Извращённые души. глава 3. Не верь Глазам своим

  Щёлкнул ржавый крючок и со скрипом повис. Больше он не удерживал секреты этого места. Многолетняя пыль посыпалась на лицо, на волосы, осыпалась вниз, во тьму. Дерево поскребло по полу, сминая старый неприметный ковёр в кучу. Люк был открыт. Герой впервые за долгое время выдохнул — не через силу, а полной грудью. Он поднялся по оставшимся ступеням. Всё. Больше не в подземелье. Он почти поверил, что свобода рядом. "Наконец-то!" - произнёс герой вслух.  В голове уже виделись ему солнечные лучи и свежий воздух. Хотя знать не знал он, где находится.  Ему становилось всё равно. Лишь бы больше не там, во тьме, в узких мрачных коридорах с тварями, чей голод неутолим, а рацион составляла человеческая плоть и кровь.
В центре комнаты его уже ждал старик. Он не просто стоял — он вырос, как гриб из трухлявого пня. Лицо покрывали вековые морщины. Глаза — белые, как кристаллы. Герой не мог увидеть, что внутри них. Или не хотел видеть. Старик был одет в длинную чёрную мантию. Добротную, но старую — ткань не истлела, а выцвела до серого на сгибах. По вороту и рукавам тянулась вышивка — тусклое серебро, едва заметное в полумраке. Кое-где виднелись заплатки из более грубой ткани, пришитые аккуратно, но явно очень давно. Пальцы у него были дряхлые, с длинными кривыми ногтями, похожими на когти. Они дрожали — не от холода, а от постоянного напряжения, как будто что-то внутри него никогда не отдыхало.
— Я уже заждался тебя, — раздалось не из уст старика.
— Прошу прощения… — герой сглотнул. — Я не маг.
— Он признавал это не как оправдание, а как простую слабость. Но в словах его прозвучало иное — облегчение.
— Пока нет. Но придёт время, и ты познаешь её, — ответил старик. Герой не придал словам значения. Он и не думал о магии.
— Теперь иди. Выход — там.
— Погоди, — герой провёл рукой по лицу, срывая клочья паутины. — Дай паутину убрать… уже иду.
   Герой последовал за старцем. Они вышли из комнаты в сводчатый коридор. Потолок уходил ввысь резным камнем — сложным, завораживающим, с узорами, которые казались то просто линиями, то вдруг намекали на чьи-то лица. Герой задрал голову и на мгновение застыл с открытым ртом, разглядывая причудливую резьбу. Он даже протянул руку и коснулся стены — камень был холодным и шершавым, но не мёртвым. Он словно хранил тепло чьих-то ладоней, прикасавшихся к нему столетия назад. Колонны по обе стороны были обвиты каменной резьбой, как змеями. В высокие окна лился лунный свет, бледный и холодный, оставляя на полу квадраты, поделённые тенями переплётов.

   В коридоре были люди. Не тени. Не призраки. Живые фигуры в богатых одеждах — тёмных, красных, расшитых серебром и даже золотом. Они стояли у картин и гобеленов, разглядывали их, негромко переговаривались. Герой замедлил шаг и невольно оглядел себя: потрёпанная рубаха, старая кожаная броня, штаны с потёками, сапоги в пыли. Он явно выбивался из этой массы. Но никто не обернулся. Никто не посмотрел с укором или насмешкой. Один из них, высокий мужчина в тёмном камзоле, повернул голову на звук шагов — и посмотрел сквозь героя. Будто того не существовало.
— Эй, — герой поднял руку. Никакой реакции. Мужчина отвернулся и продолжил разглядывать картину.
Герой перевёл взгляд на полотна. Они были великолепны. Пейзаж с лесом и озером. Портрет дамы в жемчугах. Натюрморт с фруктами на серебряном подносе. Но в каждой картине что-то отсутствовало. Не просто мазок, не просто деталь — кусок реальности был вырезан. На пейзаже, на переднем плане, зияла пустота с очертаниями человеческой фигуры: плечи, голова, место, где должен был кто-то стоять. На портрете у дамы были пустые глазницы — не закрашенные, а именно вынутые, как будто сама ткань холста была удалена. На натюрморте — пустое место между вазой и кубком, где напрашивалась чья-то рука.
«Странно, — подумал герой, вглядываясь в пейзаж. — Будто не хватает чего-то… Или кого-то».
Он перевёл взгляд на мужчину в тёмном камзоле. Тот как раз отошёл от соседней картины и направился дальше по коридору. Его фигура, его рост, его посадка головы… «А ведь он сюда бы вписался, — мелькнуло в голове. — Прямо на это пустое место».
Герой тряхнул головой, подумав: “Глупость. Мало ли совпадений.”
   Он пошёл дальше, но мысль не отпускала. Теперь он смотрел на людей иначе. Женщина в жемчугах — она стояла у портрета дамы. Герой перевёл взгляд с её лица на холст. Пустые глазницы на картине. Живые глаза женщины. Но разрез глаз, форма скул, изгиб шеи — они совпадали. Он прошёл мимо натюрморта. Пустое место между вазой и кубком. Рядом стоял юноша в бордовом дублете. Его рука — тонкая, с длинными пальцами — как раз поместилась бы в эту пустоту.
