1-16 глава

Змеенсец ЛикишЕ.
1 глава
Большая, просторная комната, явно покои принца, дышала тяжелой, сладкой духотой. Высокие стрельчатые окна были плотно занавешены тяжелым бархатом вишневого цвета, чтобы удержать прохладу и спрятать тайну от палящего солнца. Воздух, густой и неподвижный, был пропитан запахами старого дерева, воска и горьковатого миндаля, что доносился из сада вместе с редкими, приглушенными окриками стражников. Посреди комнаты, на полу, выложенном затейливой мозаикой из синих и белых плиток, лежал толстый ковер с выцветшим, но все еще богатым восточным узором. В углу, у стены, обитой тисненой кожей с золотым растительным орнаментом, замер огромный резной шкаф темного дерева, инкрустированный перламутром. Чешуйчатые дверцы его были плотно закрыты, словно и они хранили чью-то вековую тайну.

Двое, стоявшие в самом центре этого великолепия, казались его частью и одновременно — чужеродными тенями. Они шептались, склонив головы друг к другу, и их тихий, шипящий говор нарушал торжественную тишину. Шторы на окнах едва заметно колыхнулись от сквозняка, пробежавшего по полу, и на миг обнажили полоску ослепительного, раскаленного добела неба, чтобы тут же снова сомкнуться, погружая комнату в полумрак. В этом приглушенном свете лица шепчущихся казались бледными масками, а тени от их рук, отбрасываемые на стены, плясали, словно живые, сливаясь с затейливой вязью на керамике.

— Вчера ты был превосхо-о-оден! Я даже не думал, что ты окажешься таким способным учеником. Но всё-таки твои усердия излишни. Это тело может не выдержать, а я не хочу тебя потерять. Думаю, эти смертельно-опасные испытания нужно проводить реже. Я еще не отошел от последнего поединка.

—Ни в коем случае! Я хочу большего. Мне надо всё! Я стану тем, перед кем они так трепещут! Я не остановлюсь! Этот грязный, погрязший во всякие гнусности мир нуждается в правителе, которого заслуживают. Я стану им!

—В последнее время ты сам не свой. Я же вижу этот пыл в твоем сердце, он до сих пор терзает тебя. Знал, нельзя поднимать семейную тему на последнем испытании. Этот огонь уничтожит тебя. Как только мы прибыли в город этих...этих падших. Увидели во что он превратился... Неблаговерные. Не веди себя опрометчиво, иначе говоря, торопишь события. Умей управлять собой! Мне и так часто приходится тебя усмирять и "его" в том числе. Скажу честно, вы оба ведёте себя так, забываясь, что ты смертный, а он нет. И меня это волнует.

—"Он" имеет на то право. Его предали, отвернулись, вычеркнули будто его и не было в помине, точно так же как меня, а про завет Даория... Покойный завещал нам триптих законов и не один не соблюдается! Город превратили в сплошной разврат. За развлечениями, которые они устраивают скрывается полная нищета и разруха. Фи, о чем говорить, ты же сам все видел. Все ради власти. Будь она проклята! Наивные глупцы, упрямые безумцы не видят ничего, кроме себя во власти... в короне! Самолюбцы, им главное держать в руках регалии... Мои регалии! А не править достойно городом, который построил мой "обожаемый" дедушка. Самозванцы. Мелкие заговорщики думают свести меня в могилу интригами и склоками? Теперь их черед расплачиваться. И поделом. Сегодня будет очень жарко. Я чувствую как горю внутри.—Воздух в огромной комнате застыл, будто сама реальность затаила дыхание. Первый голос будто прорвался сквозь тишину,-- Тобою управляет месть! Ибо я — твой наставник! Неужели я мог ошибиться в выборе ученика?! Откажись от своих слов! Будь холоден и сух, как камень в пустыне! Чтобы никто и никогда не смог разглядеть в твоих глазах ту жажду мщения, что горит в них сейчас! Твоя слепая, безрассудная страсть обратит в пе;пел все мои старания! Сколько можно твердить одно и то же? Ты обязан быть сдержанным! Надо ждать. Только ждать! Ибо тот, кто умеет ждать, неспешно и безжалостно… в конечном итоге получает абсолютно всё.

—Сколько?! Уже десять лет прошло! А ты — время! Я готов ка никогда!

— Ты еще не готов к таким испытаниям! — голос наставника прозвучал не как упрек, а как предостережение, — Ты слишком молод, чтобы обуздать его своим сознанием. Когда «он» обретает форму — ты спишь, а когда в сознание входишь ты — «он» беснуется. Типичная клетка. В плену у самого себя. "Он" мечется в кромешной тьме твой души, ищет лазейку, чтобы вырваться и явить себя миру. Тому, кому подвластно всё, всегда недостает главного. А что для тебя главное? Нет... ты еще не обрел этого. Потому не провоцируй «его» лишний раз. Не забывай, эта ментальная связь между вами может стоить тебе жизни, а «ему» — сосуда, в котором он живет. Как видишь, этот мир испортился до самой своей основы. Теперь эпитеты, метафоры, вся эта поэтическая абракадабра — стали буквальными явлениями. Они обрели формы и события. Лишнее слово, брошенное невпопад, может убить тебя, навлечь неисправимую беду. Если ты решил гореть, то… упокой твою душу. Даже я не в силах спасти тебя.

-- Но повелитель...

— Пока твой дед тешит свой одряхлевший дух сладкой иллюзией власти, забавляя чернь кровавыми игрищами на площадях, истинная угроза зреет не здесь. Она копится в тенях, которые отбрасывает его трон, в трещинах между мирами, что он своим высокомерием раздвинул... Твои же родители… — голос сорвался на ледяную усмешку, лишенную всякой теплоты. — Они отринули само солнце, прокляв рассвет. Они смотрят на тебя и видят лишь тень завоевателя, очертания тирана. Они ослеплены страхом перед правдой и гордыней. Чтобы признать, что их спасение носит личину их величайшего кошмара... упаси мою душу, не быть мне на их месте!

Пауза повисла густым, тяжким полотном.

-- Спаситель, а разве Лютос?

— Твой старший брат, Лютос… Может его душа и чиста, как первый снег, но плоть неуклюжа и лишена дара. Он — щит из глины, подставленный под удар божественного молота. Он не устоит. Нет. Он не сдержит грядущего диссонанса нашего мира! Его доброта обратится в пепел, и от нее не останется и воспоминания когда ты станешь у него на пути. И потому это бремя братоубийства падет на тебя. Они готовы похоронить магию раз и навсегда и только ты стоишь между ними и абсолютной властью.

Первый выпрямился во весь рост, расправил плечи, изображая боевой дух.

-- Я не позволю сделать этого! Сегодня как никогда время течет...

— Нет, мой юный друг, грядут времена, когда о магии мы будем вспоминать, как о сказке на ночь… Но этого не случится. Ибо ты — последний его страж. Маг. Колдун. Ты — возмездие для этого лживого рода и смерть для старого мира. В тебе одном — судьба всех.

Первый, тот что помоложе, стоял напряжённый, как тетива перед выстрелом. Пальцы его, сжатые в кулаки, побелели в костяшках — так сильно он давил в себе то, что рвалось наружу. Глаза, тёмные, почти чёрные, горели из-под нахмуренных бровей нехорошим, внутренним огнём, и в глубине их плескалось что-то древнее, змеиное, нечеловеческое.

И кожа его — он сам этого не замечал — начала меняться. У переносицы, меж бровей, проступил едва заметный рисунок: тонкая, чешуйчатая рябь. С каждой секундой узор полз шире, захватывал виски, спускался к скулам, делая лицо чужим, нездешним, пугающим в своём совершенном спокойствии. Он молчал, стискивал зубы, и только ноздри его тонко трепетали, выдавая дыхание зверя, запертого в клетке благородной плоти. Второй, что стоял напротив, перехватил этот взгляд, скользнул глазами по меняющейся коже и едва заметно отшатнулся. В комнате, пропахшей миндалём и воском, вдруг запахло чем-то диким — той древностью, от которой у людей холодеет спина.

. — Но многие считают меня демоном! Всевышним злом! Ты видел эти лица? Смех, обрывающийся ледяным ужасом. Шепотки, шипящие из каждой щели, будто я чума. Они ненавидят и боятся меня одновременно! Спаситель, скажи...

Спаситель покачал головой:

— Люди всегда предпочтут верить в удобную ложь о твоем падении, чем принять неудобную правду о твоем величии. Что им остается, кроме как прятать свой страх за маской презрения? Они жалки, ибо бедны — не золотом, но умом и духом. Им когда-то бросили обглоданную кость лжи, и они до сих пор грызут ее, боясь взглянуть на истину. Такая мерзость исходит от них!

Повисло тяжелое, густое молчание, разряженное лишь треском чем-то за окном.

— Думаю, пора вырвать у них эту кость, — голос молодого парня прозвучал тихо. — Пора напомнить, кто я. Я заменю их презрение на абсолютный, всепоглощающий страх. И в этом страхе они найдут то, чего я был лишен.

Это была беседа двух людей, что давно знали друг друга и имели общее дело. Слишком давно — десять лет уже минуло с той ночи, когда они впервые встретились на пустынной дороге жизни и поняли друг друга без лишних слов. Десять лет они носили свою опасную дружбу как краденый кинжал за голенищем — близко к телу, но спрятанную от чужих глаз. Первый, тот что помоложе, принадлежал к правящей династии сарфинов(царей). Кровь его была голубой, как предрассветное небо над королевским дворцом и такая же тонкая — оттого он и тянулся к грубой, земляной силе того, кто стоял напротив. А второй — о нём давно забыли. Забыли все, кому следовало помнить. Двор, армия, другие альхиды — все вычеркнули его имя из свитков, будто и не рождался он вовсе, будто не носил той же фамильной отметины под кожей. А зря забыли. Зря стёрли из памяти человека, чья кровь была древнее, чем само королевство, и чья магия могла свернуть горы или разбудить тех, кто спит под горами.

Он тоже был альхидом.

Когда-то давно гордыня затмила ему глаза. Он возомнил себя равным тем, кто правил землями, потянулся к силе, которую не смели тревожить даже безымянные духи этого мира . И поплатился. Не смертью — смерть была бы милостью. Его оставили жить с тем, во что превратили его... лицо.

Теперь вместо лица у него была маска.

Посмертная маска, снятая с человека, которого он любил больше жизни. Того, кто ушёл задолго до того, как гордыня толкнула его в бездну. Навощнный глиняный слепок уже потемнел, покрылся восковыми пятнами, хранил каждую чёрточку дорогого ему лица — высокие скулы, тонкие губы, запавшие глазницы, — но жизни в нём не было. Только мертвое лицо некогда пренадлежавший почившему сарфину Даорию.

Маска была воистину жуткой.

