. Макс вел машину, когда завибрировал телефон. Максим принял вызов и включил громкую связь. Звонила Лена.

— Алло, Макс. Ты как?

— Нормально, — соврал он. — Что-то срочное?

— Да так… Слушай, ты не поверишь, я тебе сейчас такую новость расскажу! — голос у Лены был возбуждённый и весёлый.

— Что?

— Помнишь, я тебе рассказывала про одну нашу студентку? Ну, ту мажорку на «Феррари»? Так вот, её вчера поймали в супермаркете! Знаешь за что? За воровство… Знаешь чего?! Никогда не догадаешься! Жвачки, Макс!..

Лена рассмеялась.

— В смысле — поймали?

— В прямом. Она просто взяла пачку жвачки с витрины, сунула в карман и пошла к выходу. Камеры все записали. Ее, конечно, задержали, ее папик приехал разбираться… Такой скандал! Позорище! Мы тут в ауте. У неё же денег куры не клюют. Зачем ей жвачка за тридцать рублей? Макс, вот скажи, что им всем не хватает? Не знаю…

Макс молчал, глядя на дорогу. История Лены почему-то отдавала неприятным эхом.

— И я не знаю, — сказал он глухо.

— Ладно, братик, пойду. Пара начинается.

— Давай, — сказал Макс и нажал отбой, затем припарковался.



Дита вышла в дорогом спортивном костюме. Губа почти зажила, около глаза, ближе к виску расползалась лёгкая желтизна от синяка.

Когда Максим поздоровался, Дита посмотрела на него пристально, и ему снова вспомнилась ведьма. Он взял вещи Диты и отнес их в машину. Дита села на заднее сиденье, как ни в чём не бывало. Но Макс вел машину и все это время чувствовал, как ее взгляд прожигает его затылок.

— Останови здесь, — сказала она, когда они проезжали лесополосу.

Макс свернул на грунтовку и заглушил двигатель. Дита не двигалась. Она поймала его отражение в зеркале заднего вида и сказала:

— Выходи.

Он обернулся:

— Зачем?

— Выходи, я сказала.

Макс стиснул руль, потом открыл дверь и вышел. Лес шумел где-то высоко. Пахло березами и нагретой травой.

Дита вышла следом, хлопнула дверью и вальяжно оперлась на капот, как на барную стойку.

— Слушай, ты наверное в курсе, что мой папа сделал бы с тобой, если я ему хоть полслова скажу о том, что... было? — начала она с легкой усмешкой. — Но я молчу. Хочешь знать, почему?

— Нет, — ответил Максим.

— А зря. Потому что это комплимент, — Дита склонила голову набок, разглядывая его, как игрушку. — Ты наверное, бедняжка, мучился, думал, я тут с ума схожу? Ну было немного... сначала. Мне даже потребовался небольшой детокс, но потом... Знаешь, каждый день у меня одно и то же: шмотки, тачки, папины бизнес-ланчи, "Матадор", "Кристалл", безбашенные полудурки, которые максимум, что могут предложить — гонки по ночному городу от ментов и что-нибудь покурить. А ты… ты все перевернул. Не спрашивал разрешения, не ныл, не пытался понравиться. Просто сделал.

Дита с грацией пантеры подошла к Максиму и положила ему руку на грудь, мягко, но настойчиво.

— Папа до сих пор называет меня принцессой.. А любая принцесса хоть раз в жизни хочет побыть шлюхой, — она приоткрыла губы, глаза лихорадочно заблестели. — Твоя злость тогда… она была такая настоящая.

Она провела пальцем по его скуле, затем снова коснулась груди.

— Тот вечер в лесу… это было лучше, чем кокаин!.. Это как быть под кайфом, только приход чуть оттянутый. Такое не купишь ни за какие деньги. И я хочу еще.

— Ты шутишь? — ответил Максим глухо. — Нет. Не со мной.

— Ну, не будь занудой, — Дита капризно надула губы, но в глазах мелькнула сталь. — У тебя больная мать, есть сестра. Да-да, котик. Теперь я знаю про тебя все. В какой школе ты учился, что ты занимался боксом, и как тебя чуть не отчислили из универа за драку... Бэдбой — это так сексуально...

Макс побелел. Кулаки сжались.

— Ты сумасшедшая, — выдохнул он.

— Ой, только не начинай, — отмахнулась она с легкой обидой в голосе. — Я не сумасшедшая. Просто ты — как "американские горки"...

Дита подошла к нему очень близко, прижалась грудью, ее горячий шепот обжег его кожу:

— Ну так что, покатаемся? Или мне все-таки позвонить папе и сказать, что его принцессу обидели?

Дита покрывала его шею поцелуями — нежными, но настойчивыми. Макс стоял, тяжело дыша. Злоба, похоть, непонимание, отвращение к самому себе и к ней — все смешалось в один безумный коктейль. Его тело предавало его: оно отзывалось на ее близость, на ее слова, вызывая тошнотворное возбуждение.

Наконец он сломался. Он резко схватил Диту за талию и прижал к себе так, что она вскрикнула, а затем так же резко развернул, как куклу, и бросил животом на капот машины. Подошел сзади...



...Дита изгибалась, громко стонала, и Макс чувствовал себя, как в дешевом порно. Он даже не смотрел на нее. Он просто закрыл глаза и провалился в бездну. Только животный ритм, чтобы заглушить голос разума и остатки совести.

Когда же все кончилось, Дита оправилась и села на заднее сиденье.

— Неплохо для начала. А теперь домой, — сказала она, в голосе слышалась капризная нотка удовлетворения.

Макс сел за руль. В зеркале заднего вида мелькнул ее силуэт: Дита поправляла волосы, как ни в чем не бывало, потом уткнулась в телефон.

Макс перевел взгляд на дорогу. Мысли были пустыми и чистыми, как только что вымытое стекло. Он больше не злился. Не боялся. Он просто нажал на газ и вырулил на трассу...

Глава 5

Максим стал любовником Диты. Это слово — «любовник» — звучало в голове как пощечина каждый раз, когда она садилась в машину и ехали в лесополосу, на заброшенную стройку, в безлюдную промзону. Никакой любви. Только секс, запах дорогих духов, её стоны и удовлетворенная улыбка после. А потом они оба молчали. Максим вел машину, Дита курила, уставившись в телефон.



В субботу утром Максим вышел во двор вынести мусор и услышал крики.

Катя стояла у подъезда с двумя соседками. Напротив них — мужик из соседнего подъезда, который вечно парковался на газоне. Сегодня он вовсе поставил машину, будто та была главным украшением двора, и вдобавок переломил бампером молодую берёзку.

— Ты совсем охренел? — кричала Катя. Голос у нее дрожал, срывался на грани истерики. — Убирай машину, а то полицию вызову!

Мужик отмахивался, почесывая живот через футболку:

— Че ты орешь? Поеду куда — уберу. А вы кусты свои уберите. Если у меня хоть царапина останется, я вас засужу!

Голоса снова слились в раздраженный гомон: визгливые женские и грубый мужской бас.

Катя с болью смотрела на переломанное деревце. Максим видел, как у нее трясутся губы.

Он подошел, встал рядом и сказал коротко, без злости, тихо, но так, что мужик услышал:

— Машину убери. Сейчас.

Все стихли. Сосед посмотрел на Максима, и хоть сам он был не маленького роста и плотной комплекции, что-то во взгляде Максима вынудило его сдаться. Огрызнувшись, он сел в машину и перепарковался в другом конце двора.

— Ну все, только выкапывать, — сказала Катя тихо. — Поломал, урод... Ведь она сама здесь принялась. Мы так радовались, что дерево будет. А то одни машины...

— Да поехали копнем где-нибудь еще березу. Купим на худой конец, — перебил Макс.

Она подняла на него светлые глаза, в которых, казалось, отражалось само небо.

— Прямо сейчас?

— А чего тянуть? На рынок. Купим такую же. Или даже больше. И колья поставим, чтобы умники такие не снесли.

Катя улыбнулась сквозь слезы, и эта улыбка была такой живой, что Максим улыбнулся в ответ.