«Нет, — сказал себе герой, ускоряя шаг. — Это просто игра теней. Я слишком долго был во тьме». Он уже почти миновал этот участок коридора, где было больше всего людей и картин. Впереди виднелся проход в какой-то зал. Герой обернулся к старику, чтобы спросить, но от старика и след простыл. И людей не было. Коридор опустел разом — не как будто люди ушли, а просто исчезли. Только что они стояли здесь, разглядывали картины, дышали — и вот уже ничего. Тишина. Лунный свет. Пыль, оседающая в его лучах.
А потом — движение. Дама в раме улыбнулась. Её глаза, только что бывшие пустыми вынутыми дырами, теперь смотрели на героя — живые, влажные, с искрой. Мужчина в тёмном камзоле, тот самый, что посмотрел сквозь него, теперь стоял в пейзаже, на пустом прежде месте. Юноша в бордовом дублете занял своё место на натюрморте, между вазой и кубком. Он не улыбался. Он просто смотрел и медленно, как рыба в аквариуме, водил пальцем по холсту изнутри. Герой замер. Не от страха — от шока. Мозг отказывался принимать увиденное. Тело стало чужим, неподвижным, будто его тоже заперли в раму. Он смотрел на даму — она смотрела в ответ. Перевёл взгляд на мужчину — тот чуть склонил голову, словно приглашая. На юношу — палец всё так же скользил по холсту, беззвучно, но герой почти слышал этот скрип.
Сколько он так простоял? Минуту? Две? Время перестало иметь значение. Он просто смотрел, пытаясь переварить невозможное. А потом пришли звуки. Сначала — тихий смех дамы. Мелодичный, почти приятный. Следом — шёпот мужчины: «Иди сюда». Не угроза. Приглашение. Стук пальцев юноши — уже не беззвучный, а отчётливый, деревянный, будто он царапал раму изнутри. И тут герой очнулся. Не побежал — двинулся вдоль картин. От одной к другой. Он всматривался в каждое полотно, в каждое ожившее лицо. Где-то пировали гости — их бокалы звенели, слышался смех и обрывки тостов. Где-то играли дети — их голоса были живыми, звонкими, но выражения лиц оставались пустыми, как у кукол. На одной картине шёл бой — лязг стали, крики, ржание лошадей. На другой — пела женщина, высокая и бледная, и её песня была похожа на колыбельную, от которой волосы вставали дыбом. Герой шёл, и с каждым шагом звуков становилось больше. Они наслаивались, сплетались, бились в уши. Разговоры, смех, плач, пение, лязг, птичий гомон. Какофония. Он уже не разглядывал лица — он просто шёл, ведомый странным, болезненным любопытством, не в силах оторваться.
    Внезапно все звуки разом стихли. И в наступившей тишине раздался смех. Не дамы. Не мужчины. Не юноши. Низкий, утробный, демонический хохот, в который вплелись все голоса разом — взрослые, детские, стариковские, мужские, женские. Он звучал не из картин, а отовсюду — из стен, из-под пола, из самого воздуха. Герой выхватил клинок. Свет ударил по коридору — резкий, солнечный, нестерпимый для этого места. Тьма отпрянула. Тени метнулись в углы, как стая крыс. И смех оборвался — не затих, а именно оборвался, словно кто-то захлопнул рот говорившему. На секунду повисла звенящая тишина.  А потом началось.
    Крики. Стоны. Вздохи. Охи. Они хлынули из картин, как вода из прорванной плотины. Это были не голоса актёров — это были голоса жертв. Тех, кого заперли в холстах. Тех, чьи души извратили. Дама больше не смеялась — она кричала, зажимая уши ладонями. Мужчина в пейзаже упал на колени, его рот был открыт в беззвучном вое. Юноша на натюрморте больше не царапал холст — он колотил по нему кулаками, и каждый удар отдавался глухим стуком. Герой попятился, выставив клинок перед собой. Свет держал крики на расстоянии — они не приближались, но и не стихали. Он шёл спиной вперёд, не опуская меча, чувствуя, как рукоять нагревается в ладони. Коридор позади него был пуст. Впереди, в лучах света, корчились и кричали ожившие картины. А потом он упёрся спиной в дверь. Огромную, деревянную, арочную, с металлическими гравированными кольцами. Не раздумывая, он толкнул её плечом и ввалился внутрь, захлопывая за собой. Крики стихли. Он ввалился в зал, захлопнув за собой двери. Грохот эхом прокатился под сводами и затих, поглощённый темнотой.
   Зал был огромен. Свет клинка выхватывал из мрака ближние колонны, но не достигал ни стен, ни потолка. Герой стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как дрожь в ногах медленно унимается. Он не опустил меч. Свет всё ещё горел, отбрасывая на камень длинные тени. Вдоль стен, насколько хватало глаз, тянулись колонны из тёмного камня. Каждая была покрыта резьбой — не узорами, а письменами. Символы наползали друг на друга, как шрамы, и в свете клинка казались влажными. С каждой колонны смотрел череп — не человеческий. Рогатый. Глазницы его горели тусклым красным, а рот был приоткрыт в беззвучном крике. У оснований колонн камень оживал: демонические фигуры, искажённые, когтистые, держали в лапах человеческие тела — перевёрнутые, с раскинутыми в неестественных позах конечностями. Герой отвёл взгляд, но кожей чувствовал, как красные огоньки провожают его.