Не потому, что изображала смерть, а потому, что носивший её был живее всех живых. Из прорезей глядели глаза — чёрные, древние, горящие тем самым огнём, который не смогли погасить даже те, кто покарал его. И это соседство мёртвой глины и живой, неугасимой злобы рождало такую тошнотворную жуть, что даже видавшие виды наёмники отводили взгляд. А на щеке маски, у самого края, был выцарапан знак.
Знак альхида.
Это бесконечно вложенный трёхмерный октаэдр: каждая его грань повторяет форму целого, заключая в себе новый октаэдр, тот следующий, и так без конца, пока не сложиться узор.

В мире, где каждый знак, иероглиф нёс смысл, где любая закорючка могла означать либо благословение, либо проклятие, этот знак говорил сам за себя. Его не рисовали краской, его вышивали золотом на королевских одежах, а подобное сочетание клинышков и черточек -- его вырезали по застывшей глине ножом, глубоко и грубо. Знак о принадлежности к династии. О том, что когда-то этот человек имел стать, уважение окружающих, ему отдавали низкие поклоны. Ранее вокруг него собирались не просто союзники, а преданные псы, готовые рвать глотки за один его взгляд. Теперь то союзников не осталось. Никого.

Другой же - это молодой наследник, его преданный ученик, не боялся своего собеседника и не даром называл его спасителем. Совсем. Он смотрел на жуткую глиняную маску, на эти чёрные, горящие глаза — и не отворачивался. Наоборот — в его собственных глазах, тёмных, почти таких же древних, светилось доверие и благодарность. С ним он ощущал себя защищённым. С ним он знал: что бы ни случилось, этот человек — нет, это сущность в маске прикроет ему спину.

Прошло десять лет с того дня, как молодой корсей, один из принцев альхидского рода, впервые встретил этого... своего спасителя в маске.

Десять лет позорного изгнания из семьи.

Колдун удобно расположился на мягком диване, чувствуя себя вполне спокойно под самым носом у заклятого врага — правящего сарфина Аллеля, всеправителя земель этого мира. Потирая руки, он желчно добавил:

— Это торжество было устроено в честь твоего старшего брата, обожаемого корсея Лютоса Великолепного. Но будь уверен, сегодня все заговорят только о тебе.

Младший наследник, второй корсей, замер у высокого зеркала, вглядываясь в своё отражение, будто видел его впервые. Он и правда забыл, каково это — носить не грубую холщовую робу, а тонкие ткани. Чистую сорочку с накрахмаленными, досадно упирающимися в шею, воротниками. Белоснежные манжеты, щеголявшие изысканной вышивкой: золотые нити сплетались в прихотливые узоры из листьев гвоздики, шиповника и нарциссов на грубом плюсе в виде тех же клинышков и черточек. Роскошь, сравнимая лишь с драгоценным виссоном, которая теперь казалась ему чужой и неудобной.

"Сколько лет прошло?" — пронеслось в его голове и в голове калейдоскопом пролетели картинки прошлого.

День, когда его с позором изгнали из родового гнезда. Когда вышвырнули из родного дворца Мириды, как паршивого пса, под перекрестными взглядами стражников и придворных, сгорая от унижения. Затем долгий путь в кандалах. Убийственные пустыни, где солнце выжигало не только тело, но и душу. Разрушенная крепость на самом краю света, в проклятом самими богами Ириле. Средь тех, кого мир отринул: прокажённых, воров, убийц. Та жизнь не учила ничему, кроме одного — выживать. День за днём. Ценой грязи, крови и забытого достоинства. И вот теперь он здесь. Облачённый в парадные одежды, пахнущие не пылью и смертью, а ароматом ладана и надеждой. Но память тела не обманешь — под изящной тканью кафтана всё ещё прячется шрам от оков, а в глазах читается холодная ярость тех лет.

Парень долго стоял у зеркала, пытаясь найти в безупречном наряде какой-либо изъян. Его играла на нервах чрезмерная строгость линий и холодный синий цвет, несвойственный традиционной палитре его семьи. Потому парень в который раз переспросил:

— Главный цвет правящей семьи Асхаев-Дан — золотой. Моя мать, отец и брат кутаются в сияющем лёгком виссоне золотого цвета! Я часто сравнивал эту женщину с амфорой. Она была так молода и красива… и любила не меня.

Корсей хотел выглядеть так же, как его брат, ничем не отличаться, но его старый приятель был убеждён, что это просто волнение.

— Уже много лет виссон золотого цвета — это символ господствующего рода Асхаев-Данов. Ты — его плоть и кровь. И сегодня ты вернёшь себе это право.

-- Но...

— Это цвет вечной пустоты Безликой Богини! Ее изображают в синем плюсе неспроста. Эта ткань настолько груба, что не она не сминается, а ее заломы повторяют хруст ломающейся кости! Это образ нашей вершительницы загробного мира. Синие воды плещут, бьются дикие об скалы Ириля. Черные тучи как черные пересмешники нависли над над крошечной планетой, над Элидой и издали, в кромешной тьме, слышен резкий скрип ржавой колесницы справедливости. Ты слышишь уже? Слышишь? Это жалкий вой тысячи грешников в упряжке покаяний. Вот так и запомнят тебя, когда ты войдешь в этот проклятый зал! Пусть смиряться — синий цвет не только цвет скорби и печали, но и победы! Эти вещи всегда и везде ходят бок о бок вместе. Это их цена.

—Я все же не уверен, что Безликая Богиня одобрила, спроситься еще.

Парень заметно погрустнел. В который раз он посмотрел в зеркало, про себя подметил: «Кафтан на праздничном вечере, по-моему, Спаситель перегибает. Все и так понятно, я совершенно не похож на других альхидов. Белая кожа, черные глаза,выразительный взгляд, высокий лоб, прямой нос, губы плотно поджаты. Удивительно несхож на смуглых золотоволосых и голубоглазых смеющейся лиц Данов».

—Не думай об этих людях как о своей семье. Вспомни, сколько раз они пытались убить тебя! Покушались на твою жизнь даже в Ириле! Сколько мне пришлось спасти тебя! Пора им бы ответить за все!

Прежде чем отпускать от себя приемника, колдун напомнил ему об ошибках его семьи. Семья всегда хотели его смерти второму наследнику, но тот ссылался на то, что они были простыми людьми - не магами. Им инородны понятия равновесия природы, гармония в мире и космосе. Они не видят взаимосвязи сакрального замысла, вообще отрицают мироздание, от того их проблемы не более чем человечны - практические проблемы, материальные, а это значит только одно: захватить побольше властной функции,распределить влияние и наслаждаться жизнью.

Наслаждение.

С недавних пор ужасающая правда об их деяниях достигла до самих краев мира. Ради тотальной диктатуры они готовы уничтожить весь мир — растоптать землю на которой живут -- саму Элиду. И после нескольких неудачных покушений на его жизнь правящая семья внезапно сменила тактику. Из младшего наследника, они создали чудовище. Имя «монстра» выводили на каждой голой стене, его кляли на площадях, от него в ужасе шарахались, завидев ни в чём не повинного юношу. А старшего брата — Лютоса Великолепного, Лютоса Справедливого и Милейшего — превозносили до небес, нарекая спасителем мира.

И тогда парень наконец понял: его мать и отец жаждут не просто власти — они жаждут оказаться на самой вершине мироздания, они алчут обожествления. Они так хотели прикоснуться к небесам, что вознамерились стать богами. Их сердца, ничтожно пустые, они заполняли чем придется — лестью толпы, кровью врагов, дымом жертвенных костров.

-- ...умалишённые! Они готовы отдать целые города и поселения ради своего проклятого могущества! Предать всех и вся — и возложить на жертвенный камень весь мир! Они ломают божественный закон! Думают им не воздаться, глупцы. Придёт! Все им придёт!

— Нет! Я не допущу этого! Я — ужас в их глазах. Я — меч их возмездия. Я — их конец! -- Он сделал шаг вперёд, и тень от его фигуры легла на стену, приняв очертания грозного исполина.— Я стану тем, перед кем вся Элида сложит оружие и опустится на колени! — в его глазах вспыхнуло пламя, холодное и неумолимое. — Я — тот, кого должно бояться. И не будет больше распрей, ибо некому будет поднять против меня голос. Я — бич этого мира! Страшнее любых эпохальных битв и сражений...

В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием наследника. Казалось, сами стены содрогнулись от его слов, признавших в нём не человека, а силу природы — разрушительную и неудержимую.

—Тише, — зашипел колдун, успокаивая молодого собеседника. — Нас могут слышать! Их лазутчики повсюду! Спускайся, тебя уже давно ждут.

Корсей гневно сжимал кулаки. Он ощутил как вскипала в нем неотвратимые чувства справедливости. Цена за предательство будет очень высока! Теперь он как лицо правосудия пришел раздать по заслугам за поруганную честь. За гнусные преступления против человечества пришла их расплата и он как никто другой ждал когда наступит время когда он станет лицом к лицу с властной матерью и самопровозглашенного регента главного каменного города всей Элиды -- Мириды и тот дворец где и родился корсей, обожествляемый дворец Кях-си-Нимруз, что означает Дворец Полудня.

Да, он все еще помнил те пережитые минуты постыдного изгнания. В ярких красках снятся одни и те же сны, где он потерпел неудачу. Тогда ему было не больше пятнадцати лет, но старому сарфину этот факт не мешал отправить родного внука, наследника, куда подальше.

Корсей Ликише Офиус Асхаев-Дан.

Поначалу Ликише не понимал подстроенного своим спасителем, Аморфом, фокуса, но жизнь вдали от дома дала ему блестящую возможность жить так, как хотелось ему самому. Заниматься собой, повышать не только физическую силу, но и учиться магии и самоконтролю где угодно и как угодно. Не идти по распорядку дня, как его брат Лютос, не обременять себя накрахмаленными салфетками, парадными нарядами, одобрительно кивать во время дискуссий с набеленными дамами о красоте певчих птиц или о том, что подадут на ужин.

Ликише не был таким. Его выгнали из дома в надежде, что он сгниёт в стенах некогда разрушенной крепости Ириля. Они надеялись, что паренёк сломается и приползёт на коленях, умоляя о пропитании и ночлеге, но корсей не вернулся. Он исчез из поля зрения, и это оказалось их самым опрометчивым поступком. Теперь на месте руин возвышалась огромная крепость, а из толпы диких разбойников, воров и убийц выросла вполне дееспособная армия. Ликише не собирался конкурировать с Миридой. Ему было глубоко плевать на их деяния, но, понемногу лишая Мириду статуса правящего сарфина, он занимал ключевые деревни и мелкие поселения, через которые шли продовольственные караваны. Он думал, что, лишившись провизии, Мирида признает в нём законную власть.

И письмо, прибывшее из родного края, только подтвердило его намерения: «...новости самые скорбные. К.»

Кто такой «К.», Ликише знал не понаслышке. Это был его личный шпион в стенах собственного дома, чья переписка с таинственным анонимом «К.» приносила ему немало важных известий. Источник был самым надёжным, и не верить ему было глупо. Поэтому, не теряя времени, собрав вокруг себя приближённых слуг, он пустился в путь.