Он уже хотел идти за ключами от своей старенькой "Альфа Ромео", когда во двор медленно вкатилась белая иномарка.

Двор замер.

Это была не просто дорогая машина — она была словно из другого мира: низкая посадка, тонированные стекла, чистый кузов, который отражал солнце, как зеркало. Машина остановилась прямо напротив подъезда, перекрыв проход.

За тонированными стеклами угадывался силуэт, но из машины никто не вышел. Зато раздался сигнал. Короткий, наглый.

— Это еще к кому? — спросила Катя. — Не положено так в жилой зоне сигналить.

Макс знал, кому принадлежит эта машина, но промолчал и сделал вид, что не слышит ни Катиного вопроса, ни сигнала.

Сигнал раздался снова, но уже дольше. Соседи высунулись из окон, кто-то бросил осторожное замечание.

Наконец дверь машины открылась, и появилась Дита. Солнечные очки на пол-лица. Глянцевые локоны до поясницы. Белый костюм облегал ее фигуру так, что соседки замолчали, Катя застыла, а мужик, который только что убрал машину, остановился и уставился на Диту, как на инопланетянку.

Дита же смотрела прямо на Макса и позвала спокойно, но так, что услышал весь двор:

— Ма-акс.

Катя перевела взгляд с Диты на него, и обратно. Макс же, чертыхнувшись, пошел к Дите.

— Привет, — сказала она. — Я за тобой. Поехали.

Макс почувствовал, как внутри все скрутило узлом. Не от страха — от злости.

— Я сейчас занят, — ответил он. — Зачем ты приехала? Могла позвонить.

— Это срочно.

— Дита, я сказал — я занят. У меня выходной.

Она сняла очки и привычным тоном хозяйки скомандовала:

— Садись в машину.

Макс посмотрел на Катю. Та стояла в двух шагах — в шортах и футболке, без косметики. И Максу захотелось провалиться сквозь землю, что она может все понять...

— Катюш, извини, — подошел он к ней. Голос сел. — Давай я дядю Колю попрошу? Съездишь с ним, хорошо? Он как раз на дачу собирался...

Катя кивнула и отвернулась, будто снова рассматривала березку.

Макс сел в машину к Дите. Она нажала на газ, и двор медленно поплыл за стеклом: лужи, качели, бетонные плиты... и Катя, которая смотрела в след машине.

***

Дорога была знакома до омерзения: трасса, поворот в лес, грунтовка. Колеса шуршат по гравию. Тишина в салоне, только кондиционер гудел.

Они остановились на привычном месте. Все было как всегда. Но не как всегда.

Выключив двигатель, Дита осталась сидеть на водительском месте и долго молчала. Потом сняла очки и посмотрела перед собой, на темную стену леса.

— Я поссорилась с отцом, — сказала она наконец и закурила.

Макс молчал.

— Он хочет, чтобы я вышла замуж за его компаньона. Старый, сорок лет. Лысеет. Отец говорит — это выгодно для его бизнеса.

Она усмехнулась, усмешка вышла кривой.

— Я сказала, пусть сам выходит за него, раз выгодно. А он сказал, что тогда заблокирует карточку... Представляешь? Ну я психанула и уехала с их идиотского обеда.

Макс смотрел на Диту. Впервые он видел ее такой — не избалованной богатой стервой, а просто девушкой, у которой тоже бывают проблемы.

— Что ты молчишь? — спросила Дита, не поворачивая головы.

— А что ты хочешь услышать? — спросил Макс.

Она пожала плечами.

— Не знаю... Что ты со мной. Что все будет хорошо. Пошли меня на х**... Хоть что-нибудь.

— Все будет хорошо, — повторил Максим.

Дита молчала. Докурив, она вылезла из машины и пересела на заднее сиденье.

— Отвези меня домой, — сказала она тихо.

Макс сел за руль и посмотрел назад. Дита сидела на заднем сиденье, обхватив себя руками, будто ей вдруг стало холодно, и смотрела в окно невидящим взглядом.

***

Макс вернулся во двор. Гуляли дети, на скамейке шептались соседки. На газоне была видна примятая колесами трава и ямка от выкорчеванного дерева.

Дядя Коля возился с машиной, и Макс подошел к нему.

— Дядь Коль, вы так и не съездили с Катей? Я же вам написал.

— А Катюшка не захотела. Сказала, что сама потом, — ответил тот, не отрываясь от раскрытого капота, а потом добавил: — А ты, Макс, дурак. Ой, дура-ак...

— Почему это?

Дядя Коля посмотрел на него серьезно, без улыбки.

— Девка в тебя влюблена по уши. Да какая девка! Красавица, умница, работает. А ты с какой-то шалавой уехал.

Макс замер.

— Серьезно? Вы-то откуда знаете?

— Так в окно видел. Весь двор видел.

— Нет. Что Катя в меня...влюблена?

— Так не слепые же, все знают, — сказал сосед. — Кроме тебя.

Макс зашел в подъезд, поднялся на свой этаж...

...Катя понравилась ему с первого дня, как только переехала в их дом. Но тогда у него уже была девушка, а когда они расстались, Макс пригласил Катю в кино, но она сказала, что уезжает в выходные на свадьбу подруги, и обещала как-нибудь в другой раз. Но другого раза не случилось. Заболела мать, и Макс с Катей так и остались соседями.

А теперь такое признание... Оно согревало душу Максу, и в тоже время резало, как по живому. Как он мог сейчас ей что-то предложить? Он спит с Дитой. Он в дерьме по уши...

«Нельзя портить ей жизнь, — думал он, давя на кнопку дверного звонка. — Но извиниться и объяснить все я должен..."



Катя открыла не сразу. Когда дверь приоткрылась, он увидел ее глаза — красные, опухшие. Она держалась за косяк, будто боялась упасть.

— Кать, привет еще раз. Я хотел извиниться.

— За что?

— За то, что уехал сегодня. Некрасиво получилось.

— Уехал и уехал. Ты не обязан передо мной отчитываться, — холодно сказала она, не глядя в глаза.

— Не обязан, но хочу. Понимаешь... То, что приехало сегодня — это та самая моя "собачья работа"... Я личный шофер у дочери Волконского. Может, слышала? У него своя сеть автосалонов.

Катя посмотрела долго, изучающе.

— Мне все равно.

— Врешь, — тихо сказал он и улыбнулся.

Она не ответила, отвернулась.

— Кать, давай завтра прямо с утра съездим на рынок. Ты же вроде в отпуске?

— Завтра понедельник, рынок не работает.

— Жаль. Ну тогда... давай ночью, — сказал Макс. Катя невольно подняла глаза.

— Тут недалеко стройка, — на полном серьезе продолжал Макс. — Я угоню Камаз, а ты экскаватор. Выкорчуем вот ту березу, — Макс указал пальцем на подъездное окно, за которым вдалеке виднелось огромное дерево, — и посадим. Зато сразу дерево. И ждать не надо, и никто не снесет. Только ночью надо все провернуть. Чтоб никто не заметил... И эти, балаклавы прихватить. Или маски. У кого-то из мелкоты во дворе видел маски Анонимуса и Пеннивайза...

Катя не выдержала и рассмеялась.

— Дурак! — махнула рукой Катя. Она улыбалась, а значит, уже не сердилась, и можно было уходить. Нужно было уходить. Но тело его не слушалось, Максим стоял на пороге, как намагниченный.

"Иди домой! — кричало все внутри. — Ни слова больше!" А губы сами расплылись в улыбке:

— Кать, а давай потом еще куда-нибудь сходим? В кафешку?

— Макс, все хорошо. Мир. Мне вполне достаточно березы.

— А мне нет, — ответил он.

Катя перестала смеяться, но улыбка еще держалась в уголках ее губ — живая, теплая, искренняя. Она посмотрела на него серьезно, чуть дольше, чем нужно.

— Я подумаю, — ответила она.

***

Максим вернулся к себе и сел на кровать. Ему было хорошо, хотя он не переставал ругать себя. Как он собирался сажать дерево и идти куда-то вечером с Катей, когда завтра был у Диты бассейн, спа, фитнесс и "Матадор" до утра.