В центре зала возвышался трон. Обсидиан, отполированный до зеркального блеска. Он не отражал свет — он вбирал его, и клинок в руке героя на мгновение потускнел, будто трон высосал часть сияния. К трону вела широкая лестница из чёрного мрамора, ступени которой были украшены резьбой: змеи, черепа, языки пламени. У подножия лестницы, на полу, был выложен круг — не соль, не пепел. Тёмный камень, вплавленный в мрамор. Внутри круга — символ. Герой не знал этого языка, но от одного взгляда на него заныли зубы.

Перед троном стоял низкий стол из того же чёрного камня. На нём — чаша. Металлическая, тёмная, покрытая узорами, которые двигались. Медленно, как живые. Рядом с чашей, на подставке из кости, покоился шар. Не хрустальный — зеркальный. В его глубине что-то мерцало и перемещалось. Герой не сразу понял, что видит в нём отражение коридора, из которого только что выбежал. Картины на стенах. Застывшие фигуры в рамах. Шар смотрел. Или показывал. Или и то, и другое. По обе стороны лестницы возвышались длинные пики. На каждой — череп. Старый, в трещинах, но не человеческий. Символы, вырезанные на лобной кости, слабо мерцали в лунном свете, льющемся из панорамного окна за троном. Лунный свет здесь был чужим — слишком белым, слишком ровным. Как будто луна за окном была нарисованной.

На троне сидела фигура. Белый балахон, глубокий капюшон, широкие рукава. Лица не было видно. Только кисти рук, лежащие на подлокотниках — длинные, бледные, с когтями, которые были не просто ногтями, а чем-то, что росло из костей. Рядом с троном, в воздухе, медленно вращалась трость. Та самая. Чёрное дерево, серебристые прожилки, символы, горящие холодным светом. Она висела без опоры, без нити, и её вращение было ритмичным, как дыхание спящего.
   Герой сделал шаг. Потом ещё. И с каждым шагом фигура на троне казалась всё более знакомой. Плечи. Наклон головы. То, как когтистые пальцы сжимали подлокотники.
Старик.
   Но теперь в его неподвижности было что-то зловещее. Что-то, чего не было там, в подземелье. Или было, но герой не замечал. Он остановился у подножия лестницы. Рука сжимала рукоять меча. Свет клинка дрожал. Где-то позади, в шаре, беззвучно двигались фигуры в картинах. А впереди, на троне, сидел тот, кто привёл его сюда. И ждал.
   — Эй, старик! — голос героя дрогнул. Он сам почувствовал эту дрожь и сжал рукоять меча крепче, пытаясь унять. — Что за фокусы? Я уж решил, ты сгинул.
Он подошёл ближе к подножию лестницы. Свет клинка метался по ступеням, по резным змеям и черепам, по чёрному кругу на полу. Фигура на троне не шевелилась.
А потом старик скинул капюшон.
Из-под ткани хлынула тьма — не метафора, не игра света. Густая, плотная, она потекла вниз по ступеням, как дым от сухого льда, и растворилась, не достигнув пола. Будто кто-то на мгновение приоткрыл дверь в бездну и тут же захлопнул.
Герой отступил на шаг. Потом ещё.
Существо на троне не поворачивало головы, но теперь и в профиль было видно: это не человек. Бледная, местами лысая голова с клочками редкой бороды, похожей на облезлую шерсть. Со скул, пронзая кожу, росли рога — толстые у основания, как сучья старого дерева, они загибались вверх и сужались в острые шипы. По ним, словно чёрная лоза, вились вздутые вены, и в глубине этих вен пульсировал красный свет. Медленно, ритмично, как сердцебиение.
Старик повернул голову.
Глаза — глубоко запавшие, с вертикальными зрачками — блеснули, как два осколка льда. В них не было ни зрачков, ни белков в человеческом понимании. Только холодный, потусторонний свет.
Существо ухмыльнулось. Острые, как кинжалы, зубы, покрытые чёрными пятнами, блеснули в лунном свете. Рот растянулся шире, чем это возможно для человека, обнажая раздвоенный язык.
Герой попытался сглотнуть. Во рту пересохло. Он рванулся назад — и не смог. Ноги не слушались. Он опустил взгляд и увидел: его сапоги оплетены тенями. Они извивались, как живые, поднимаясь всё выше — к коленям, к бёдрам. Тянули назад. К трону.
Свет клинка дрогнул. Впервые с тех пор, как герой взял его в руки, меч казался недостаточно ярким.
— Ты чего это так разволновался, юноша? — проскрежетало существо с трона. Голос был низким, хриплым и звучал так, будто кто-то проводил лезвием по стеклу. — Чем я напугал тебя?
Герой сжимал меч обеими руками. Свет клинка метался по залу, выхватывая из тьмы то рогатые черепа на колоннах, то зеркальный шар на столе, то когтистые пальцы демона, постукивающие по подлокотнику.
— Где старик? — голос героя дрогнул, но он заставил себя говорить твёрдо. — Кто ты?
— О, ты правда хочешь знать ответы? — существо чуть подало корпус вперёд. Тьма за его спиной шевельнулась, будто тоже прислушиваясь. — Тогда тебе придётся подойти и сесть за стол.