Ликише мог только догадываться, что его ждёт впереди. На этот счёт аноним «К.» решил умолчать. Не стал рассказывать. Значит, он в подозрении. Теперь никаких тайн, корсей едет домой и явит себя перед всеми в кафтане синего плюса! Совершить акт мести за те чудовищные преступления, что нанесли ему все Асхаев-Даны - станет сарфином нетолько Ириля, но  Ириля
Глава 2
Сдавалось, будто это было вчера. Он вспомнил тот день, когда от него избавились, как от ненужной вещи. Выгнали из собственного дома и на глазах всейзнати втоптали в грязь, словно уличного пса. Поставили в пример тем, у кого имелось бунтарское настроение. Тем не менее острые воспоминания главного повстанца не забыты, и корсей готов показать на что он способен. И в тот же час они вспомнят не как о «втором», а о родном сыне — Ликише Офиусе Асхаев-Дане.

НЕТ!

Наследник!

Личность!

Достойный наследник, носивший в себе благородную кровь альхидов — высшей касты магов этого мира. Ради великой власти Ликише вероломно перешёл на сторону тёмных сил и добился немалого. Однако судьба корсея Ликише распорядилась иначе. Ему была уготована куда более невероятная участь, чем прозябание на троне нового города, выстроенного им самим.

Ликише родился вторым мальчиком и был ещё совсем малюткой, когда от него отвернулись родители, уделив всё внимание первенцу Лютосу — тому, на кого возлагала надежды вся Элида. Мальчика растили няньки вдали от коронованного брата, в отдельном флигеле с тремя комнатами — неподалёку от дома, где содержали рабов. Вся его жизнь с первых дней стала борьбой за выживание. С каждым новым днём мальчик рос всё более жестоким и грубым, проникаясь ненавистью ко всему миру. Слухи о его тёмных деяниях выходили за грань вообразимого. Люди винили его во всех бедах, будь то сломанная повозка или урожай, погубленный засухой.

Но этот день сулил ему новые испытания. Благодаря силе непреклонного духа мальчик упрямо рвался вперёд, стремясь всюду быть первым, но на фоне Лютоса Ликише всегда оставался «вторым» и виноватым. О нём сочиняли жуткие песни, от которых сами же дрожали. Его именем пугали детей по ночам, но "второму"это было только на руку.
Глава 3
Его судьбоносная встреча со своим спасителем, колдуном, произошла тогда, когда ему исполнилось десять лет. В день его рождения. Будущее для него не светило своими лучами славы. Ведь жизнь второго сына ничем не отличалась от жизни сына простой кухарки. Иногда ему так и казалось, если бы не дорогие наряды из хлопка. По обычаю, маленьких детишек любили и радовали до совершеннолетия. Это священная традиция, и в нее верили все миридийцы, опасаясь гнева своих богов. Карающая Мать-Берегиня — богиня жизни, семейного очага, детей, священное имя мира — являлась чуть ли не самой суровой из богемного пантеона, покровительницей всех людей. Удовлетворить Мать-прародительницу было сложной задачей. К десяти годам ребёнка в семье чтили как священное дитя. Люди верили, что дети ещё не прошли духовный путь в реальный мир. Их хрупкие невинные души чисты, хранимы богами. Ни одна магия не может повлиять на ребёнка, и обделить божье чадо было большим прегрешением, что карается самой Берегини или Безликойбогини, что разъезжает на проржавленной, скрипучей колеснице в пределах вечности с каменной чашей Истины и Совести. Этот волшебный мир оберегал своих чад от любой напасти и колдовства, но в день совершеннолетия, в десять лет,все становилось по-другому. Вот и наступил такой день для маленького Ликише. Свой путь он будет выбирать сам.

Старый Сарфин, правитель славного города Мириды, мог бы гордиться своим внуком. Он отлил из чистого золота новые монеты в честь именинника и щедро раздавал их всем жителям города и миридийских поселений. Роскошный стол ломился от живых цветов. Приглашённые высокопоставленные господа осыпали виновника торжества поклонами в честь великого будущего Мириды! В этот знаменательный день любящая мать Ликише, облачённая в торжественный желтый наряд и с цветочным венцом на голове, олицетворяла богиню-прародительницу, дарила имениннику тёплые улыбки и воздушные поцелуи.

Но Ликише не был тем, кого считали «золотым преемником». Зачем тратиться на того, кто не имел права носить имя принца-корсея? И весь праздник, что могла устроить его мать Фрийя, свелся к тому, чтобы посадить ненавистного мальчика за кухонный стол прислуги.

В тот день Ликише исполнилось десять лет. Чтобы перейти в мир взрослых и стать тем, кем предназначила судьба, по традиции ему должны были срезать длинную косу — доказательство его непорочности. Но по воле матери церемония взросления должна была пройти под пристальными взглядами людей, которые изо дня в день причиняли ему невыносимые страдания. Тех, кто жестоко наказывал ребёнка за малейшие шалости и проказы.

Беспокойный и непоседливый мальчик заставлял суровых нянек носиться по всему дворцу, за что они не упускали момента проучить проказника. Ликише начал сбегать из флигеля. Укутываясь в старое грязное тряпьё, он разгуливал по улицам Мириды, притворяясь сыном нищенки. Когда же мать мальчика, Фрийя, узнала об увлечениях сорванца, то тут же ощутила опасность положения и вернула волевого упрямца во дворец.

Однако ни стены дворца, ни стражи, тем более няньки не смогли усмирить тяжёлый характер проказника. На этот раз его новым увлечением стала запретная башня -- семейная библиотека, где хранилось множество вещей рода Асхаев-Дан. Старые ширмы с портретами наложниц и женами сарфинов, столы-бюро, канделябры в виде змей, ларцы и шкатулки, триноги для благовоний,кальяны, этажерки для свитков привезенные из разрушенного Ириля. Тайный проход который нашел маленький Ликише хранился за плющом. Это место стало для него спасением от несправедливых наказаний и насмешек брата.
Юный беглец проводил всё своё время среди томов истории Элиды. Здесь, на пыльных страницах, оживали самые пылкие рассказы о былых воителях и их завоеваниях — истории о любви, спасавшей народы от кровопролития, и легенды о рождении мира. И они не казались такими уж древними, ведь в этом мире всё было необычно: здесь даже время текло иначе.
Элида — это  маленькая жемчужина Вселенной, чуть меньше Земли, но такая же живая и яркая. Её леса так же шатались на ветру, реки растилались среди долин, а в небе светили два солнца — коричневый Элл и таинственный синий гигант Эрр. Элида, как светлячок в кромешной тьме, напоминает холодным безжизненным мирам: «Жизнь возможна. Чудо — есть». И где-то в глубине космоса, быть может, другие планеты, глядя на неё, тоже мечтают однажды проснуться. В глубинах неизведанной галактики, там, где звёзды сплетаются в странные узоры, вращалась удивительная система — с двумя могучими солнцами и единственной живой планетой, окружённой тройной свитой лун.

Это была Элида — мир, вопреки скромным размерам, дышит магией и волшебством. По её изумрудным равнинам бежали реки, сливаясь в глубокие моря. Горы, словно спящие великаны, вытягивались в дымчатых туманах. А среди цветущих лугов и древних лесов прятались поселения, где кипела человеческая жизнь — такая же хрупкая и такая же яркая, как первый луч света. Днём планету ласкало тёплое солнце Элл, заливая долины медовым золотом, но с приходом ночи просыпался Эрр — его холодное синее сияние окутывало землю, все в белый, серебрянный плен. Три луны плыли по небу, будто три сестры: лазурная, кровавая и тёмная — та, что живёт по своим, неведомым другим законам. Слишком хаотично. Они то убывали, то нарастали, не желая подчиняться единому ритму, но раз в три дня их фазы сходились в одной точке — остроконечном серпе, застывшем на один день.

Этот мир был маленьким, но бесконечно драгоценным — как огонёк во тьме, как доказательство того, что даже в самых далёких уголках Вселенной жизнь находит свой путь . Два светила сменяли друг друга, как день и ночь, как огонь и лёд — и между ними танцевала жизнь. Ещё в эпоху зарождающихся времён, когда мир Элиды был молод, а леса — густы и необузданны, в душных тропических землях поднялся первый народ . Они строили не из дерева и соломы, а высекали свои дома из камня, возводя Ириль — город, который стал сердцем первого царства. Его стены, такие теплые от Элла, помнили шаги первых правителей, шепот жрецов у алтарей и звон первых мечей, скрестившихся в первых войнах. Ночью, под синим светом Эрра, улицы Ириля казались вырезанными из лунного камня, а три луны смотрели сверху, словно безмолвные стражи древней истории. Здесь рождались легенды, здесь начиналось то, что позже назовут цивилизацией. А вокруг, как ненасытный зверь, шумели дикие джунгли — вечные соседи и вечная угроза. Но Ириль стоял, пока внутренние разногласия, непримиримые противоречия, поделили один народ, потому разбившись на племена и кланы каждый ушел своей дорогой так и остались друг другу заклятыми врагами.

Первые, высокородные города Ириля, гордо прозвали себя альхидами. Самонадеянные, жадные к желтому благородному металлу -- золоту и орихалку, новые поселенцы заселили не только южные равнины, но и жадно вытеснили инакомыслящих в сторону севера. Отошедшая младшая ветвь ирильцев, не простила вероломного удара собратьев, лучше чувствовали себя под лучами Эрра, нарекли себя борейцами и бежали. В самых холодных землях нашли новый дом уверовали в могучего бога ветра Борея, чье покровительство требовало кровавой жертвы.

Ириль на этом не остановился. Они все еще держали обиду на борейцев. Коварством овладели Древним Храмом Звезд и местными служителями —святозарами, взяли с них клятву и обязали на вечную службу.

Управляющие палаты, гильдии, суды подчинялись исключительно альхидам. Самодержцы контролировали каналы пресной воды и водонапорными башнями ввели пошлину за каждую каплю. Виной всему оказалась нечеловеческая обида на отошедшую ветвь. Однако подобное не могло произойти без зачинщика. Тот, кто с легкой руки руководил заговором, кто значительно превосходил высокородных. Несомненно, главой этой цепочки был тот, кому беспрекословно повиновались все люди Элиды. Тот, чья линия династии тянется от первородных. Тот, кто назвал себя неукоснительным сарфином, правителем Ириля, а после и Мириды.