Максим не колебался ни секунды. Он взял телефон и написал Дите: «Мне нужен отгул завтра».

Через минуту пришел ответ: «Нет».

Он написал снова:

«Мне нужен отгул завтра».

Пауза. Минута. Две. Потом всплыло сообщение: «Ок».

И чуть позже:

«Спокойной ночи».



Максим отложил телефон и лег в постель. В голове крутилась Катя — ее красные глаза, ее улыбка, когда он нес чушь про Камаз. И то, что она плакала из-за него.

А если она узнает правду? Что его «собачья работа» — не только возить мажорку, но и трахать ее на пустырях?

Максим стиснул зубы в темноте. Зная о Катиных чувствах, начинать отношения с обмана было подло. Это будет больнее, чем то сломанное дерево.

И он твердо решил: завтра они купят эту проклятую березу, посадят — и вс;. Только дружба. Никаких кафе, никаких "подумаю". Привет, пока, как дела, и вс;.

Вс;...

Глава 6

Катя и Макс сажали березу во дворе. Небо было тяжелым и хмурым, но дождь все еще медлил, будто давая им время закончить. Катя придерживала саженец за тонкий ствол, Макс засыпал яму, приминая землю ногой.

— Слава Богу, успели до дождя, — выдохнула Катя, отступила на шаг и оглядела деревце. — Красота! Вот вырастет и под ней можно будет и от дождя спрятаться, и от жары…

— Особенно аллергикам и тем, у кого машины, — Макс отряхнул лопату, провёл рукой по лбу, стирая пот.

— Ой, да ну тебя! — Катя всплеснула руками. — Столетиями березы стояли — ни у кого аллергии не было. А теперь, видите ли, березы виноваты!.. Меньше машинам пыхтеть надо.

Макс усмехнулся, прислонил лопату к забору и вытер ладони о джинсы.

— Ладно, гринпис, шучу я. Так что я свободен?

Катя насторожилась. В голосе послышалась легкая колкость:

— Я тебя на привязи и не держала.

— Кать, я не о том, — Макс шагнул к ней. — Мать сегодня выписывают. Из больницы надо забрать. Машину я нанял, договорился, а про то, что наобещал — забыл совсем. Я поеду? Еще с врачом поговорить надо.

Катя вздохнула, но улыбнулась той улыбкой, словно хотела рассердиться, но не получилось:

— Макс, ну ты… Почему сразу не сказал? Да посадили бы потом! Помощь нужна?

— Нет, я сам, — он опустил глаза. — Да, и извини, но кафе отменяется.

— Да я понимаю, — Катя помолчала секунду, потом оживилась: — Слушай, а хочешь, я вам еды приготовлю? Маме твоей бульон сварю. Тебе что-нибудь…

— Кать… — Макс вспомнил борщ с чесночными гренками, и у него сразу выступила слюна. — Если не сложно. А то я вечером работаю.

Услышав про работу, Катя как-то погрустнела. Да и у самого Макса от этих слов стало горько на языке, словно он проглотил что-то противное, но теперь не мог это ни выплюнуть, ни проглотить.

***

Машина остановилась у входа в «Матадор». Макс вышел первым, обогнул капот и открыл Дите дверь. Обычно он оставался в машине, ждал, пока она натанцуется. Иногда глушил двигатель и дремал, откинув сиденье, иногда слушал радио, а сегодня он ждал, когда останется один, чтобы позвонить Кате.

Но Дита, ступив на асфальт, сказала вдруг:

— Пошли.

— Куда? — Макс замер, не отпуская дверную ручку.

— Догадайся, — она усмехнулась, поправила клатч на плече. — Пошли, хватит киснуть в машине. Да не бойся! Я сегодня одна. Моих куриц не будет.

Она взяла его за руку и потянула к дверям клуба. Охранник узнал ее, кивнул и пропустил обоих не глядя. Макс шагнул внутрь, чувствуя себя так, будто переступает порог чужой жизни, в которую его не звали.

Клуб ударил по ушам. Басы вибрировали и отдавали в зубы, в челюсть. Воздух был душным и сладким. Лазерные лучи резали темноту, выхватывая лица, руки, блестящие ткани. Дита шла вперед не оглядываясь — узкий коридор с красными стенами, лестница на второй этаж, охранник у глянцевой черной двери.

Здесь, в VIP-зоне было чуть тише. Басы доходили приглушенными, били не в грудь, а в пол, в подошвы. Приглушённый синий свет, кожаные диваны, низкие стеклянные столики.

Дита опустилась на диван, забросила ногу на ногу, достала телефон. Макс сел рядом. Он не знал, куда деть руки. Воспоминания об этом месте были не самыми приятными.

— Расслабься, — сказала Дита, не поднимая глаз от экрана.

Он хотел ответить, но в кармане коротко завибрировал телефон. Макс достал его, глянул мельком: «Катя». Сообщение: «Ольгу Васильевну накормила. Сиделка пришла». Он быстро набрал: «Спасибо. Перезвоню», и спрятал телефон в карман.

— Кто там у тебя? — вдруг спросила Дита.

— По делам, — коротко сказал Макс.

— Твое дело сейчас — это я.

Она беззвучно бросила телефон на диван и встала. Музыка здесь была глуше, но бас все равно пульсировал в полу, поднимался по ногам, по позвоночнику. Дита встала перед Максимом вплотную — так, что он видел только ее бедра, ее талию, ее улыбку — и вдруг начала танцевать.

Это не был танец в привычном смысле. Не было ритма, не было рисунка — только медленное, вязкое движение бедер, плеч, рук, волос. Дита смотрела на Максима сверху вниз, как кошка смотрит на мышь, которую еще не решила отпустить или съесть. Она знала, что красива. Знала, что он смотрит. Потом склонилась к Максиму, провела рукой по его колену — медленно, едва касаясь ткани брюк.

— Ты какой-то напряженный, — сказала она.

— Музыка громкая. Голова болит.

Дита загадочно улыбнулась и полезла в клатч. Достала маленький пакетик и аккуратно, по-хозяйски высыпала белый порошок на стеклянный столик, провела ногтем ровную полоску и протянула Максиму трубочку — свернутую купюру. Это был жест уверенный, отточенный: она делала это не впервые.

— Попробуй. Все пройдет.

Макс посмотрел на полоску. Потом на нее.

— Я не буду нюхать эту дрянь, — сказал он.

— Почему?

— Не хочу.

— Ты серьезно не хочешь? — Дита посмотрела на него с недоумением, будто он отказался от десерта в ресторане. — Ну, как хочешь.

Дита смахнула порошок со стола одним движением и коротко хмыкнула:

— Хорошая штука.

Она села рядом, откинулась на спинку дивана, взяла бокал из тех, что уже стояли на столике, и сделала глоток. Макс сидел рядом, сжав руки в замок между колен. Басы ухали где-то в груди, под ребрами. Он думал о сообщении Кати. О том, что ответил слишком сухо, по-деловому. Вдруг она обидится? Обидится — и правильно сделает. Он хотел написать еще что-то. Сказать, что она необыкновенная. Что он думает о ней. Но Дита была рядом, и каждое слово приходилось процеживать сквозь зубы.

— Ну что, так сильно болит? — спросила она, помешивая шампанское в бокале.

— Сильно, — ответил Макс.

Мелькнула надежда: может, отпустит? Скажет: «Посиди в машине, я скоро», как всегда. Или вовсе отпустит домой. Но Дита поставила бокал на столик, облизнула губы и сказала:

— Тогда поехали ко мне. Все равно здесь сегодня ничего интересного не будет.

— Я могу просто поехать домой, — сказал Макс.

Она подняла на него глаза. Взгляд был ровным, спокойным, без тени просьбы, но с легким холодком, который он хорошо знал.

— Я сказала — ко мне. Побудешь немного. Да не трясись, отец уехал в Австрию по делам. И таблетку тебе найдут.

Дита встала, взяла сумку, направилась к выходу. Макс выдохнул, поднялся и пошёл за ней.