Демон указал когтистым пальцем на массивный дубовый стол перед троном. Его столешница была покрыта символами и рунами, светящимися тёмно-красным светом. Рядом с чашей и зеркальным шаром теперь было видно свободное место — как раз напротив трона. Место для гостя.
— Я уже с мечом, — герой чуть выставил клинок вперёд. Свет упал на лицо демона, но тот даже не прищурился. — Если ты попытаешься навредить мне…
— Не сомневаюсь, что ты попытаешься ударить, — демон хрипло рассмеялся. Тот самый смех. Карканье ворона в пустой комнате. Тот самый, что герой слышал от старика в подземелье. — Но тогда я буду вынужден превратить тебя в безумца. В игрушку. Как того старика.
Смех разнёсся по залу, отражаясь от колонн, от сводов, от чёрного круга на полу. Герой почувствовал, как рукоять меча нагревается — но не обжигает, а словно предупреждает. Свет клинка на мгновение дрогнул.
Тени у ног героя шевельнулись. Они всё ещё были здесь — не нападали, но и не отпускали. Ждали.
— Садись, — повторил демон уже тише, почти ласково.
— Поговорим.
Тело героя резко и грубо потянуло к столу, но существо сразу же отрезало:
— Цыц. Отпустите его. Он сам пойдёт.
Голос демона прошипел — не в воздухе, а прямо в голове у героя, как струя яда. Тени у его ног дрогнули, сжались в последний раз и медленно, нехотя разжали хватку. Свет клинка снова вспыхнул ярче, но герой не чувствовал облегчения. Его тело больше не принадлежало ему.
Он шагнул к столу. Ноги двигались сами — тяжёлые, непослушные, будто он шёл по колено в зыбучем песке. Он попытался остановиться — и не смог. Попытался замедлиться — тело не послушалось. Только пальцы, сжимающие рукоять меча, ещё подчинялись его воле.
Герой шёл и смотрел на существо. Демон возвышался над ним, восседая на троне, как паук в центре паутины. С каждым шагом героя его лицо становилось виднее, и каждая новая деталь была страшнее предыдущей.
Кожа — грубая, иссохшая, в трещинах, как древний пергамент, который вот-вот рассыплется. Но она не была мёртвой. Под ней что-то двигалось. На правой скуле, прямо под глазом, коротко дёрнулся бугор, будто толстый червь прополз под самой поверхностью и затих. Герой сглотнул.
Нос — острый, загнутый вниз, с крупной горбиной, как клюв хищной птицы. Бровей не было — только грубые костяные дуги, словно высеченные из камня. Из-за этого выражение лица не читалось. Оно было одновременно и злобным, и насмешливым, и голодным.
Верхняя губа была оторвана — не разорвана, а именно отсутствовала, обнажая зубы и часть дёсен. Зубы — острые, кривые, с чёрными пятнами гнили. Когда демон дышал, воздух выходил сквозь эту щель с тихим свистом.
Глаза — глубоко запавшие, с вертикальными зрачками — не мигали. Они источали холодный, ледяной свет, который не освещал ничего вокруг, а только смотрел. Внутрь. В душу.
Герой подошёл к столу. Ноги остановились сами — на том самом месте, куда указал демон. Напротив трона. Стула не было. Только каменный пол с чёрным кругом и место, где он должен был стоять.
— Вот так, — прошипел демон, и оторванная губа растянулась в подобии улыбки. — Хороший гость. Садись.
— Итак, — произнёс демон, поднимаясь с трона. Движение было плавным, неестественно текучим, будто его тело на мгновение потеряло твёрдость, а потом снова собралось в форму. — Позволь представиться. Я — Зааракил. Древний демон страха и иллюзий. Повелитель галлюцинаций. Управляющий глазами и ушами людей. Притупляющий их чувства. — Он сделал короткую паузу, и оторванная губа растянулась в улыбке. — Король ужасных представлений.
— Ты демон? — герой сжал рукоять меча. Свет клинка дрогнул. — Что демону нужно в этом месте?
— В этом? — Зааракил обвёл рукой зал, и тени на колоннах шевельнулись, будто приветствуя хозяина. — Я здесь живу. Это мой театр. А ты, юноша, только что видел один из лучших моих спектаклей. — Он наклонил голову, разглядывая героя, как куратор разглядывает новое приобретение. — Как тебе коридор? Понравились картины? А люди? Они были так реальны, не правда ли? Ты даже засомневался — существуешь ли ты сам или тоже часть декорации.
Герой промолчал. В горле пересохло.
— Не молчи, — голос демона стал мягче, почти ласковым. — Это твой дебют. Ты — главный герой моего нового представления. И все уже смотрят на тебя.
— Кто — все? — выдохнул герой.
Зааракил усмехнулся и указал когтистым пальцем на зеркальный шар, парящий над столом. В его глубине что-то мерцало — сотни крошечных огоньков, сотни пар глаз.
— Все, — повторил демон. — Те, кто уже прошёл этот путь. Те, кто остался в картинах. Те, кто стал тенями. Они смотрят. Они ждут. Ты для них — надежда. Или развлечение. Зависит от того, что ты выберешь.
— Зачем ты помог мне? — перебил герой. — Там, в подземелье. Зачем?