Именно здесь началась наша история — с Ириля. Древнее городище Элиды давно покинутые альхидами земли и самим сарфином, пережил немало потрясений. В стенах разрушенной древнего царства таились не только призраки прошлого, но и те, кто подвергся изгнанию или убиению из других городов и поселений. Проклятые ирильцы, больные и чахлые рабы, бежавшие невольники из темниц, красивые наложницы с детьми на руках нашли приют в родных краях. А со временем в этом забытом месте покажется тот, кто носит высокородную кровь, с титулом корсея — наследника трона, станет таким же изгнанником, как другие убогие ирильцы.
 Глава 5
Тем не менее, эти десять лет должно было стать праздником. В этот день корсей Ликише по обычаю обязан был спеть прощальную песню Берегине — деве богине, что хранила его род испокон веков. Песню благодарности, песню прощания, но когда он вышел в кухню, ничего не было. Ни длинного стола, покрытого белой вышитой скатертью. Ни дымящихся яств, от которых воздух дрожал ароматами. Ни сверкающей серебряной посуды, вымпелы, баннеры с геральдикой правящего рода Асхаев-Дан. Молитвенник Берегини украсили бы веточками медовых деревьев, цветочными венками, бусами из стекляруса. Опоясали бы статую девы пестрым полотнищем дабы выразить свою любовь и преданность. Но ничего такого не было! Только грязное корыто с булькающим жиром, старое мясо, воняющее затхлостью. Стол, иссечённый зарубками от топора — словно кто-то рубил на нём кости. Стены закопчены, воздух тяжёл и никто не пришёл: ни мать, ни отец, тем более троюродные, двоюродные сестры,  братья, дяди, тети. Никто! И тогда в его сердце вонзился ледяной нож. Маленькие кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Губы задрожали — но не от слёз, а от ярости, которая вдруг заполнила его всего, как чернильная вода, отравляя каждую мысль:

-- Чтоб вам всем сгнить заживо… — прошипел он, и слова стали проклятьем.

Он желал им мучительной смерти, желал, чтобы их кишки вырвали и дома сгорели. Чтобы Берегиня отвернулась от них так же, как они отвернулись от него. Мыслями он просил о помощи, призывал богов к справедливости. Кто же знал, что за эти детские слезы вскоре содрогнётся вся Элида? Этот знаменательный день не мог обещать ему новую жизнь. Возможно, ему предстоит нищее существование где-то на ирильских улицах или вовсе конец жизни. Ликише больше не мог мириться со своим положением, и как он решил эти детские слезы будут последними в его жизни. Однако слова пьяницы перевернули его сознание. Старый свинопас, лишившись работы из-за беспробудной пьянки, наконец нашёл небольшую подработку. Выполняя указания самой Фрийи, тот подоспел к моменту, когда Ликише сидел за столом, а перед ним стояла глиняная миска с кислой похлёбкой, а из деревянных кружек несло болотной водой.

Вот-вот Элл уйдет за горизонт и Берегиня оставит свое чадо на попечении судьбы.

— Молись, щенок, чтобы ты не стал магом, иначе верёвка на твоей тоненькой шейке обеспечена. Хороших же ты врагов нажил! Эти люди не очень хотят видеть другого наследника. Мирида и без того проклята. Дети монархов рождаются мертвыми, целое поколение вымерло! Конечно, откуда же им взяться? - Слова наёмника только усилили боль Ликише, и желание поскорее покинуть Мириду приумножилось. Бежать в самую даль, за горизонт, взять с собой небольшой мешочек с малыми пожитками, прихватить с собой выкуп вольноотпущенного и браслеты, которые обеспечивают бывшим рабам долгожданную свободу, и никто в этом мире не смеет обратить скитальца в невольники. Беспрепятственно унестись в земли Визерии, героически преодолевая жаркие дюны Мириды и посвятить себе какой-нибудь героический эпос.

«И чего я тут сижу? Как сказал этот зловонный старый ловкач, верёвку на шею?» — подумал он, вставая из-за стола, быстро бросился на выход.Выскочив на задний, хозяйский двор Ликише бросился под телегу, загруженную огромными деревянными бочками с пресной водой, густой патокой и ящиками с овощами и фруктами, ловко проскакивая между копытами мощных туров, вымахнул прямо в амбар, где его уже норовили словить.

— Лови его, — кричал бывший свинопас, запинаясь нога об ногу, упал на землю.

— Он убегает!

— Держите беглеца! — издали слышен обеспокоенный зов кухарок.

— Не дайте ему уйти!

— Он снова сбежал!

— Ловите его!

Но Ликише боясь быть пойманным, резко свернул, вымахнул обратно из амбара, пролетая мимо времянок и других построек, укрылся среди сараев, где его ждала полная бродяжная сумка. Притаившись, маленький беглец боялся пошевелится. Испуганная скотина в сарае завизжала. На дикий визг молочных поросят прибежали трое здоровых мужиков, грозились выпороть Ликише если тот сейчас же не выйдет к ним, но ребенка очередной акт воспитания от наемников не так пугал, как внезапно перерезанное горло, потому окутавшись в грязный мешок, затих пока те не ушли и только лишь спустя какое-то время мог показаться. Все еще вел себя очень тихо, боялся дышать пока полностью не убедился, что он абсолютно один.

Он медленно подобрался к выходу, из соломы достал спрятанный мешок, закинул его за спину, подтянулся к выходу и… из внутреннего кармана рубашки выпал камешек в форме идеального треугольника. Необычный чёрный краегольный, бесстыдно украл из книги, перед которой трепетал сам сарфин. Имея неосторожность оставить своё сокровище, Аллель понятия не имел, что камень пропадет без вести. Тайник сарфина сильно привлёк внимание маленького искателя приключений. Он давно ждал момента, когда старый правитель оступиться и забудет о безопасности многотомной книги, тогда Ликише и украл его. Взял с собой чтобы в будущем, если уж придется, продать его дабы не умереть с голоду. Но когда камень показался именно сейчас, то можно было бы счесть, что это знак от богов, послание. Ликише подобрал свой трофей, еще раз посмотрел на него. В который раз задаваясь вопросом, что это или для чего он, прикинул его цену. Сколько даст торговец за обычный камень? Идеально гладкая геометрическая фигура, обладающая силой очаровывать, стала менять не только цвет, но и свойства. Такое уже было, и не раз. Непонятно для самого Ликише, но камень изредка становился прозрачным, как стекло преломлял лучи солнца, а после снова возвращал природный угольный цвет гранита. Что это было и почему? Для него это было самой величайшей загадкой, которую разгадать было чуть ли самим приключением. Глядя на сокровище, он понимал суть его важности, хотя догадки все же были. И тут он вспомнил о книгах, повествующих о неестественных тюрьмах для особых злоумышленников. Этими тюрьмами становились самые разные бытовые предметы, что первыми попадались под руку: подсвечники, ложки или чернильницы - разное, но были и исключения. Многоугольные камни являлись самым настоящим проклятием для злодеев. Эти безупречные в своей природе камни, тетраэдры, создали первые альхиды, а может, и древние боги, или это космические гости — толком никто и не знает. Но многие уверены, идолы того мира уготовили людям вечные войны ради необыкновенного чёрного камешка. Легенда гласила, что тот, кто владел хоть одним из пяти таких предметов, владел всем миром. Власти, о которых только можно мечтать!Но кто там, в том октаэдре самого сарфина Мириды, и за что его могли наказать?

В сарае, где прятался Ликише, сгущались сумерки, поглощая последние лучи солнца. Затихли голоса с улицы — будто весь мир затаил дыхание, ожидая чего-то неотвратимого. Сквозь узкое окошко виднелось, как жёлтое солнце Элл, окрасив небо в огненно-оранжевые тона, поспешно скрылось за горизонтом. Его сменил холодный, мертвенный свет Эрра — белый гигант, заливший землю призрачным серебром. Над головой рассыпались звёзды, словно космическая пыль, а в вышине плыли три луны, безмолвные свидетели грядущих перемен.

Ликише сжал кулаки. День кончился. А значит — кончилось и детство.

Его коса, которую он так не хотел отрезать, теперь должна быть принесена в дар богине-Матери. Единственной, кто защищал его от собственной семьи. Чьё незримое присутствие он чувствовал кожей — тёплое, как дыхание, и надёжное, как щит. Больше не будет её оберегов. Он взрослый. Теперь он сам себе защита. От своих мыслей в жилах вспыхнул жар. Тело отвечало на зов крови — менялось, подчиняясь древнему ритуалу. Скоро ему предстоит покинуть роскошные залы дворца и отправиться туда, где кончаются карты. Где его ждут неведомые земли, опасности… и палачи, которых нужно избежать любой ценой.

Он уже собрался сделать первый шаг — когда волна энергии ударила в него, как кипяток.

Магия.

Она стекала по стенам, сочилась из щелей, оживала в виде змей — сотни скользящих теней. Чёрные, чешуйчатые, они оплели его, обвивая ноги, впиваясь в кожу, проникая глубже — под рёбра, к самому сердцу. Боль вспыхнула как огонь — кости ломались и собирались заново, кожа покрывалась блестящей чешуёй, а в груди ядовито пульсировало что-то новое и чуждое.

Первое превращение.

Лицо исказилось — глаза сузились в вертикальные зрачки, клыки удлинились, а язык, раздвоенный и быстрый, ловил малейшие запахи страха. Над головой развернулся капюшон кобры, и на нём проступили знаки — древние, как сама магия. Они складывались в имя, потом в заклятье, потом снова в имя — будто сама судьба переписывала его историю.

Ликише больше не был ребёнком.

Кости хрустнули в последний раз, и человеческая форма растворилась в темноте сарая. Где только что стоял мальчик, теперь извивалась чёрная кобра в его же рост - живое воплощение древнего ужаса. Её капюшон, расписанный мерцающими рунами, раздувался в такт тяжелому дыханию, а вертикальные зрачки метали искры ярости. Боль. Она пронзала каждую чешуйку, выжигала изнутри, заставляла биться о стены в безумной пляске агонии. Яд кипел в железах, переполняя, требуя выхода - но освобождения не было. Ликише, запертый в этом змеином теле, бессильно наблюдал, как его новый облик терзает сарай, обращая солому в пепел одним лишь прикосновением.

Спасение пришло неожиданно - когти детримы, птицы великана, что служила людям как верблюд, впились в чешую, швырнув змеиное тело на затвердевшую землю. Холодная грязь, резкий удар - и.. превращение завершилось, но мальчик, поднявшийся с земли, уже не был ребенком. Годы сжались в мгновения, оставив на теле отметины взросления: плечи, готовые нести груз власти, руки, способные держать меч и чашу яда, а на спине - знак вечности, змей, пожирающий собственный хвост. Лохань с дрожащей водой отразила лицо чужака - резкие черты первых сарфинов, взгляд, видевший бездну. Пальцы дрогнули, нарушив зеркальную гладь - но правду уже не стереть. Детство умерло в этом сарае.

— Я маг, — испуганно прошептал Ликише, заворожённо разглядывая своё новое тело. Ладони, пальцы, плечи — всё было чужим, но в то же время его. Взрослые, сильные руки, резкие линии силуэта... Но в сумке лежала детская одежда, словно насмешка над внезапным превращением.

— Берегиня сыграла со мной шутку. А теперь — змей? Зачем? Что это за магия, которая перекраивает его, словно глину в руках невидимого творца?

Он бросил последний взгляд на знакомые очертания дворца: величественные водонапорные башни такие высокие, устремлённые в небо, словно стражи древних тайн. На райские сады, каскадом ниспадающие по террасам, где когда-то бродил, гонял на самодельном доске с колесиками озорной мальчишка доводя прислугу до дикой ярости.

Прощай, — мысленно прошептал он, готовый шагнуть в неизвестность... И вдруг — оно.