На лестнице он успел достать телефон. Пальцы сами набрали: «Катюш, еще раз спасибо! Завтра увидимся. Спокойной ночи». Он нажал "отправить", когда Дита, уже у дверей, вдруг остановилась и бросила взгляд через плечо.

— Ты идешь? Кому ты там все пишешь?

— Да-да, иду.

Он убрал телефон, шагнул следом — сквозь грохот басов, лазеры, клубы дыма и музыку.

***

В комнате Диты, как и во всем особняке Волконских, было красиво, дорого и совершенно безлико, как в гостиничном номере «люкс». Макс сидел на краю какого-то странного кресла, сжимая стакан с водой, и чувствовал себя чужеродным объектом.

— Нравится? — заметила его интерес Дита и прямо в одежде и туфлях упала на кровать, откинувшись на подушки.

— Красиво… — Макс покрутил головой, рассматривая лепнину на потолке. Он хотел сказать что-то еще, но не знал что. Ему было здесь неуютно.

— Это «Eames», — сказала Дита, кивнув на кресло, в котором он сидел.

— Что?

— Кресло. Легендарное. Тысяч сто, наверное. Или двести. Я уже не помню.

Макс посмотрел на кресло, в котором сидел. Оно было мягким, но каким-то неудобным, слишком дизайнерским. Он поерзал.

— Дорогое. Наверное, его создавали не для того, чтобы сидеть, — сказал он.

Дита засмеялась.

— Ты забавный. А ты хотел бы здесь жить?

Макс огляделся еще раз. Высокие потолки, дизайнерское кресло за сотню тысяч, панорамное окно в подсвеченный сад. Красиво и ... мертво.

— Нет, — ответил он просто.

— Почему? — Дита приподнялась на локте, с любопытством глядя на него.

— Не знаю. Убирать это все, содержать... Сколько денег нужно. Работать только на этот дом?

— Ну а если бы у тебя были эти деньги? — протянула Дита.

— Если бы были, я бы потратил их на что-то другое.

— На что, например?

Макс пожал плечами.

— Всегда есть, кому помочь. Сейчас война идет.

Дита хмыкнула.

— Детей много болеет... — сказал Макс.

— А не надо было рожать. Понарожают свиноматки, а потом бегают, деньги клянчат, — ответила Дита. Она сказала это легко, как о погоде, без злобы, просто с равнодушием.

Макс сглотнул.

— Но не все же родились такими. Ты сейчас здорова, а потом попадешь в аварию. И что?

— Не попаду. У меня есть ты, — улыбнулась она.

— И все же?

— Не знаю... Отец отвезет меня в Европу, и мне сделают эвтаназию. Там все более продуманно. Это здесь все какой-то треш с больницами…

— И это хорошо, по-твоему? Знаешь, моя мать лежит после инсульта второй год. Она не восстановится никогда. Я иногда думаю, что если бы она умерла сразу, то не мучила бы ни меня, ни себя. Но я никогда не убил бы ее.

Дита поморщилась — на этот сильнее.

— Слушай, ну что за негатив на ночь?! Смерть, болезни... Тебе надо позаниматься с моим коучем. Надо любить себя и беречь от всяких переживаний. Никакого негатива. Только позитив! Только хорошие эмоции!

Дита взяла сигареты, закурила и умиротворенно выдохнула. Макс смотрел на нее и видел, что Дита правда не понимает, о чем он говорит. Для нее «переживания» были чем-то вроде плохой погоды — неприятно, но можно закрыть окно или включить кондиционер.

— Ну, как твоя голова? — спросила Дита и подошла к нему.

— Лучше, — ответил Макс.

Дита села к нему на колени, обвила его руками.

— Это хорошо. А то я хочу тебя... Но сегодня по-другому. Хочу, чтобы ты был нежным, ласковым... — сказала Дита и поцеловала его шею. Макс же сидел неподвижно, как деревянный, — как будто ты любишь меня...

Максим посмотрел на Диту и ответил:

— Я так не могу.

— А ты попробуй...

Макс решительно отстранил ее:

— Дита, давай не сегодня. У меня нет настроения. Чувствую себя паршиво... Я хочу поехать домой.

—Зачем домой? Останься здесь. Ты сам сказал: голова болит. Куда тебе за руль? Я скажу, чтобы тебе приготовили гостевую, а утром позавтракаешь и поедешь домой.

Дита смотрела на него, и впервые за все время он увидел в ее глазах не приказ, не игру, а что-то похожее на просьбу. Она словно боялась, что он правда уедет.

— Ладно, — сказал он, сдавшись.



Макс уже лежал в постели, когда Дита заглянула к нему. Она стояла в дверях, и свет из коридора падал на нее сбоку, делая ее лицо мягче, чем обычно. Она смотрела вопросительно — серьезно, без капризных ноток.

— Удобно? — спросила она.

— Да, вполне.

— Я забыла спросить, что ты хочешь на завтрак?

— Кофе. Бутерброд… — ответил Максим растерянно.

— Отлично. Спокойной ночи, зая, — мурлыкнула Дита и задержалась в дверях, будто ждала, что он что-то скажет, но Макс молчал, и Дита прикрыла дверь.

Макс остался один в тихой комнате. На часах было половина второго ночи. Он сел на кровать, потом лег, закрыл глаза. В голове было пусто и тяжело, только эхом звучало "зая..." Дита была сама на себя не похожа в последнее время, и эта перемена не нравилась Максу.

Он вздохнул, подложил руку под голову, включил телефон и открыл фотографию Кати, которую скачал с ее страницы. От этого изображения вдруг стало тепло в груди, и больно одновременно. И рядом с этим воспоминанием — клуб, кокаин, дизайнерское кресло, «зая» в дверях и вся роскошь вокруг показались вдруг чем-то ненастоящим...

Максим убрал телефон в карман куртки и закрыл глаза.

***

На следующий день Максим шел из МФЦ и вдруг услышал сквозь шум знакомый голос:

— Не растягиваемся! Лиза, поправь панамку. Рома, где твоя пара?

Макс обернулся и увидел, как колонна детей переходит дорогу по зебре. Спереди и по бокам шли взрослые с красными флажками, вероятно родители. Впереди шла Катя.

Макс окликнул ее и тоже перешел дорогу.

— Привет! Ты же в отпуске, — удивился Макс, пытаясь говорить громче, но дети шумели, как улей.

— В отпуске, — улыбнулась Катя. — Но пришлось на день выйти. Производственная необходимость

— И до скольких ты? — спросил Максим зачем-то.

— До шести, — ответила Катя. — Макс, извини. Не могу сейчас. Созвонимся... Так, подравнялись! Юра, брось ветку!..

Катя ушла, ведя за собой гудящий хвост пестрых панамок и кепок. Лишь у забора детского сада она обернулась и помахала рукой.



Около шести Макс подошел к калитке детского сада, пряча за спиной букет. Садик был пуст, и только Катя ходила взад-вперед, держа за руку девочку. И Макс устроился ждать на скамейке.

Прошло полчаса, а Катя все не выходила. Макс начал нервничать, не пропустил ли он ее, но вдруг она появилась и радостно, сама как ребенок, подбежала к Максиму.

— Я уж думал, ты ночевать там останешься, - сказал Максим и отдал букет.

— Ты с ума сошел?.. Какая красота!

— Нет. Я хотел отблагодарить тебя за вчерашний ужин. Но думал уже, не дождусь...

— Спасибо... Так неожиданно... Да, родители эти! Представляешь, садик до шести. А за Савельевой никого нет и нет. Живет в соседнем доме, — Катя указала на кирпичную многоэтажку. — Я ей звоню, а она и говорит: "А я еще уроки со старшим не доделала".Нет, Макс, вот нормальная она?

— Не знаю, — ответил Макс.

— И ты думаешь, она такая одна звезда? — продолжила Катя. Эмоции били через край. — Другая у меня есть мамочка, в банке какая-то начальница. Под Новый Год нам дали указание, провести работу с родителями, чтобы тридцать первого декабря до трех часов всех детей забрали. А эта "начальница" и говорит: "У вас рабочий день до шести, вот и будете работать до шести", — прохрипела Катя, скрючив физиономию. — И тридцать первого декабря она забрала дочь ровно в шесть вечера. И говорит мне, такая вся пафосная: "Я же сказала, что вы будете работать до шести".