— О, я не помогал, — Зааракил наклонился вперёд. Его глаза сверкнули ледяным светом. — Я испытывал. Ты прошёл через комнату с монетой. Убил стража. Взял меч, который не зажигался тридцать лет. Ты заслужил право сидеть за этим столом.
Он выпрямился и развёл руками, будто приглашая на танец.
— Позволь предложить тебе сделку. Ты ведь не хочешь остаться здесь, среди теней и кошмаров? Не хочешь стать ещё одним лицом в раме? Ещё одним черепом на пике?
— Какую сделку? — герой старался говорить твёрдо, но голос всё равно дрогнул.
— Я предлагаю тебе свою силу и кровь, — прошелестел Зааракил. — У тебя есть монета. Та самая. Чёрная. С ликом демона. Ты взял её в зале, в горшке. Другие две — уже запачканы были кровью. Они не работают. А эта — ключ. Ты окропишь её своей кровью, бросишь в чашу с моей и выпьешь. И тогда ты станешь могущественнее, чем можешь себе представить. Сможешь создавать иллюзии. Убеждать кого угодно. Питаться силой слабых. Возвыситься над стадом, как настоящий зверь.
Демон замолчал, давая словам осесть в тишине.
— Или, — добавил он почти шёпотом, — ты можешь отказаться. И тогда представление закончится. А с ним — и твоя роль. Навсегда.
Герой почувствовал, как рукоять меча стала скользкой от пота. Сила. Власть. Возвыситься над стадом. Слова демона крутились в голове, липкие, как паутина. Он попытался представить себя на месте Зааракила — и не смог. Только образы из коридора: пустые глазницы на портрете, палец юноши, царапающий холст изнутри, крики, прорвавшиеся сквозь иллюзию.
— Что ты получишь взамен? — спросил он. Голос прозвучал глухо, будто через ткань.
— Ничего особенного, — Зааракил пожал плечами. Движение было почти человеческим, но тени за его спиной повторили его с задержкой, как эхо. — Ты будешь служить мне. Помогать управлять замком. И его окрестностями.
Герой открыл рот, чтобы ответить — и замер.
Где-то далеко, за дверью, раздался крик. Не из картины — живой. Человеческий. Он прокатился по коридору, просочился сквозь щели в створках и затих так же внезапно, как начался. Тишина сомкнулась обратно, став от этого ещё плотнее.
Герой перевёл взгляд на дверь, потом на демона. Зааракил не пошевелился. Только оторванная губа дрогнула в усмешке.
— Очередное жалкое создание осталось без душонки,
— произнёс он небрежно, будто говорил о сломанной игрушке. — Не отвлекайся. Ты принимаешь предложение?
Герой сглотнул. Крик всё ещё стоял в ушах. Не иллюзия. Не спектакль. Кто-то прямо сейчас, в этом замке, терял душу. Может, такой же, как он. А может — один из тех, кто отказался.
Он посмотрел на чашу. На тёмную жидкость внутри. На зеркальный шар, в котором мерцали сотни чужих глаз.
Потом поднял меч. Свет клинка упал на лицо демона, и тот на мгновение прищурился.
— Нет, — сказал герой.
Демон поднял левую бровь — та самая, под которой только что дёргался червь. Его вертикальные зрачки сузились, и на мгновение герой почувствовал, будто ледяные пальцы сомкнулись у него на горле. А потом Зааракил откинулся на спинку трона и расхохотался.
— На нет — и душонки нет! ХА-ХА-ХА-ХА!
Грохот его смеха заметался между колонн, отразился от чёрного круга на полу, зазвенел в зеркальном шаре. А затем резко оборвался. Демон подался вперёд, сжал трость обеими руками и с силой ударил её нижним концом в каменную ступень.
— Vok'dun'a! Kil'neth!
Вок'ду;н'а! Ки;л'нэт!
Тёмная энергия выплеснулась из-под трости, как вода из прорванной трубы, и разошлась кольцом. Вспышка — не света, а антисвета, — и через секунду всё рассеялось, оставив в воздухе едкий, чёрный дым. Свет клинка в руке героя на мгновение потускнел, будто тьма попыталась загасить его.
Герой закашлялся. Проморгался. А когда поднял глаза — они уже стояли повсюду. У колонн. За столом. Возле самого трона, по обе стороны от Зааракила. Фигуры в чёрных мантиях, высокие и неподвижные. Ткань их одеяний не висела — она струилась, как дым, и края её дрожали, будто языки пламени. Под капюшонами, в тенях, горели янтарные глаза. Не парой — каждый глаз горел сам по себе, как отдельный огонь. Маски закрывали нижние части лиц: острые носы, декоративные рты с узором, похожим на зубы, и швы, стягивающие края. Словно рты им зашили. Или скрепили чем-то, что нельзя разорвать. Из рукавов торчали руки — тонкие, чёрные, с когтистыми пальцами. В пальцах они держали посохи из обгоревшего дерева, которое должно было бы рассыпаться от одного прикосновения. Но не рассыпалось. В воздухе повис запах — тление, сырая земля и что-то ещё. Что-то, напоминающее горелую плоть.
Тени-Слуги. Призванные. Они не двигались, но их взгляды следили за героем. Он повернул голову — они смотрели. Отступил на шаг — их глаза переместились вместе с ним.