Его сокровище. Его тайна и загадка.

Треугольник, тетраэдр, — что бы это ни было, — внезапно ожило. Геометрия дрогнула, грани множились, переплетались, меняли цвет, пока два треугольника не скрестились в стремительном танце. Звезда. Вращение. Ось. А потом — взрыв света, и тысячи мерцающих частиц, как рассыпанная мозаика, сложились в фигуру...Человека. Нет. Не совсем. Ликише замер. Камень был тюрьмой! И теперь узник предстанет перед ним.

Тело — человеческое, но лицо...

Глубокие, как пропасти, глазницы. В их черноте — крошечные, тусклые зрачки, будто угольки, едва тлеющие в пепле. Кожа — белая, мертвенно-бледная, покрытая рубцами, словно её годами варили в смоле, а потом слепили обратно. Человек? Монстр? Не важно! Важно то, что от него лилась магия. Заклинания, вышитые на мантии, плясали в такт неведомому ритму, переливаясь, как живые. Такие символы мог знать только бог — или маг, чьё имя стёрто из памяти веков. Но самое странное... Связь. Она тянулась между ними, как невидимая нить, как кровное родство. Как? Ликише сглотнул. Страх, любопытство, трепет — всё смешалось в единый клубок.

И он сделал шаг вперёд.

— Добрый день, узник!

— Ну, здравствуй, мой спаситель, — ответил узник, заглатывая сладкий вкус свободы, бросил на парня оценивающий взгляд.Узник, чья магия одним поднятием руки заставила утихомирить напуганных зверей, с нескрываемым интересом смотрел на юного спасителя. Волосы, заплетённые в тугую косу, концом тянулись до пояса и не были обрезаны — одна из явных примет недавнего совершеннолетия. А это могло значить, что юнец только что стал магом, но никаких отличительных знаков на нем не было, и к какому роду он принадлежал, остаётся только гадать. Старый набитый мешок и рваная рубаха валялись под ногами, а маленькие штанишки вот-вот разойдутся по швам. Со стороны он был похож на раба-мага, добывающего медный кругляк убираясь в сарае. Однако этот маг смог разрушить проклятие камня и открыть его. Узник хотел уже покончить с юнцом, сделать это как можно быстрее, чтобы тому не пришлось ощутить никакой боли, а после отправиться к своему заклятому врагу. Наказать того, кто упёк его в тёмное пространство на долгие пятьдесят лет.

Всё же от грубой ошибки его остерегла и другая мысль: кто этот мальчишка?

— Помню время, — начал узник, — когда мои последователи и жрецы резали своих жертв ради того, чтобы оживить тетраэдр. Сотни смертей и море крови, мука из людских костей былa рассеяна по воздуху, призывая высшие силы. Предсмертные стоны мужчин и женщин потрясли этот жалкий мир! Сколько ни бились величайшие умы, он не поддавался им! Но ты… тебе хватило одного дыхания! Одной тёплой руки! Может быть, это неудачная шутка со стороны моих недругов? Если это так, то я буду медленно выворачивать твою шею, и ты познаешь неведомую ранее тебе боль! Или заставлю тебя страдать, как не страдал ни один человек в этом проклятом мире! Говори, мальчик, кто ты?

— Нет, пленник камня,— спокойным тоном ответил юноша. — Я раскрыл этот камень совершенно случайно. Я надеялся, что не стану магом и хотел было бежать из города, а теперь мне не дожить до утра. Сейчас меня поймают святозары и упекут в чёрную темницу. Мне нет смысла бежать, пустая трата времени. Тем не менее мне интересно, кто ты? И как попал сюда?

—Я тот ужас людей, я их страх и смерть! — придавая своему голосу эпичность, узник представился. — Я и есть орудие хаоса! Истинный кошмар! Сосуд для божественного духа мести. Преданный родным братом и моим народом. Меня упрятали в этом тетраэдре благодаря хитрому лукавцу. Я мог быть вашим сарфином! Ириль по праву наследия мой! Это мои наследники должны были осчастливить эти края, но нечестивец украл это право! Мой родной брат не является тем, за кого себя выдаёт! Только истинный Змееносец по праву должен восседать на троне. Ириля!..

— Но Ириля давно нет, — резко оборвал Ликише, его взгляд, прямой и бесстрашный, впился в жуткое лицо собеседника, не отводясь. Он не позволил бы страху одержать верх. Не здесь. Не сейчас. — Мы в Мири-и-де. Это дворец сарфина, дворец Кях-си -Миридиана. И здесь родились дяди и тети коссей Гадессис, первенец корсей... и я.

Эффект был сокрушительным. Казалось, время остановилось, а затем ринулось вспять, сметая все на своем пути. Колдун замер, и по его древнему, искаженному магией лицу пробежала тень невыразимого ужаса.

— Как? Как такое могло произойти?! — его шепот был едва слышен, но в нем клокотала такая мощь, что задрожала вся живность в сарае. — Ириля больше нет?! Дворец Кааф… Этот нечестивец сровнял с землей мой город и первородный дворец альхидов?

— Нет! — ответил Ликише. — Ириль существует, но не в таком величии, как было написано в книгах. Кааф это миф, его не существует. Я читал о нем. Это край наших предков? Альхидов?

— Наших? Так ты из рода Асхаев — Данов? Ты наследник?
— Да, но я не тот наследник, и я никогда не стану сарфином. — От стыда у парня загорелись щеки и заметно поутих голос. — Я даже не корсей.

— Двое? — Прекрасная новость обрадовала собеседника. Похоже, история повторяется. Тогда колдун решил разобраться в непростой ситуации. — Если ты не корсей, но относишься к нашему роду, ответь, как зовут твоего отца?

— Господин коссей Гадесис, сын сарфина Аллеля, — имеет статус регента — отчеканил парень, и в его голосе не было ни стыда, ни гордости, от которой у мага, воспитанного на законах чистоты крови, свело судорогой и без того искаженное лицо. — Он незаконнорожденный сын наложницы и альхида, имеет право только на статус, а не титул. А моя мать — госпожа Фрийя, дочь богатого торговца Атита Саржи из города Диадон. Она так же...простой человек. Время магов уходит, а к власти в этом мире пришли… простолюдины. И они не вправе носить благородный титул, так же и никак не называть себя альхидами. Они не из рода Асхаев-Дан. Туда им дорога закрыта.

Наступила тишина, звенящая и абсолютная. Даже тени, казалось, замерли в ожидании. Колдун медленно покачал головой, будто отгоняя наваждение, а потом из его груди вырвался не звук, а нечто среднее между стоном и рыком раненого зверя. Его глаза, глубоко утонувшие в орбитах, вспыхнули алым огнем былого могущества.

— Господины? Нет рода Асхаев-Дан? — голос его дрожал, наливаясь ледяной яростью. — Время альхидов кончилось? Что ты такое говоришь, мальчишка?! Как ты смеешь пророчить закат великой эпохи?! Род Асхаев-Дан — это столп мироздания! Он не может пасть — потому что с его падением рухнет само небо. И тогда в этот мир явится Белый монстр. Пожиратель миров. По легенде, его вздох равен тысяче лет, потому никуда не спишит. Он дрейфует где-то рядом с Элидой, ждёт своего часа. Ждёт, когда сможет полакомиться живым миром — откусить кусочек от того, что ещё не остыло.

— Известный борец за правду, превалир Изимат, и его брат Сихей — управленцы Дома Невест для Данов — сами решили избавить Мириду от бесчестья. Они закрыли титул корсея и сарфина, — голос его звучал ровно. — Но с полгода назад Изимат ушёл в синие воды. Я думаю, это подстроено. Этот альхид не хотел, чтобы ими управляли… Ведь маги уже не рождаются.

Колдун медленно, как хищник, оценивающе склонил голову. В его глазах вспыхнул холодный, расчетливый огонь.

— Та-а-ак ты ста-ал наследником? — прошипел он, растягивая слова, впитывая каждую деталь будущей мести. — Ты же маг?

Парень горько усмехнулся, и в этой усмешке было все его одиночество и неприкаянность.

— Меня даже по имени не называют, не то что признать корсеем. Как только повелителя не станет, Лютос все равно уже будет сарфином Мириды. Время магов уходит, — он повторил эту фразу как заклинание, как приговор самому себе.

— Зна-а-ачит, ты вто-орой сын? — Голос узника стал влажным, густым от ликования. Сердце, закованное в лед после заточения, забилось в нем с бешеной силой. О лучшем сюжете для возмездия он и мечтать не мог. План уже слагался в его сознании, обретая четкие и ядовитые формы. Оставался лишь один последний штрих, вопрос, что ждал своего часа все долгие годы плена.

— А кто же она?! Кто наложница Аллеля? — выдохнул узник. Его голос слегка стал мягким. — Не прекрасная ли Вея!

— Да, Вея! Какая она была красивая! Хоть она из санодов! Я ничуть не стыжусь этого! К сожалению, ее давно нет, — просто ответил юноша, даже не подозревая, как сильно сжались кулаки колдуна.

Новость сильно шокировала узника, хотя невозможно было предугадать его чувства. Лицо страшно смешалось в мешаную белую пузыристую массу. Стянутый уголок рта едва слышно издал жалостный стон. На месте лобных складок собрался мясистый сгусток наростов. Руки тряслись, сжимаясь в большие кулаки. Голос изменился. На месте Ликише любой другой парень или взрослый мужчина должен со страхом бежать без оглядки, но он с любопытством всматривался в вымученное лицо узника.

— Не дождалась! Не выдержала! — С трудом подавив боль в сердце, узник обратился к собеседнику: — Скажи, мальчишка, где ты нашёл этот камень?

— Я… я нашёл в тайнике. Он был… спрятан. — Ликише замялся, скрывая правду от незнакомца, но под пристальным взглядом узника солгать было крайне трудно.

— Ладно, оставим на потом. — Узник тут же догадался, как камень попал в руки парня, но в этот момент его интересовало совсем другое: — А как она умерла? Наложница.

Голос юноши понизился до доверительного шепота, словно он боялся потревожить тени прошлого.

— Любимая женщина сарфина — так прозвали ее во дворце. По воспоминаниям повелителя, в круг почитаемых превалиров было подано прошение — признать ее наложницей или женой, но они отказали. — Он замолчал, будто глотая горькое чувство несправедливости. — Они не хотели видеть санодов близко к трону и их отпрысков. Этим пользовался правящий совет. Он поступал так, как они ему велели, а после и вовсе поддался влиянию всего Альянса. Он не смог защитить любимую женщину от взбешённых консервативных магов, что чтили традиции альхидов и не желали пятнать свою кровь с бродячим двором. Жадные к власти превалиры поняли, как удобно держать сарфина на коротком поводке, и продолжали вершить чужие судьбы. Много лет повелитель исполнял их волю, но ничего так и не добился. Это изводило Вею. Я помню ее… тогда я был совсем малюткой. Она посещала мои покои. Это звучит странно, но я помню все ее песни! Традиционные напевы из Ириля о змеях! У нее был тихий, приятный голос, такой печальный. Еще она часто рисовала. Один раз она изобразила меня… в обруче на голове в виде змеи. Странно правда?! Ведь я только что был змеёй! Я помню ее истории о Змееносце… Но когда я вырос, Лютос, мой брат, дразнил меня. Называл меня этим уродливым змеем. Твердил, будто бабушка выпрыгнула из окна из-за меня, увидев мою змеиную голову…

Последние слова он произнес почти беззвучно, и они повисли в воздухе тяжелым, ядовитым грузом.