— Вот дрянь... — выдохнул Макс.

- Дрянь? Не то слово! И ведь кого ты, дура, наказала? Меня? Нет. Ты ребенка своего наказала. Всех чуть ли не в обед разобрали, а мы с Машкой до шести сидели. Девчонка плакала, почему всех забрали, а ее нет. От окон не отходила, где мама? И что ответишь?..

Катя рыкнула.

— Да, работа у тебя... — сказал Максим. — Тоже собачья.

— Ну почему? — Катин гнев ушел, и появилась улыбка: — Мне нравится. Сложно, нервы, но зато потом, как обнимут они тебя все, или сердечко нарисуют, или на утреннике вдруг станцуют все без запинки... Прям чувствуешь себя счастливой. Что все не зря. Ладно, ну что, домой?

Макс кивнул.



...Они шли рядом. Вечер был теплый и ласковый. Катя рассказывала про свою работу, детей, свои неудачи и успехи, а Макс слушал и думал, как просто она говорит об этом. Без кокаина. Без коучей. Просто. И ему хотелось идти еще и еще.

Наконец они зашли в подъезд. У дверей катиной квартиры они остановились. Катя прижала цветы к груди и вдруг спохватилась:

— Ой, я тебе нашла невролога! Зайди на секунду.

Макс зашел в квартиру. Катя оставила цветы на тумбочке, ушла в комнату и вернулась с визиткой.

— Спасибо, Кать, — ответил Макс.

— Тебе спасибо за цветы. И не только...

Катя вдруг подошла ближе, взяла его лицо в ладони и поцеловала. Решительно, но мягко — словно боялась, что он исчезнет, если она промедлит.

Макс замер, а потом ответил медленно и осторожно, будто прикасался к чему-то хрупкому, что можно разбить одним неверным движением.

Поцелуи становились все горячее, касания несдержаннее. И когда Катя потянула Макса за рубашку, и он почувствовал ее доверие, он вдруг остановился.

Рука застыла. Перед глазами всплыло другое лицо — холодное и красивое.

Макс убрал руки. Сел прямо.

— Катя… — выдохнул он. — Я… я не могу сейчас.

— Что случилось? — ее голос был тихим, растерянным. Она поправила бретель сарафана, краска залила щеки.

— Ничего. Просто… я не тот, кем ты меня считаешь. И если узнаешь, ты меня возненавидишь. А я не хочу, чтобы это случилось... Прости.

Максим не смог сказать про грязь, не смог сказать про Диту. Он просто встал и вышел, оставив Катю одну на диване, в золотом луче заходящего солнца.

— Макс… — тихо позвала она.

Но он не обернулся. Он остановился уже на лестнице, вцепился в перила так сильно, словно хотел их расплавить.

Дита. Тварь... И он не лучше... Максим стиснул зубы, чтобы не закричать от бессильной злобы — к Дите? К себе?..

Нет, он должен был поговорить с Дитой или сразу с Волконским. Он должен был все объяснить. Должен был поставить точку...

Глава 7

В тот день после очередного бьюти-салона Дита села на переднее пассажирское сиденье. Разрез на платье открывал гладкое смуглое бедро с розами и змеями, и Дита даже не пыталась поправить его.

— Поверни налево, — сказала она привычным капризным голосом с металлической ноткой и более игриво добавила: — Я соскучилась...

Максим сжал руль.

— Нет.

Дита медленно повернула голову. Темные глаза с расширенными зрачками уставились на него — она снова была под чем-то, он это понял сразу.

— Что значит "нет"? — спросила она с ленивой угрозой в голосе. — У тебя опять болит голова?

Максим съехал на обочину и заглушил двигатель. В салоне стало тихо, только тикал поворотник, но он выключил и его.

— Дита, я больше так не могу, — сказал Макс, глядя в лобовое стекло. — Нам нужно все прекратить. И еще... прости меня.

Он повернулся к ней и посмотрел в глаза.

— За что? — спросила она.

— За то, что я сделал тогда в лесу. Я… сорвался, — Максим запнулся, но заставил себя договорить. — Я был в ярости, злился. Все навалилось тогда... Это не оправдание, но прости меня.

Дита смотрела на Максима. В ее глазах что-то менялось — удивление, недоверие, а потом… она отвела взгляд и спросила:

— Я больше не возбуждаю тебя?

— Нет, ты шикарная девушка. Просто...

— Просто у тебя кто-то появился? — закончила его фразу Дита.

— Да, — ответил он после паузы.

— Как ее зовут?

— Не важно.

Дита не изменилась в лице. Только пальцы, которые до этого стучали темным ногтями по двери, замерли.

— Понятно, — сказала она и через секунду, все так же спокойно, добавила: — Тогда отвези меня к Карине.

Это было так просто, что Макс не поверил. Он подождал немного и завел машину. Всю дорогу Дита молчала, уставившись в телефон. Настроение у нее было не злое, не грустное, но какое-то… отсутствующее. Как будто ей было все равно. Быть может, дело было в наркотиках?

Макс высадил Диту у дома Карины. Дита вышла, не попрощавшись, и даже не обернулась. Он смотрел, как она уходит... Она не набросилась на него, не угрожала, не шантажировала. Просто ушла.

Он выдохнул, и понял, что, кажется, не дышал последние несколько минут. Облегчение нахлынуло теплой волной, разлилось по груди, по рукам. Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

«Может, я просто надоел ей? — подумал он. — Нашлась новая игрушка? Какой-нибудь фитнес-тренер из лакшери-бьюти-спа? Ну и плевать».

И ему действительно было плевать.

***

Поздно вечером Максим вернулся домой. Поставив на плиту сковородку с ужином, он листал сайт ювелирного салона. Ему понравился один золотой браслет: золотой, нежный, без вычурности, как сама Катя. Цена, конечно, кусалась, но ему впервые не хотелось обращать на это внимание.

Макс откинулся на спинку стула, посмотрел на потолок и улыбнулся. Завтра он придумает повод и подарит Кате подарок, а еще он скажет, что она — лучшая девушка на свете, и ему дороже любого золота.

Максим понимал, что уже поздно, но все равно написал Кате "Спокойной ночи". Катя появилась в сети, сообщение было прочитано, но ответа не последовало. "Спишь?" — написал Макс. И снова: "в сети", отметка "прочитано" и никакого ответа.

"Прости, что не писал весь день. Я думал о тебе. Завтра хочу тебя увидеть. Можно?" — набрал сообщение Максим и отправил. Он ждал ответа минуту. Две. Пять.

Это было странно — Катя обычно отвечала сразу.

Максим взял телефон. Проверил соединение. Все работало. Написал еще раз: "Ты где? Все нормально?"

Тишина.

Он набрал номер. Гудки. Один, второй, третий… Сброс.

Сердце дрогнуло. Максим набрал снова, и снова сброс.

Он встал, подошел к окну. Посмотрел на темную улицу, пытаясь найти какое-то разумное объяснение молчанию Кати. В этот момент экран вспыхнул — пришло сообщение от Кати.

Фотография.

Он открыл ее — и мир перестал существовать.

Дита лежала рядом с ним, прижимаясь к его плечу. Его лицо было расслабленным — он спал. Она с улыбкой смотрела в объектив. Это был тот день, когда он остался у нее ночевать...

Это была пересланная фотография. Под ней горели слова:

"Сорри, но мальчик занят"...

Макс не ложился. Всю ночь он смотрел в одну точку, перед глазами горели эти слова...

В семь утра он принял душ, надел чистую рубашку и поехал в особняк Волконского.

***

Макс вошел в кабинет после приглашения секретаря. Дверь мягко закрылась за спиной. Он встал перед столом, и на миг увидел в полированной столешнице свое собственное лицо.

— Алексей Вениаминович, здравствуйте. Я хочу уволиться, — сказал Максим.