А потом он увидел движение наверху. Вдоль стен зала, на высоте второго этажа, тянулась галерея с каменными перилами. Там, в полумраке, облокотившись на перила, стояли фигуры. Не тени. Не призраки. Люди. Живые. В таких же чёрных мантиях, но их глаза не горели янтарным огнём — они были обычными, человеческими. Прятались в тени капюшонов, но герой чувствовал их взгляды.
Их было около дюжины. Они стояли неподвижно, как зрители в театре. Один, самый высокий, чуть склонил голову, будто приветствуя героя. Другой, с краю, что-то быстро записывал в маленькую книгу. Третий перебирал пальцами край капюшона — нервно, монотонно.
— А это кто? — выдохнул герой, переводя взгляд с Теней на галерею и обратно.
— Зрители, — Зааракил повёл рукой, будто представляя труппу. — Живые последователи. Они тоже когда-то стояли на твоём месте. И сделали свой выбор.
Один из зрителей, тот самый высокий, откинул капюшон. Лицо — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Но глаза — живые. Он посмотрел на героя без враждебности. Скорее с любопытством. Как смотрят на того, кто ещё не понял правил игры.
— Ты им интересен, — прошелестел Зааракил. — Новенький. С мечом. С дерзостью отказаться. Такое не каждый день увидишь. Обычно ко мне приходят уже сломленные. А ты — огрызаешься.
Демон откинулся на спинку трона и обвёл зал рукой — Тени внизу, культистов наверху.
— Ну же. Поздоровайся со своей публикой.
Герой застыл. Мысли метались, как перепуганные птицы в клетке. «Откуда они взялись? Там, наверху — люди. Здесь, внизу — Тени. Секунду назад зал был пуст. Или мне казалось, что пуст?»
— Да, я знаю, о чём ты подумал своей слабой смертной головушкой, — прошелестел Зааракил, и его голос просочился в мысли героя, как дым сквозь щели. — Как они здесь появились? Почему ты их не видел?
— Да, — выдохнул герой. Голос дрожал, но он заставил себя продолжать. — Именно этим. Те, в коридоре — они исчезли. А эти... откуда они взялись?
— Неужели ты и вправду поверил, — демон откинулся на спинку трона и лениво покрутил трость в пальцах, — что во всём замке, кроме тех двух жалких недоумков, которых ты зарезал в подвале, больше никого нет? Что все эти коридоры, залы, картины — и ни единой живой души?
Он хрипло рассмеялся.
— Не смеши меня. Они все были здесь. С самого начала. Ждали своего часа. Просто ты шёл туда, куда я тебя вёл, и видел то, что я хотел тебе показать. Для их сокрытия мне даже заклинание говорить не нужно было. Ты сам не смотрел по сторонам. Ты был слишком занят — выживал.
Зааракил наклонился вперёд, и его ледяные глаза блеснули.
— А они смотрели. Всё это время. На тебя.
Герой смотрел на галерею, на зашитые рты Теней, на ухмылку демона. В висках стучало. «Они смотрели. Всё это время. На тебя». Не раздумывая больше, он рванулся вперёд и выхватил меч из ножен.
Свет клинка вспыхнул — яркий, солнечный, настоящий. Он ударил по залу, разорвал тени, заставил колонны отбросить длинные чёрные полосы на каменный пол.
И Тени бросились врассыпную.
Те, что стояли за колоннами, шарахнулись прочь, вжимаясь в стены. Янтарные глаза заметались, маски с зашитыми ртами треснули, и из прорех вырвался вой — не крик, а звук, похожий на ветер в печной трубе. Одна из Теней, та, что была ближе всех, упала на колени, выронив обгоревший посох, и рассыпалась горсткой чёрного пепла. Другая попыталась скрыться за троном, но свет настиг её — и она растворилась в воздухе, как чернила в воде, оставив после себя только мантию, которая ещё секунду дрожала на полу, прежде чем истлеть. Кто-то из Теней превратился в дым и ушёл под пол, кто-то — в стены. Они прятались, как прячутся тараканы, когда в тёмной комнате внезапно зажигают лампу.
На галерее кто-то из культистов вскрикнул — высоко, испуганно, по-человечески. Послышался топот ног.
Герой шагнул к демону и направил свет прямо в его лицо. Зааракил не отступил. Его рука, похожая на когтистую лапу, метнулась навстречу и сжала запястье героя. Кости хрустнули. Свет клинка дрогнул у самой щеки демона.
— Стой, не нужно так накалять обстановку, — прошелестел Зааракил. Дыхание его пахло гнилью. — Ты посуди сам. В этих обносках, один против всех — чего ты добьёшься, кроме жалкой смерти?
— Моего оружия ты всё же боишься! — прохрипел герой, пытаясь вырвать руку.
— Да ничуть, — демон наклонился ближе. Под кожей его скулы дёрнулся червь. — Смотри.
Он не отпустил запястье. Вместо этого вторая рука, с тростью, коротко ударила в пол.
— Zaar'raan dun, vok'neth rhevan.
За;ар'ра;ан дун, во;к'нэт рэва;н.
Свет клинка не погас. Он исчез. Герой почувствовал, как рукоять в его ладони стала легче, теплее Он опустил взгляд. В его руке было не оружие. Деревянный меч. Детская игрушка, грубо вырезанная, с тупым лезвием, которое не порезало бы и масло.