— Змеиная голова?— удивился колдун.— Те господины называющие себя рожденными от альхидов не могут быть твоими родителями! Это полнейшая чушь!

-- Говорят, что я проклятый, — начал юноша, опустив от стыда голову. — Любитель ползучих гадов. Сын мирянки-поломойки. Узнав это, моя бабушка покончила собой, не вынесла позора.

— Наглая ложь! — рявкнул бывший пленник, ещё сильнее сжав кулаки. — Вивея была не такая! Она прорицала, род санодов говорил о появление великого! Мага, который станет ужасом для этих подлецов! Единственный, кто принесёт спасение и справедливость нуждающимся. Возможно, ее убрали, чтобы она не мешала заговорщикам, которые хотели сохранить свою власть.

— Вея часто ко мне приходила после смерти! Я точно ее видел! — продолжал волновать узника Ликише.

— Ты видишь умерших? Кто-то об этом знает? — Голос узника стал тихим.

— Нет, — заверил колдуна юнец. — За это меня могут отослать отсюда подальше. Я точно знаю. Хотя они и так перережут мне горло, как только святозары учуют новую магию в Мириде. Они давно этого ждали.

— Это ты верно подметил, — согласился колдун, вспоминая законы Ириля.

Он тяжело перевёл дыхание, разгадывая лицо мальчика, чья внешность удивительно походила на лица других сарфинов, которых он помнил и знал. Заметив это, колдун понял, что этот мальчишка тот, кто ему нужен.Да, жизнь Ликише сложилась из одних соревнований со старшим братом. Второго сына Фрийя не ждала. Она до последнего верила и знала, что родится девочка. С недавних пор страшным наказанием было иметь в семье правителя двух наследников. Поэтому женщина вымаливала дочку, но боги распорядились по-другому. Пять лет супруга коссея — госпожа Фрийя ходила в траурном обруче, оплакивая свои несбывшиеся надежды. Ее жестокое сердце не ощутило материнской радости к малютке, а после и вовсе отвернулось от Ликише. Мальчика вырастили суровые няньки. Не страшась возмездия Берегини, твёрдо воспитывая малыша с самих пелёнок. Поэтому ощущение одиночества никогда не покидало его. Ни отца, ни матери, ни брата — всё пусто. Тьма, в которой он представлял, что есть всё: мать, отец, брат, а может, и та мертвая девочка коссеи, которая была бы ему любящей сестрой.По каким-то неизвестным для него обстоятельствам Ликише остался жить среди царской семьи. Мальчик нередко посещал уроки воспитания, где кроме ударов хлыста, о воспитании ничего не преподавали. За шалости ему не раз срезали косу, но волосы у мальчика росли очень быстро. За месяц коса снова обретала нужную длину. До очередной выходки, где в наказание ему снова отрезали косу и называли проклятым. Тем не менее в маленьком сердце горел неистовый, придающий силу огонь.

— Она говорила, что только книга раскроет тайны. — после долгой раздумий, Ликише добавил: — Порой мне казалось, что она ждала кого-то. Сильно ждала. И каждый раз повторяла, что книга раскроет тайны.

— Книга? Что за книга? Колдун вопросительно глянул на мальчика, на что мальчишка только пожал плечами.— Не думаю, что ты не причастен к ее смерти. Конечно, если ты мне не лжёшь!

— Я хоть и не корсей, но и не простой мальчишка, мне врать запрещено! — вступился за себя Ликише, напомнив узнику о своем положении. — Я альхид!

— Это весомый довод! — убедился колдун и как можно удобнее присел на землю, скрестив под собой ноги. Ликише тут же повторил за ним. Затянулась долгая пауза.

— Часто она к тебе приходит? — первым начал узник.

— Вчера был последний. Я тогда почти спал, а она стояла над моей кроватью и сказала, что она уходит, а дальше Аморф тебе поможет, но я не могу понять, кто такой Аморф?

— Я Аморф!— ответил колдун, придавая голосу особое величие. — Моя Вея! Моя дорогая невинная голубка все знала! Мудрая! Истину говорю! Сила санодов! Знала, что я вернусь, и оберегала тебя до этого момента! Она была твоей Берегиней!

— Но откуда она знала, что я открою этот камень? — не понимал Ликише.

Несмотря на ее красоту, наложница Вея была одарённым человеком.На самом деле колдун едва помнил свою любовь. Спустя столькo лет он давно потерял ее образ, но не свои чувства. Сердце все еще кипело при одном упоминании ее имени, а жгучая ненависть к виновнику ее смерти ослепляла глаза.

— Саноды хоть и кочевой народ, но они предсказывали будущее самому Даорию. К словам ее предков прислушивались древние альхиды! А ещё она была необычайно доброй и искренней, но этот слабый и ничтожный негодяй дал ей умереть. Он убил ее

.Колдун незаметно погрузился в свои воспоминания.

— Думаете, она предвидела нашу встречу? — не утихал Ликише.

— Я думаю, она предвидела все, — встрепенулся Аморф, возвращаясь к основной теме. — И скорее всего, она умерла не по твоей вине, а защищая тебя. Она знала, что тебе угрожает опасность ещё до твоего рождения, и пожертвовала собою, чтобы стать твоей Берегиней. Это смелый поступок! Она отдала жизнь ради наследника!

— Я тоже не верил всем этим слухам, — признался Ликише.

— Все врут.

— Это верно! Но раз она доверила мне тебя, так значит, я обязан исполнить ее последнюю волю и взять тебя.

— Аморф, куда вы меня берете? — изумился Ликише.

— К себе в приверженцы. Я думаю, тебя не учат грамматике? Ты не знаком с магией, чтобы не составлял конкуренцию своему брату?

— Да! Они учат меня танцевать!

— Ха! Эти пустоголовые хотели, чтобы ты танцевал?! Нет! Не бывать этому! Ты больше не будешь танцевать под их дудку! Пришло время научиться!..

— Чему?

Аморф громко рассмеялся.

— Змееносцу. Давней магии нашего рода, но сначала… — Колдун взял в руки маленький нож, что Ликише успел выкрасть с кухонного стола, и лично срезал косу, заклиная:— Да будет Карающая Матерь свидетельницей, и ты, Безликая Справедливость, любящие нас отцы и матери, узрите и благословите нового корсея, сарфина Ириля. Ты, корсей Ликише, станешь возмездием для всего мира. Расправь змеиный капюшон и изобрази свою магию. Докажи всем, что ты единственный наследник во Вселенной. И имя твоё — Змееносец.

Глава 5

Ликише не случайно вспомнил первую встречу с колдуном. Много всего было, много пройдено вместе. Аморф учил Ликише так, словно эта тренировка последняя в его жизни. Глядя на могущественного колдуна, сложно было сказать, что за десять лет он не изменился. Высокий рост, все еще прямая спина, сильные руки — все это говорило о его необычайной силе долгожителя, свойственной альхидам. Магия, под которой Аморф прожил пятьдесят лет, скрывала его и от быстротечном времени, сохраняя потрясающую силу молодости. Под тяжёлым капюшоном из грубой шерсти лица Аморфа не было видно, а руки скрывались в крупных складках тяжелого плаща. Только так Аморф мог утаить своё присутствие во дворце. Особое заклинание защиты. Ночные ищейки могли вынюхать посторонние силы и выследить колдуна. Заключённый в камень, не терял время зря и совершенствовал простые заклинания, изнуряя себя сложными тренировками. Это помогло стать более сильным и выдержанным. Таким, каким он есть сейчас.

— Мы не в Ириле, будь предельно осторожен, мой дорогой Змееносец Ликише, — Аморф напомнил ученику о безопасности.Послушные слуги, что приехали со своим господином, аккуратно сложили каскадными складками длинный плащ на руку Ликише, выпрямили заломы на плюсе, зачесали лощенные волосы назад. — Не спеши, отдохни. Твои раны после последних занятий не зажили. И будь осторожен, не выдай себя. И скажи мне, пожалуйста, где сегодня Саржа отдыхает?

— Впервые он в списке. Раньше Фрийя не приглашала официально своего брата. Что бы это значило?

— Они держат это все в секрете.

— Все выглядит очень странно.

— Не спеши с выводами, осмотрись. Разведай, что они замышляют. — Провожая взглядом верного ученика, черный колдун про себя добавил: «Это первый день Иивлика. Все пятнадцать дней твоей силы и могущества, пока не закончится все одним днем. Они удивятся, когда узнают, каким ты стал Змееносцем. И тогда придет моя эпоха!».

Глава 6

Это была самая тёмная и устрашающая ночь в году. Пугливый народ свято верил в вечных богов дня и ночи — Элла и Эрра. Когда над землями Элиды царствует маленькая по размеру синяя звезда Эрр, раскалённые дюны стынут после убийственно жаркого красного гиганта — Элла. Но в эту ночь на небе не было ни голубого светила, ни красного. Скрылись за горизонты, оставив тёмное небо с россыпью мелких звёздочек и плеядой трех полумесяцев, повёрнутых чашей вверх. Для Элиды это был самый сложный период — время Иивлика. Именитого звездочёта, который изучал цикл перерождения двух светил. Время, когда высшие силы имеют большее влияние на судьбу этого мира. Изучая дивную закономерность, Иивлик предупреждал, что эта ночь главного божества и их прародителя Змея, до слияния двух солнц, в день Змеивика. Люди, живущие в южном полушарии, поклонялись тому, кто подарил им этот дивный край. И в это самое непростое для элиадцев время боготворили великого духа, почитали его. Поили молоком ползучих гостей, приносили в жертву мелких животных, но Ириля больше нет, а Мирида вовсе отвернулась от магии, концентрируя всю веру в живом сарфине как в боге и его преемнике крон-корсее Лютосе Великолепном.

Безбожные альхиды, забыли, кому обязаны за свое благоденствие, и вскоре они пожалеют, что отвернулись от духовной защиты.

С той самой секунды, когда Ликише пришлось показаться, все слуги, что в суете встречались ему на пути, с испуганными лицами падали к ногам корсея, кланялись великому Змееносцу, просили прощения. Проходя мимо больших покоев, коридорах и потайных дверей и ниш, и в частности той кухни, где Ликише впервые использовал необыкновенные способности — окунул в чан с кипящей водой того свинопаса. Он вспомнил как тот старый негодяй получил твёрдые указания избавиться от паренька, но Ликише опередил его. Тогда месть не обошла и злых кухарок. Он припоминал, как в детстве жестокие женщины, любимицы Фрийи, регулярно «воспитывали» мальчика тем, чем попадётся, и нисколько не боялись возмездия высших сил. Когда Ликише стал магом и узник камня заключили договор, тогда  месть посетила всех, кто даже косо смотрел на "второго". Их душераздирающие крики до сих пор помнятся корсею, как только сотни гигантских змей с голодным взглядом заползли в хозяйственный двор. Или тот жестокий учитель этики с хлыщом и плетью. Этот монстр в человеческом обличье издевался над Ликише, утверждая, что он дитя самой тьмы. Его не самая лучшая смерть от Аморфа навела ужас во дворце, призвав орден святозаров.