Волконский поднял голову и оторвался от бумаг. Помолчал. Тишина в кабинете давила на барабанные перепонки, заставляла кровь стучать в висках. Затем Волконский отложил папку, закрыл ее и медленно снял очки. Протер стекла платком, будто выигрывая время.

— Причина? — спросил он.

— Личная.

— У тебя контракт, Максим.

— Я готов выплатить неустойку.

Волконский тяжело вздохнул, с легким присвистом, будто обдумывал затянувшийся ремонт в загородном доме, а не увольнение человека.

— Личная, значит… — Волконский откинулся в кресле, скрестил пальцы на животе. — Да ты садись, Макс, садись. Понимаешь, какое дело. Ты работаешь полгода, и Дита в последнее время очень довольна тобой. Я был приятно удивлен твоим профессионализмом. И в машине, и... в постели.

Макс дернулся, как от удара. Он поднял глаза и встретился с холодным, спокойным взглядом Волконского. Тот не улыбался. Он просто констатировал факт.

— Макс, неужели ты думал, я ничего не знаю? — Волконский усмехнулся уголками губ. — Я знаю все. И про ту ночь тоже.

У Макса похолодела спина. Он хотел что-то сказать, но не смог. Слова застряли где-то в горле.

Волконский поднялся, подошел к шкафу из темного дерева, достал бутылку виски и два стакана. Налил на донышко — себе и Максу. Один стакан поставил перед ним.

— Не надо нервничать. Вот глотни... Видишь ли, Макс, Дита — моя дочь, моя принцесса... и скоро она выйдет замуж за одного влиятельного человека. Это очень важное дело для моего бизнеса. Но этот человек... имеет свои специфические вкусы, которые сейчас афишировать нежелательно, и которые могут навредить его карьере. Поэтому ему тоже нужен этот брак. Но как ширма.

Макс смотрел на Волконского, пытаясь осмыслить услышанное. Волконский говорил так, будто диктовал условия контракта на поставку оборудования. Ни гнева, ни осуждения, только холодный, стерильный расчет.

— Не понимаю. А при чем тут я? — спросил Макс.

— А к тебе у меня тоже есть деловое предложение. Ты остаешься с Дитой. Не шофером, естественно. Ты любишь ее, оберегаешь, контролируешь, направляешь, если вдруг она решится на бунт, — Волконский сделал глоток виски, поморщился. — Диту иногда заносит, сам знаешь. Взамен я снимаю тебе дом, покупаю машину — ну, чтобы Дите не стыдно было с тобой кататься. Выплачиваю зарплату. Оплачиваю расходы: цветы, клубы, развлечения… не знаю, что там еще в чести у современной молодежи.

Макс слушал и чувствовал, как внутри все закипает.

— Вы предлагаете сделку человеку, который… изнасиловал вашу дочь? — спросил он прямо.

Волконский посмотрел на него без тени эмоции.

— Я предлагаю это человеку, который смог с ней ужиться. Пусть и таким... способом. Максим, я хорошо знаю свою дочь. Дита не позволит никому другому то, что позволяет тебе. А это полезное качество. Ты полезен мне, Макс. А я ценю полезных людей, — он поставил стакан на стол. — Ах да, чуть не забыл. Дита сказала, у тебя больная мать? Я оплачу ей лечение в Германии или Израиле. Ее быстро поднимут на ноги.

Макс почувствовал, как пол уходит из-под ног. Это было не предложение. Это был аудит его жизни: мать, тело, будущее — все продумали, просчитали, оценили.

— Но я не люблю вашу дочь, Алексей Вениаминович. А если я ей надоем? Что тогда?

— Значит, ты тихо уйдешь со сцены, — Волконский пожал плечами. — С хорошим вознаграждением. Могу дать работу в одном из моих салонов. Придумаем что-нибудь.

Макс молчал. Он смотрел в стакан с виски, который так и не тронул. В его голове билась одна мысль: Волконский все знал и встроил Макса, как полезную деталь в механизме...

***

В коридоре было тихо. Макс спускался по лестнице, когда увидел Диту. Она была в легком парео, наброшенном на голое тело, волосы были влажные — вероятно, Дита только что вынырнула из бассейна.

— Макс! Мне сказали, ты приехал. Ты разговаривал с папой? — она подбежала к нему, и он почувствовал запах ее духов и влажной кожи. — И как тебе наша сделка?

Она сияла. Она была счастлива. Глаза горели нетерпеливым, почти детским восторгом.

— Наша? — переспросил он.

— Ну конечно, — Дита рассмеялась звонко и легко. — Я была против женишка-старпера, но папа все объяснил. Я выставила свои условия, и мы обо всем договорились! Папа тебе сказал про машину? Завтра мы поедем в салон. Я хочу, чтобы ты ездил на "Ламборджини". Тебе нравится "Ламборджини"?

— Дита... Зачем ты отправила фотку Кате? — Макс ответил вопросом на вопрос. — Ты понимаешь, что ты наделала?

— Наделала?... Я спасла тебя от этой убогой жизни, Макс! Ты должен быть благодарен. Я сделала это ради нас. Ну что тебя ждало бы с этой воспиталкой... — Дита скривилась, но тут же улыбнулась снова. — Не переживай. Теперь у нас все будет хорошо. У тебя есть загранпаспорт? Давай завтра улетим на Мальдивы? Или в Ниццу. Только мы вдвоем.

Дита говорила с такой искренней уверенностью, будто в самом деле совершила благородный поступок. Она разрушила его отношения с Катей, но гордилась этим... Она в самом деле верила в то, что спасла его...

— Дита, я никуда не поеду. И от сделки с твоим отцом я тоже отказался, — сказал он.

Ее улыбка застыла. Длинные ресницы дрогнули.

— Как?..

— Я отказался. Я больше не работаю у тебя. Не сплю с тобой. Я ухожу.

— Но… Макс… Почему? А мать? Ты ее тоже бросаешь?

— Я сказал твоему отцу: моя мать никогда бы не приняла такой грязной жертвы. И я тоже не приму.

Дита замерла. Секунду она смотрела на него, обдумывая, а потом голос ее дрогнул, стал тонким и растерянным, как у ребенка. У нее даже заблестели глаза:

— Но я не могу без тебя… Я... люблю тебя!.. Я не отпущу тебя. Ты мой... Мой. Макс, мы будем счастливы!

Она прильнула к его груди, вцепилась пальцами в рубашку. Макс чувствовал, как она дрожит. Или он дрожал сам. Макс смотрел на нее и испытывал не гнев, не злость, а отчаяние, которое искало выхода. Он сжал кулаки.

— Не отпустишь? Любишь? — переспросил он. — Тогда выходи за меня.

Она подняла голову. В глазах было непонимание.

— Что?

— Выходи за меня, — повторил Макс. — Не за папиного партнера-пидораса. За меня. У меня двухкомнатная квартира. В одной лежит моя мать, в другой будем жить мы. Пойдешь работать. Я тоже буду работать. Мы будем вместе.

Он смотрел ей в глаза, и в его голосе не было мольбы. Только вызов.

— Давай. Пни эту золотую клетку! Пошли на хер отца, который торгует тобой! Пойдем со мной. Прямо сейчас! Мальдивы он ей оплачивает... Он лучше бы тебе клинику оплатил. Учиться отправил... Господи, Дита. Посмотри на себя! Ничем хорошим это не кончится...

Дита замерла. Ее кукольные ресницы хлопали — раз, другой, третий. Она смотрела на Макса так, будто он вдруг заговорил на незнакомом языке. Ее губы приоткрылись — и закрылись. Ни звука.

— Ну? — спросил Макс. — Я жду.

Дита молчала. Ее руки медленно разжались, отпуская его рубашку. Она отступила на шаг.

— Ты прикалываешься? — спросила она наконец. Голос стал холоднее. В глазах погас восторг.

— Нет. Если ты согласна, я прямо сейчас иду к твоему отцу и прошу твоей руки. Не согласится — распишемся так.

Дита смотрела на него еще мгновение. Потом отвернулась и пошла прочь по коридору — легкая, босая, в развевающемся парео.