— Вот так, — прошептал Зааракил. — Теперь ты понял?
Герой стоял, не в силах отвести взгляд от деревяшки в своей руке. Тени за его спиной, всё ещё дрожащие, начали медленно выползать из укрытий. Но они не приближались. Света больше не было, но они всё ещё помнили его.
— Что ты сделал? — голос героя сорвался на хрип. Он смотрел на деревяшку в своей руке и чувствовал, как внутри что-то рушится. — Чем ты погасил его, отродье?
Демон разжал когтистые пальцы, отпуская его запястье. На коже остались четыре тёмных следа — не кровь, а синяки, глубокие, как от тисков.
— Поубавил браваду твою, — ответил Зааракил. Он не кричал. Голос его стал ниже, глубже, и в нём прорезался рык, но не звериный, а какой-то утробный, как будто говорила сама земля. — Ты, конечно, счастливчик, что выжил после всего непотребства, что вытворяли с тобой некроманты и колдуны. Но не испытывай терпение великого Зааракила. Свет твоего меча я потушил. Как могу потушить и волю твою. И душу твою. Во славу… — он сделал паузу, и его оторванная губа растянулась, обнажая чёрные дёсны, — …свою.
Последнее слово он прорычал — низко, утробно, и эхо заметалось между колонн.
Герой смотрел на него. Он чувствовал, как дрожат пальцы, сжимающие рукоять теперь уже деревянного меча. А потом что-то щёлкнуло в его голове.
«Старик. Там, в подземелье. Его слова: «Его свет… он опасен для меня. Когда ты держишь его — я слеп».
Он не может находиться рядом, когда меч обнажён. А этот — может. Этот стоит вплотную и даже не щурится. Он опустил взгляд на деревяшку в своей руке. «А вдруг ничего не погасло? Вдруг он просто заставил меня видеть это? Заставил поверить?»
Мысль была безумной. Но других не осталось.
— Будь добр, — голос демона прервал его размышления, — убери свой клинок. Тебе больше ни к чему твоя деревяшка.
Герой поднял глаза. Зааракил смотрел на него — белые зрачки, ледяной свет, никакого выражения. Ждал.
— Как скажешь, — голос героя дрогнул, но он заставил себя говорить спокойно.
Он медленно, стараясь не выдать дрожи в пальцах, вложил меч в ножны. Деревянный — или нет. Разницы пока не было.
Зааракил спустился к столу. Его трость всё ещё висела в воздухе у трона, но теперь он опирался на неё — или делал вид, что опирается. Герой шагнул следом. Ноги всё ещё были ватными, но он заставлял их двигаться.
— Вот так, — прошелестел демон. — Хороший гость. Разумный гость.
Он протянул чашу. Тёмная жидкость внутри не колыхалась — она была густой, как смола, и пахла чем-то сладковатым и гнилым одновременно. Герой почувствовал, как к горлу подступает тошнота.
На столе лежал нож. Простой, с деревянной ручкой, но острое лезвие блестело в свете свечей. Герой взял его. Пальцы дрожали. Он задрал рукав — ту самую рубаху, в которой очнулся в подвале, — и провёл лезвием по предплечью. Кожа разошлась, и несколько тёмных капель упали на чёрную монету. Герой взял её — та самую, с ликом демона и костями. Бросил в чашу.
Жидкость дёрнулась. По поверхности пошли круги, и цвет начал меняться — с тёмно-красного на яркий, пульсирующий, как открытая рана. А потом на стенке чаши что-то шевельнулось. Глаз. Янтарный, с вертикальным зрачком, как у самого Зааракила. Он открылся прямо на металле — не нарисованный, а живой, влажный, — и уставился на героя.
— Он видит тебя, — прошептал демон. — Он видит твоё согласие.
Герой сглотнул. «Тяни время. Подойди ближе».
— Что теперь? — спросил он. Голос прозвучал глухо.
— Теперь — пей. Прими мою кровь, как я принимаю твою.
Герой поднял чашу. Глаз на её боку моргнул. Медленно. Как будто смаковал момент. Руки дрожали, но он заставил себя поднести сосуд к губам. Запах ударил в нос — сладкий, гнилостный, с металлическим привкусом. Тошнота подкатила снова.
«Сейчас».
Он резко, одним движением, метнул чашу в лицо демону. Жидкость плеснула на серую кожу, на оторванную губу, на ледяные глаза. Зааракил дёрнулся, вскинул руки к лицу. Осколки чаши брызнули по столу, глаз на металле закатился и исчез.
— Ах ты…
Герой не дал ему договорить. Рука сама рванула меч из ножен. Он не смотрел на клинок — он знал, что это не деревяшка. Знал с того самого момента, как Тени попятились от света. Знал, когда демон попросил убрать меч. Знал, когда увидел глаз на чаше — потому что иллюзия не создаёт жизни, она только искажает то, что уже есть.
Свет клинка вспыхнул — яркий, солнечный, настоящий. Зааракил захрипел и заслонил лицо руками, но было поздно. Герой вонзил меч ему в грудь.
Лезвие вошло с влажным, чавкающим звуком. Демон дёрнулся. Его тело, такое древнее и могущественное, оказалось податливым, как гнилая древесина. Кровь — не красная, а чёрная, как смола, — потекла по клинку, заливая рукоять и пальцы героя. Она не шипела. Она была холодной.