Святозары.

Святые войны, не просто белые, а опыленные, их волосы цвета серебра, с яркими бликами под ирильским солнцем. Они могли струиться, как жидкий лунный свет, или быть воздушными, как пух одуванчика. Казалось, что в них запутались первые лучи рассвета или отблески звезд. Шелковистая вуаль, окутывающая лицо. Глаза не просто красные, а сияющие, как редкие рубины, пойманные в ловушку темноты и излучающие собственный, приглушенный внутренний свет. Их взгляды – загадочны, проницательные, будто видящие сквозь обыденность, немного отстраненный. Он притягивал, как магнит, вызывая одновременно трепет и восхищение у каждого, кто встретиться на пути. Святозары казались существами не от мира сего – пришельцем из лунного царства спустившейся на землю. Движения – плавные, грациозные, почти бесшумные, как движение тени или падающего снежинки. Легкая хрупкость в сочетании с внутренней неожиданной силой.
Такие были святозары.
Они были неуловимыми тенями и слепящим светом одновременно — орден воинов ярчайшей звезды Элиды, самый сильный отряд под командованием Ясса Стального Когтя. Их глаза видели то, что скрыто, их клинки находили тех, кого нельзя найти. Тогда Ликише беследно изчез, будто канул на дно сухого каньона. Тогда святозары взялись прочесывать мир, заглядывая под каждый камень, в каждую щель, в каждый тёмный угол. Кипейные — так их звали в народе — не знали промаха, но на этот раз что-то пошло не так. Они обыскали города и пустоши, допрашивали старейшин и нищих, ворошили слухи… но Ликише будто растворился в воздухе. Многие втайне питали надежду на скорое появление «второго», дабы наконец разрядить накалённую обстановку в народе, который уже открыто требовал на трон истинного мага. И вот явились они — старые мудрецы Ордена, с кожей, похожей на высохший пергамент, с бородами белыми и спутанными, как зимний снег. Едва переставляя немощные ноги, они прибыли во дворец, дабы осудить дерзкого парня. Шептались с сарфином в тёмных углах, нашептывая, как лучше управиться с бунтарём. Обещали подстроить несчастный случай — тихий, незаметный, не оставляющий следов. Отправить беглеца в Ириль. Ирония судьбы витала в самом воздухе: ведь на их знамёнах и в геральдике Ордена красовались высокие слова — Честь Ордена, Праведность Ордена, Несокрушимая Святость. Но беспощадные палачи в душах уже и позабыли что это значит. Ввязались в придворные игры и напрочь позабыли о былой клятве первому сарфину Рас Ахальге.
А между тем имя Ликише уже не сходило с уст простого народа. Вся Мирида стонала от нашествия змей. Ползущие твари, гады всевозможных родов и видов, заполонили улицы города, а иные проникли даже во дворец. Число укушенных и задушенных росло с каждым днём. Люди в ужасе обходили стороной даже безобидных сухопутных лягушек, видя в них предвестников чего-то худшего.

За пол года слухи о новом маге-наследнике, способном укротить эту напасть, разлетелись с быстротой чумного ветра, раскаляя и без того напряжённую обстановку за стенами дворца. Тронный зал бурлил от споров, а за его пределами уже зрела буря, способная смести всех — и мудрецов, и палачей, и сами древние стены. Как ни пытался повелитель положить конец смуте, все его усилия разбивались о яростную волну народного гнева. Старец, чьи силы уже иссякали, более не мог усмирять бунтующие толпы. Люди в отчаянии взирали на Лютоса, но юноша, лишённый и намёка на магический дар, был бессилен что-либо изменить. Сарфину, прижатому к стене, не оставалось ничего иного, как пойти на уступки миридийцам. Он даровал шанс другому наследнику — отчаянная попытка утихомирить требующий расправы народ и выиграть драгоценное время, пока мальчишка ещё молод, наивен и неопытен.

«Несчастного давно съели крыланы. Разорвали на части его тощее тельце», — злорадствовали при дворе. — «Или дикие соскозубы незаметно проглотили его. А может, он давно запекается под безжалостными лучами Элла в дюнах, подобно горелым костям в жаровне», — вторили им шёпотом в тёмных коридорах.
Только великая Берегиня, хранительница правды и судеб, знала ответ. Она видела мутную нить этой истории, но она молчала, а орден искал. Искал там, где его не было, потому что Ликише уже ушёл не в другую страну, не в подполье, а туда, куда даже свет ярчайшей звезды Элиды не доставал. И тогда, совсем неожиданно для всех, в тронный зал с оглушительным грохотом ворвался тот самый пропащий, воздух оступил на мраморные плиты тронного зала, и свет тысячи свечей дрогнул. Явился Ликише не как носитель крови великих альхидов, а словно посланник самых мрачных трущоб, как санод оборванец, пахнущий пылью и потом, будто только что вылезший из-под забора, где клянчил милостыню. Хромая на правую ногу, покрытый ссадинами и ранами, грязный и закутанный в пропитанные потом лохмотья, он прошёл мимо застывших в немом изумлении святозаров с таким видом, будто эта наглая выходка сойдёт ему с рук.
Придворные юные девицы, те, что ещё мгновение назад томно смотрели куда-то в даль и перешёптывались за спинами матерей, разом онемели. Опахало замерли в опущенных руках юных прислужниц, глаза распахнулись, губы приоткрылись в беззвучном вздохе. Они смотрели на него — и не могли насмотреться. В этом взгляде было всё: и девичий трепет, и зарождающееся обожание. А знать, что плотным кольцом опоясывала трон Лютоса и самого повелителя вовсе потеряла дар речи. Седые вельможи, чьи бороды помнили ещё покойного сарфина Даория, смотрели на Ликише так, будто увидали призрака. Их лица, привыкшие скрывать любые эмоции за маской надменного спокойствия, сейчас побелели, побурели, пошли пятнами. Советники переглядывались, не в силах вымолвить ни слова. Один из них, старейший, чья память уходила вглубь веков, вдруг схватился за сердце и тяжело опустился на тахту.
В облике Ликише они узнали то, что невозможно было подделать.
Повелитель, восседавший на троне, медленно подался вперёд. Его пальцы, унизанные перстнями, вцепились в подлокотники так, что кости хрустнули. Ликише улыбнулся. Чуть заметно, одними уголками губ и в этой улыбке, холодной, древней, безупречной, проступило то, что окончательно добило старую знать: фамильная, переходящая из поколения в поколение усмешка Данов. Та самая, что запечатлена на единственном уцелевшем портрете в тайной галерее дворца. Толпа замерла. Одни в ужасе, другие — в восхищении. Кто-то уже шептал, что пророчество проклятых санодов сбывается, что пришёл тот, кто перевернёт весь порядок Элиды. Только Ясс Стальной Коготь, наблюдавший за этим из тени, сжал рукоять меча до хруста костяшек.
Святозары с большим трудом узнали Ликише. Каждый был готов первым образумить парня, но это не входило в обязанности ордена. Все ждали главного голоса, повелителя.

— Прошу простить меня за моё легкомыслие, мой повелитель. Как видишь, я едва воротился живым.— Первым подал голос Ликише, и эта дерзость опалила жаром гнева седые виски Аллеля. Он уже готов был изрыгнуть приказ о наказании, но взгляд его упал на одного превалира, который часто диктовал сарфину — и слова застряли в горле.
Перед ним стоял не дерзкий мальчишка, а юноша, закалённый маг. В его осанке, во взгляде, в самой тишине, что исходила от него, было нечто, заставившее сердце старого сарфина сжаться. В его голове пронеслась словно вспышка молнии: "Все Даны в одном лице! Будто время ушло далеко назад и передо ним стоит он. Я думал, что время беспощадно вернулось, чтобы напомнить об единственном брате? И родные сестры очнь любили... его, но после наших с ним баталий на улице против уличных мальчишек мы  выглядели именно так — избитые, но непобеждённые".

— Значит магия? — прозвучал наконец подавленный, охрипший голос правителя.-- Ты где был?

Ликише на секунду бросил взгляд на сарфина — и тут же отвел его.  Уставившись в пыльный камень пола, ибо его собственное положение оставалось унизительным и зыбким. Но и этого мимолетного мгновения хватило, чтобы с изумлением осознать: повелитель ослаб донельзя. Спутанные седые пряди беспомощно падали на его поблёкший лоб. Кожа, когда-то упругая и полная жизни, теперь имела восковый, желтоватый оттенок, будто вылеплена из старого пергамента. Некогда могучие плечи, державшие на себе бремя целого царства, теперь обвисли под невидимой, но неподъемной тяжестью лет и решений. От былой могущественности не осталось и следа — на троне сидел всего лишь одинокий, уставший старик, выжатый досуха годами, властью и, быть может, сожалением.

— Кто-то очень хотел, чтобы меня здесь больше не было, — начал Ликише, после того как правитель, махнув рукой, позволил продолжить рассказ. Голос его звучал тихо, но ясно, наполняя зал зловещей тишиной. — Меня заколдовали. Невидимые путы невольника запечатали... мою магию. Я не мог вернуться домой. Ирильские работорговцы и их кровожадные монстры — кошачьи нимры — устраивали настоящую охоту на таких, как я. Они, мой святейший... мой повелитель, оказались очень враждебны к чужакам. Особенно если этот чужак оказался миридийцем. Тот работорговец, чья молодая кошка расцарапала мою спину первой, оказался противным человеком, который торгует всем, что попадётся.

Ликише с ненавистью выдохнул, проводя пальцами по шрамам под грубой тканью. Всё до мельчайших подробностей должно выглядеть так, будто его действительно похищали. Избитый, покрытый шрамами, царапинами и ссадинами — он обязан выглядеть именно так! План Аморфа подробно описывал, как получить титул корсея.

— Дальше!— рявкнул сарфин ощущая как большом ком страха подкатывает к горлу.

— В Ириле сидит Ал Кли — местный городецкий, от которого за версту разило дешёвым пойлом и ещё более дешёвой злобой. Он заведовал здешним сбродом и владел штольней, хлюпающей водой. Меня привезли на ирильский рынок, где Ал Кли меня выкупил и я поведал ему свою историю. Он долго не верил мне, отсюда мне пришлось работать в его штольне. Через полгода в Ириле показался святозар Улям и он выкупил меня у Ал Кли. Этот негодяй нехотя, но поверил святозару. Но пока я работал как настоящий рабочий, я не мог не заметить некую странность. К главному празднику разрушенного города толпы местных торопились украсить свои шатры и полотняные навесы зелёными стягами и спиральными узорами. Изображали на руинах дворца змеиный знак, а на лицах — змеиную кожу. Странно, но я видел, как они чтили этих ползунов, задаривая их едой, а мы нещадно топчем их, прогоняем! Ирильцы приносили в жертвы молодых козлят, яйца птенцов детримы, смазывая их молочным жиром во имя великого духа.—И тогда голос Ликише преобразился. В нём зазвучала сила, которую уже нельзя было сдержать.— Но в первый день Иивлика я познал огромный прилив энергии, от которой мне хотелось летать! Магия, которая была мне дарована в день моего совершеннолетия, прорвала все печати и дала шанс стать старше.