Она не обернулась. Макс постоял еще секунду, глядя в пустой коридор, затем развернулся и пошел к выходу.

Он был свободен. Свободен, как человек, которого выбросили из машины на полном ходу: живой, но разбитый, и совершенно не понимающий, что дальше...
***
Максим зашел в свой подъезд и поднялся на свой этаж, но к двери подошел не своей. Он смотрел на золотой номер квартиры, и рука не поднималась нажать на звонок.

Наконец он решился. После секундного ожидания щелкнул замок. Дверь приоткрылась на ширину цепочки. В образовавшейся щели появился Катин глаз.

— Чего тебе? — спросила она холодно.

— Катя, просто выслушай меня. Две минуты.

Катя молчала, но дверь не закрывала — Макс воспринял это как хороший знак.

— Я не буду говорить, что ты что-то не так поняла, — сказал он. — Ты все поняла правильно. Но все кончено. Я только что уволился и отказался от Ламборджини, Мальдив и прочих плюшек.

— Ну и дурак.

— Да. Дурак. Идиот. Тупица... Теперь еще и безработный... Прости меня... Я не отстану. Я пойду к заведующей твоего садика и попрошу записать меня в твою группу. Времени у меня теперь полно. Буду ходить к тебе с утра до вечера и умолять простить.

— Тебя не возьмут, — ответила Катя серьёзно. — По возрасту не положено.

— Тогда я буду каждое утро приводить к тебе каких-нибудь детей, а потом забирать и снова просить прощения. Я возьму гитару, буду стоять на коленях и петь. Голоса у меня нет, на гитаре я тоже играть не умею, поэтому другие мамочки будут в ужасе. Они будут давить на тебя, чтобы ты простила меня, и этот кошмар прекратился.

— Чужих детей тебе никто не даст. Ни забирать, ни приводить. Посторонних на территорию не пустит охрана. Не положено.

Макс нахмурился, почесал затылок:

— Вот черт... Чужих нельзя... Ну хорошо, тогда тебе придется родить мне своих.

— Слушай, ты думаешь, тебе достаточно покривляться, и я снова растаю от твоих дурацких шуток? — раздраженно спросила Катя.

— Я не шучу, — ответил Максим. — Я правда люблю тебя.

Повисла тишина. Катя смотрела на него сквозь цепочку, потом ее лицо исчезло. Цепочка звякнула, дверь закрылась. Макс остался один на лестничной клетке, слушая, как стучит его собственное сердце. А потом замок щёлкнул снова, и дверь распахнулась.

Катя стояла на пороге в футболке и спортивных штанах, без косметики, с волосами, собранными а хвост.

Максим шагнул вперед, но она выставила ладонь, останавливая его на расстоянии вытянутой руки.

— Нет. Послушай... — сказала она. — В общем... Знаешь, Макс, по правде говоря, тебе не за чем извиняться... Ты свободный человек. Я тоже. С чего бы мне обижаться? Я же не твоя девушка, не невеста, не жена.

— Ну так будь моей девушкой, невестой и женой, — предложил Макс.

— Нет. Не надо. Не получается у нас ничего.

— Так давай попробуем еще раз?

Между ними повисла тишина. Катя долго смотрела на Максима. Холод в ее глазах уходил, уступая место теплу... Наконец уголки ее губ дрогнули в едва заметной улыбке.

— Не знаю... Я подумаю, — сказала она и закрыла дверь.

Макс остался на лестничной клетке. Он развернулся к своей двери и улыбнулся.

Глава 8

Свадьбу играли в загородном ресторане. Его посоветовал Саныч — напарник Максима в фирме по установке окон. Здесь в самом деле были красивые виды и уютный банкетный зал с живой музыкой.

Катя была прекрасна в белом платье. Максим обнимал ее, целовал, носил на руках с огромным наслаждением. И хотя фотограф постоянно что-то критиковал, поправлял, выстраивал, Макс чувствовал себя счастливым. Единственное, что омрачало его радость, что мать не дожила до этого дня...



Макс задержался на фотосессии с друзьями, а когда вернулся в зал, то среди гостей не нашел Кати. Оказалось, она стояла в фойе и что-то горячо обсуждала со своими подружками:

— Да я и говорю! Сначала отработаем этот список, там три генератора. А "боевую соточку" пустим на Мавики.

— Кать, мы не закроем "соточкой" Мавики, — возражали подруги. — Надо объявлять отдельный сбор. Нам еще костыли оплачивать.

— Да подождите. Димка еще хотел до "Вольта" прогуляться, может они что-то оплатят. И потом свадебные еще деньги будут...

Катя первой подняла голову и запнулась. За ней обернулись и ее подружки. Правда они исчезли сразу, как рыбешки.

— Я так понимаю, жена, мы не летим в свадебное путешествие? — спросил Макс как бы строго.

— Ой, куда сейчас лететь... Опасно, муж, — ответила Катя, подошла к Максиму и ласково обняла его.

— Конечно, опасно! — согласился Максим и обнял ее в ответ. — В Турцию — опасно, а за ленточку не опасно...

— А Турция — вообще страна НАТО!

Максим вздохнул, закатив глаза.

— Хорошо. Ну хотя бы в брачную ночь мы можем обойтись без костылей, мавиков... А! И еще без звонков твоих мамочек, что Танечка обкакалась, а Витя выходит в понедельник?

Катя подняла на него свои светлые глаза, улыбнулась и закивала. Почему-то он ей не верил. Она была немного сумасшедшей, Максим уже давно это понял, но он и сам любил ее, как безумный...



Был уже вечер, готовились резать и продавать торт, когда гости вдруг перестали жевать и танцевать, и уставились в одну точку.

В дверях зала стояла Дита. На ней было светлое платье, и теперь она была похожа не на тусовщицу из дорогого ночного клуба, а на английскую леди, которая пришла на элитные скачки. В руках она держала огромный дизайнерский букет роз. Дита нашла глазами Максима и пошла к нему через весь зал, как по подиуму.

Среди гостей прошел удивленный шепот. И тут же, словно по команде, раздались восторженные визги.

— Дита! Это Дита Волконская!

— Можно с вами сфоткаться?!

— Вы богиня!

Дети и подростки срывались с мест, притянутые словно магнитом. Они облепили ее, как пчелы. Дита стояла, не двигаясь, и натянуто улыбалась. Одна из девочек протянула ей салфетку, кто-то просил поставить автограф прямо на руках или одежде. Дита раздавала автографы уверенно, но как-то механически.

Макс слышал, что Дита теперь бьюти-блогер и инста-дива. Еще он часто видел ее в рекламе какого-то банка. Но Максим и предположить не мог, что она так популярна у сопливой молодежи. И совсем неприятно он удивился, когда заметил среди визжащих от восторга поклонниц свою Ленку… Обычно скромная и стеснительная, она светилась — стояла на цыпочках, следя за каждым движением кумира.

Наконец Дита освободилась от своих юных поклонниц и подошла к молодожёнам. Ее взгляд скользнул по Кате, затем задержался на Максиме. Он был напряжен, и Дита будто почувствовала его нервозность.

— Привет. Я без приглашения, но я ненадолго, — сказала она, затем повернулась к Кате и отдала ей букет. — Поздравляю. Вы — счастливая девушка. Надеюсь, он будет с вами счастлив.

Тяжелые шикарные розы Катя взяла машинально и молча кивнула. Лицо ее было спокойным, но в глазах промелькнула тревога. Дита подошла к ней ближе и приобняла. Это был холодный жест вежливости. А вот Макса она обняла по-другому. Он почувствовал ее тело, и какая-то неприятная дрожь пробрала его до костей. Он хотел, чтобы она скорее ушла, но Дита смотрела ему в глаза, как будто они снова стояли в ночном лесу, одни, а не посреди праздничного зала, на виду у трех десятков зрителей.

— Я ни о чем не жалею, Макс, — тихо сказала она. — И ты не жалей.

— Хорошо. Не буду, — ответил он.

— Прощай…

Это слово полоснуло Максима как скальпель. Нет, в нем не было угрозы или злости. Но горечь, сожаление и нежность. А еще Максим поверил, что он ее больше не увидит. Разве что в рекламных роликах.