Зааракил открыл рот. Его крик — яростный, полный ненависти — перешёл в жалкое кряхтение. Он рухнул на колени, потом на бок. Трость, всё ещё парящая в воздухе, с грохотом упала на каменный пол. Тени-Слуги дрогнули. Их янтарные глаза заметались. Кто-то из культистов на галерее вскрикнул.
Герой выдернул меч. Свет горел ровно, не колеблясь. Иллюзия рассеялась. Он снова чувствовал сталь в своей руке.
Зааракил лежал на полу. Чёрная кровь растекалась по каменным плитам, добираясь до трещин и исчезая в них, будто сам замок впитывал её. Демон не двигался. Его ледяные глаза потускнели, но не закрылись. Оторванная губа дрогнула.
— Seth'zaar dun, neth, — прохрипел он. Голос был тихим, но каждый слог царапал воздух, как коготь по стеклу. — Zaar'kil rhevan.
Сэ;т'за;ар дун, нэт. За;ар'ки;л рэва;н.
Герой не понял слов, но почувствовал их — холодом, пробежавшим по позвоночнику. Демон перевёл взгляд на него, и в этом взгляде не было ни страха, ни боли. Только насмешка. Вечная. Та, что не гаснет даже перед лицом смерти.
— Это только начало, — прошелестел он уже на языке людей.
Герой выдернул меч. Свет горел ровно, не колеблясь. Он смотрел на умирающего демона, на чёрную кровь, впитывающуюся в камень, на Тени, что замерли без хозяина. А затем заговорил — тихо, холодно, без торжества. «Твои чары не могут изменить природу вещей. После твоего заклинания Тени так и не вернулись. Они не могли смотреть на свет этого клинка, который сиял всё это время». Он поднял меч, и свет упал на лицо Зааракила. Демон зажмурился — впервые. «Ты обманул мои глаза. Но не смог притупить мои чувства полностью. Я ощутил тепло, когда возвращал меч в ножны. Я чувствовал его сквозь иллюзию. Ты не можешь отнять это. Ты можешь только лгать».
Ответа не было. Чёрная кровь перестала течь, добравшись до трещин в полу и исчезнув в них. Замок впитал своего хозяина.
Как только он затих, тело Зааракила начало меняться. Кожа пошла трещинами, и из них хлынул свет — не холодный ледяной, а яркий, синий, как небо перед грозой. Свечение нарастало, заливая тронный зал, и герой заслонил глаза. А когда свет померк, на полу уже не было тела. Только горстка чёрного, как смола, пепла. И камень.
В тот же миг с галереи донёсся крик. За ним — другой. Культисты, что наблюдали за представлением, вдруг зашатались, хватаясь за перила, за капюшоны, за собственные лица. Их кожа темнела, трескалась, как сухая земля, и с тихим, почти жалобным стоном они начали рассыпаться. Один за другим. Чёрная пыль, подхваченная сквозняком, закружилась в воздухе и опала на каменный пол. Договор был расторгнут. Цена уплачена.
Герой опустил взгляд на пепел. В чёрной пыли лежал камень — голубой кристалл, похожий на те, что сияли в рукояти его клинка. Он был тяжёлым и холодным, как лёд. Гладким, словно отполированным тысячами рук. Внутри него что-то двигалось — не свет, а тень света, душа, которая с суетой и трепетом искала выход. Герой поднял кристалл. Тот был живым. Он чувствовал это кожей.
Он положил камень в сумку, туда, где уже лежали тёмные монеты и ненужный больше кинжал. Клинок в его руке всё ещё горел. Но теперь это был не гневный, режущий тьму свет, а ровное, спокойное сияние.

•   Vok — тени.
• Dun'a — придите, явитесь (повелительная форма).
• Kil — приказ, воля господина.
• Neth — плоть, физическая форма.
Русская транскрипция: Вок'ду;н'а, Ки;л'нэт!
Дословный перевод: «Тени — явитесь, повелением — во плоть!»


•   Zaar — иллюзия, обман.
• Raan — свет (новый корень, антоним тьмы, которую демон презирает).
• Dun — пожирать, вбирать, присваивать.
• Vok — тень (уже знакомый корень).
Заклинание: Zaar'raan dun, vok'neth rhevan
Транскрипция: За;ар'ра;ан дун, во;к'нэт рэва;н
Дословный перевод: «Иллюзия — свет поглоти, тенью плоть изврати».


Seth — выбор, судьба (новый корень).
• Zaar — иллюзия, обман.
• Neth — плоть, смертный (презрительное).
• Dun — пожирать, вбирать.
• Kil — власть, князь (здесь — как усилитель угрозы).
Заклинание/фраза на Каэсите: Seth'zaar dun, neth. Zaar'kil rhevan.
Транскрипция: Сэ;т'за;ар дун, нэт. За;ар'ки;л рэва;н.
Дословный перевод: «Судьба-иллюзия — пожрёт, смертный. Обман князя — извратит [тебя]».
Смысл: демон говорит, что выбор героя — иллюзия, и этот обман его погубит. А «князь иллюзий» (сам Зааракил или тот, кто за ним стоит) ещё извратит его душу.