Дита пошла к двери, за ней шлейфом стайка девчонок. У самого выхода она остановилась и обернулась. Их взгляды с Максимом встретились на секунду... Потом Дита отвернулась и вышла.

Катя выдохнула.

— Надеюсь, они не отравленные? — она с осторожностью посмотрела на букет и отдала его подошедшему тамаде. — Откуда она вообще здесь взялась?

В ее вопросе не было упрека. И Максим промолчал, пожав плечами, потом взял бокал шампанского, потому что в горле пересохло. Он и сам не понимал, для чего приходила Дита. Неужели следила за его жизнью весь последний год?

В зал вернулась Лена и бросилась к брату. Глаза ее горели, она едва не плакала от восторга:

— Макс, ты знаешь Диту?! И молчал?!

— И что?

— Как что?.. Это же… Дита! — с придыханием говорила Лена. — Она такая красивая. Она столько работает над собой, и так выглядит! Она... она такая настоящая, всегда знает, как оставаться на плаву! Она такая счастливая!.. Обожаю ее!.. У нее в прошлом году тоже была свадьба! Господи, поверить не могу, я видела Диту!..

Максим смотрел на семнадцатилетнюю сестру, которая подпрыгивала от восторга, как маленький ребенок. Ему вдруг вспомнилась недавняя ссора, когда Ленка заявила, что больше не хочет учиться и строить дома, а хочет быть блогером.

"Настоящая", "счастливая", "идеальная"… Максим видел эту "идеальную" Диту без фильтра. Видел изнанку. Видел и знал, что под этой глянцевой поверхностью что-то тихо и необратимо гниет…

Максим посмотрел на Лену — она тут же замолчала, почувствовав что-то в его взгляде.

— Лен, не верь тому, что видишь. И завидовать не надо — нечему. Уж поверь.

Ленка замерла. Лицо ее вытянулось. Она хотела что-то возразить, но передумала. Максим признательно кивнул, глотнул шампанского и поморщился:

— А что это оно такое… горькое-то? — громко сказал он и улыбнулся гостям: — Горькое же, ну?

Послышались одобрительные возгласы, и гости заскандировали:

— Горько!.. Горько!..

Максим взял за талию Катю, притянул к себе и поцеловал.

***

В номере для молодоженов пахло цветами и шампанским.

Катя сладко спала у Максим на плече, щекоча волосами его шею. Ее рука с поблескивающим колечком на безымянном пальце лежала на его груди. Макс же не мог заснуть. Он всегда плохо спал на чужом месте, поэтому теперь смотрел в потолок и думал о прошедшем дне.

ЗАГС, Катино "согласна", фотосессия, свадебный танец, который они репетировали месяц, пожелания гостей, глупые, но милые конкурсы... Все прошло весело и ярко, как фейерверк. Только появление Диты оставило в памяти какой-то липкий, неприятный осадок…

В три часа ночи Максим наконец задремал, как вдруг завибрировал телефон. Экран вспыхнул, разорвав сумрак номера белым светом.

Дита.

Макс смотрел на имя, и буквы пульсировали перед глазами. Палец сам потянулся к экрану, но завис над зеленым кружком, как над краем пропасти.

Макс посмотрел на спящую Катю, и убрал руку. Телефон коротко гуднул в последний раз и погас. Макс выключил его и закрыл глаза.



Утром из новостной ленты он узнал, что популярная бьюти-блогер Дита Волконская была найдена мертвой в своем собственном доме.

***

Макс не хотел идти на похороны, но в последний момент решился.

В церкви было много людей. Мужчины в дорогих черных костюмах, женщины в черных платьях и темных очках. Все говорили, шептались, обсуждали. Журналисты толпились у входа — целый табун с камерами, микрофонами, диктофонами. И только священник молился, но его никто не слушал.

Макс хотел подойти к Волконскому, но охрана не пустила. Он издалека наблюдал, как отец Диты в идеальном черном костюме, с идеально сухими глазами то и дело отходил в сторону, чтобы ответить на звонки. Макс слышал обрывки фраз: «Да, контракт подписан… Нет, завтра я буду в офисе… Я помню про встречу…»

Чуть вдалеке стоял высокий, ухоженный мужчина в безупречно сидящем костюме, с перстнем на пальце и легкой скукой во взгляде — муж Диты. Он не смотрел на гроб, только в телефон, потом на часы. Зевал, прикрыв рот тыльной стороной ладони, и снова бросал взгляд на часы, словно ждал, когда все закончится.

Карина, одна из подруг Диты, стояла перед гробом и что-то шептала своей собачке — на той тоже была черная курточка. Другая снимала все на смартфон, обводя камерой церковный зал:

— Короче, я тут на похоронах нашей Диточки… Очень тяжело, это печалька… Я не верю…

Максим подошёл к гробу одним из последних. Лицо Диты без обычного яркого макияжа было спокойным и как будто незнакомым. Макс наклонился и поцеловал ее в холодный лоб. А когда поднялся, ему вдруг показалось, что Дита улыбается.

В этот момент Максим почувствовал, как к горлу подступил ком, а глаза защипало. Он не знал, почему, ведь даже на похоронах матери он не плакал...

Когда гроб закрывали, к Волконскому подбежал журналист:

— Алексей Вениаминович, что вы сейчас чувствуете? Это правда, что причина смерти — передозировка? У госпожи Волконской были проблемы с наркотиками?

Волконский даже не повернул головы. Охрана сработала мгновенно: двое крепких ребят взяли журналиста под локти и вывели из церкви.

Передозировка... Это слово повисло в воздухе, застряло в памяти Максима, зазвенело в ушах. Он не знал, верить ли тому журналисту, как не знал, зачем в ночь смерти ему звонила Дита. Зачем она пришла накануне к нему на свадьбу...

"Прощай" — билось в голове, как муха о стекло. Что это было? Предчувствие? Предупреждение? Крик о помощи, на который он не ответил?

Три часа семнадцать минут. Дита. Пропущенный.

Он уже никогда не узнает, что она хотела сказать. Что она испытывала в тот момент — отчаяние, злость или снова скуку. Он никогда не узнает, была ли передозировка случайной или преднамеренной. И самое мучительное — изменилось ли бы что-то, если бы он тогда нажал на зеленый кружок вызова...

Три часа семнадцать минут. Дита. Пропущенный...



Макс развернулся и пошел к выходу.

За воротами церкви цвел летний полдень, пахли цветы на клумбах, пели птицы и летел тополиный пух.

Катя стояла под солнцем и щурилась.

— Ну что? — спросила она. — Поехали домой?

— Поехали, — ответил Макс.

Они сели в машину. Макс повернул ключ, посмотрел в зеркало заднего вида. Машина тронулась. Церковь с черными коваными воротами и толпой уменьшалась, таяла, превращалась в точку, в воспоминание.

— Макс… Скажи, ты любил ее? — спросила вдруг Катя.

Он не ждал этого вопроса, но и не испугался дать честный ответ:

— Нет.

— А что тогда между вами было?

— Грязь... Потом расскажу, если захочешь.

Катя повернулась и посмотрела на него.

— Нет, не хочу, — ответила она и включила радио. В салоне забили тяжелые басы:

«...Чем больнее, тем звонче. То здесь, то там.

Я с собой не покончу, иди к чертям.

К вашей своре собачьей пора простыть.

Дорогая, я плачу… Прости… прости…»



Максим нахмурился и переключил волну.

— Оставь! — сказала Катя. — Есенин же!

— Знаю, — ответил Максим мрачно, не отрываясь от дороги. — Но не хочу. Не сейчас.

Катя пожала плечами и отвернулась к окну. Ей было все равно, что слушать.

Воздух над раскаленным асфальтом дрожал. Золотое солнце слепило глаза, по чистому голубому небу плыли редкие облака. Старенькая "Альфа-Ромео" мчалась по дороге. Окна были открыты, и из колонок лилась легкая беззаботная музыка.

А в голове у Максима все еще пульсировало: три часа семнадцать минут...