— Ты маг! — голос сарфина прозвучал как удар хлыста, сухой и безжалостный, прерывая рассказ. Тишина в зале застыла, стала осязаемой, как лёд. Даже дыхание придворных замерло. Они ждали, затаившись, понимая, что следующий миг определит всё: жизнь или смерть юноши или продолжение династии.

Ликише выпрямился во весь рост, и взгляд его вспыхнул ликующим огнём.

— Я, Ликише Офиус Асхаев-Дан, провозглашаю себя магом!

И в тот миг, когда слово «маг» прозвучал как вызов, — толпа заликовала. Гул восторга, долго сдерживаемого страха и надежды, прорвался сквозь мраморные своды, сотрясая самые камни тронного зала. Но святозары застыли в полном оцепенении. Их стройные ряды, ещё мгновение назад бывшие воплощением неумолимой власти, теперь походили на лес из белых, неподвижных изваяний. Под капюшонами не видно лиц, но в самой их окаменелости читался ужас перед свершившимся.

Фрийя, бледная как полотно, вцепилась в руку Лютоса с такой силой, что её ногти впились в его кожу сквозь ткань одеяния. Её грудь судорожно вздымалась, она едва могла дышать, будто воздух вдруг стал таким тяжелым. Ее глаза передавали чистейший, животный ужас — предчувствие конца всего, что она так яростно охраняла. А Гадесис… Гадесис глядел на «своего сына» не с отцовской гордостью, а с холодным, безжалостным расчётом. В его взгляде, скользнувшем поверх ликующей толпы и застывших стражей, уже зрели планы покушения. Он видел в Ликише не наследника и не мага, а угрозу.  Великий зал дворца в одно мгновение раскололся на два мира: один — ликующий, видящий в юноше спасителя; другой — немой от ужаса.
Советники плотным кольцом обступили Сарфина и принялись нашептывать свои отравленные речи прямо в ухо. Он вновь дрогнул, пошёл у них на поводу, вдохнул этот яд. Но были и те, кто уже давно продался Аморфу. Эти жадные до власти превалиры получили свой драгоценный орихалк и камни, что сияют ярче звезд, — всё ради титула корсея для Ликише. Противостоять такому злу, как узник тетраэдра, не под силу даже превалирам. И вот теперь они требовали от Сарфина узаконить «дитя» в качестве принца, а самого Ликише держать на привязи. Нашептывали: малец-то бесхребетный, управлять им — раз плюнуть. Приучить его, как безродную дворнягу: помани костью — и пойдет. Так они учили Сарфина, как сломить глупого ребенка и через него вертеть смутой.
— Альхид Ликише Офиус Асхаев-Дан первый, признанный сын коссея Гадесиса и Фрийи из Диодона! — голос его дрожал. Краем глаза поглядывал на советников, которые едва заметно кивали головой. — На-ре-каю те-ебя ти-ту-лом кор-сея!
Его слова подобно раскату грома, прокатились по залу. Даже непоколебимые святозары содрогнулись. Никто не посмел осквернить слово повелителя, но в их оцепенении читался ужас. Они ждали пояснений, опровержений — но трон молчал. Пока все пытались осмыслить услышанное, старый дед, чей рассудок уже давно отдалился от реальности, яро изрывал речи о безопасности семьи, о долге, о крови — бессвязные и полные отчаяния.

Ликише в это время низко опустил голову, нагло укрывая удовлетворённую ухмылку. Всё шло прекрасно — даже лучше, чем он смел надеяться. Хитрый план Аморфа сработал. Он был уже не изгоем, а претендентом. Потом он высоко поднял голову и посмотрел на сарфина с такой же надменностью как смотрели на него с минуту назад. И именно это движение — этот скрытый триумф во мгновение ока заметил коссей Гадесис. Его взгляд, привыкший видеть не лица, а заговоры, уловил малейшую искру насмешки в позе сына. И ярость, холодная и мгновенная, вспыхнула в нём. Он тут же ринулся в сторону подлого изменника, не в силах сдержать порыва.
— Это твой план?! — голос Гадесиса взорвался яростью, он ринулся к Ликише, сжимая кулаки. — Ты всё продумал, чтобы тебя провозгласили наследником?! Ты не маг! Ты не можешь быть магом! Магов больше нет! Женщины не рожают магов!
Тишина в зале стала оглушительной. Казалось, сам воздух застыл от этого обвинения. Но прежде чем Ликише успел открыть рот, раздался новый голос — властный, дрожащий от внезапной ясности.
— Гадесис, ты же не хочешь сказать, что это моя ошибка? — старый повелитель медленно поднялся с трона, заставляя всех присутствующих инстинктивно отступить на шаг. — Моей ошибкой было то, что я долго не признавал очевидного. Я видел в Ликише только детскую надменность и тягу к зазнайству! Но этот мальчик такой же, как и Лютос, усердно шёл к совершенству… но д;лго упрямился, как малое дитя. Это можно исправить.  Ликише не имеет права перечить первенцу, но если бы Лютос имел хоть какую толику магии, что дарована альхидам… всё было бы иначе, однако это не так. Право на трон остаётся за Лютосом, а Ликише поклянётся в верности брату и будет охранять его покой до скончания своих дней!
— Это братоубийство! — выкрикнул Гадесис, и его несдержанность заставила многих ахнуть.
Сарфин перевёл тяжёлый взгляд на Ликише — в его глазах стыл холод. Он знал: превалиры не отступятся, они разрушат его покой, а старому сарфину нужна лишь тишина.
— Ликише — маг! А значит, он… может претендовать на трон! Претендовать, а не завоёвывать! — Аллель сделал паузу. — А покой кронкорсея Лютоса будут охранять святозары!
— Отец, — голос Гадесиса дрогнул от отчаяния. — Ты забываешь, он же «второй»… Фрийя… она родила…
— Я не «второй»! — крик Ликише прорвался сквозь зал, будто он вырвал эти слова из самого сердца, из самой глубины своей души. Он выпрямился во весь рост, и его глаза горели яростью и болью. — Я не «второй»! Я такой же наследник! И моя магия змееносца — доказательство!
В зале повисла шокированная тишина. Превалиры, советники обступили сарфина и снова что-то нашептывают. Гадесис бросился вперёд, готовый возразить правителю, попытаться повлиять на его решение, как вдруг огненная стрела, рождённая в ладони его сына, со свистом рассекла воздух. Пламенный клинок едва не задел виска, оставив на щеке тонкую кровавую полосу и опалив прядь волос. Гадесис замер, ошеломлённый не столько болью, сколько удивлением. Он впервые увидел чашу Ликише — пылающий символ, пересечённый волнистой змеиной чертой, — знак необыкновенной магии, которой тот мастерски овладел. И тогда коссей Гадесис, всегда такой надменный и властный, дрогнул. Инстинкт самосохранения затмил всё. Как последний трус, он ринулся прочь — не в бой, а в толпу разодетых и перепуганных господ, ища защиты у тех, кто и сам застыл в ужасе. Но никто не двинулся с места. Ликише стоял неподвижно, и в его глазах плескалось пламя. Он больше не просил разрешения говорить, как это было раньше.
— Зме-е-ено-сец! Снова этот проклятый дух в моем доме! Убейте! Убейте его! — голос старого повелителя прозвучал животным ужасом, словно перед ним возникло самое древнее из кошмаров его рода. Сарфин, как и другие советники и превалиры попятились назад спотыкаясь об длинные в пол яркие халаты.
Шестеро святозаров — белые, как первый снег, сияющие золотым ореолом в глазах — двинулись вперёд. Они окружили Ликише, словно саблезубые тигры, готовые разорвать добычу. Их движения были отточены до совершенства, взгляды — холодны и уверены: этот бунтарь не уйдёт. Молодые, испытанные в бою воины сошлись в кольцо. Их ладони вспыхнули ослепительным золотым сиянием — являя миру чистую, неосквернённую магию Ордена. Каждый из них уже видел исход: дерзкий юнец повержен, его гордыня наказана. Так думали все в зале. Так думал и сам сарфин Аллель, но никто не ожидал, что Ликише станет сопротивляться.

Белоснежные воины бросались вперёд — но их удары встречали лишь пустоту. Ликише исчезал в клубах чёрной, ядовитой дымки, чтобы возникнуть в другом конце круга — молниеносный, неуловимый, как тень. Он изворотливые  движения были похожи на веселый танец.

— Яд! — внезапно вскрикнул один из святозаров, срывая с лица капюшон. Его кожа белая дымилась. — Это яд! Он испускает яд!

Последний приказ старого воина повис в воздухе — и святозары вдохнули его и тут шесть пар ладоней...
Шесть сияющих ореолов.
Шесть теней, слившихся в едином порыве.
Ликише вырвался из тьмы — и попал прямо в капкан. Будто птичье белое крыло взметнулось. Первая пара рук — промах, вторая — скользнула по тени, а третья — зацепила край плаща, а последняя — схватила. Словно сокол, хватающий мышь в полёте, святозары поймали его. Раздался хруст костей. На мгновение показалось — вот он, конец, но... Глаза Ликише вспыхнули и старый святозар вдруг понял — они поймали не мальчика, а то, что пряталось в нём... Ликише не упал. Он взлетел, зависая над головами святозаров, его грязная рубаха вдруг вспыхнула таинственными иероглифами, а глаза загорелись яростным, адским пламенем.

— Что за дьявольщина?!— прошептал кто-то из толпы. Но было уже поздно. Ликише взмахнул рукой — и из его уст вырвался поток огня, словно пасть дракона, раскрывшаяся в самом сердце тронного зала. Пламя поглотило святозаров. Их белые одежды вспыхнули, кожа обуглилась, а крики слились в один жуткий вой. Даже Ясс Стальной Коготь, видавший многое, отступил. Его лицо в старых шрамах страшно скривилось. Звучные удары древка от его секиры эхом пронеслись по залу, создавая чудодейственный купол для одержимого. Вслед за превалиром будто проснулся ото сна и сам повелитель. Одним движением руки в сторону толпы некогда изнеможденный старик добился абсолютной тишины в зале, но сам Ликише на этом не останавливался.

Воздух в зале сгустился, наполнился запахом пепла. Тень Ликише заколебалась и вытянулась, приняв очертания гигантской кобры с сияющими, как расплавленное золото, глазами.

— Аллель! — раздался жуткий голос, исходящий из уст Ликише. Он был многозвучным, древним, пронизанным тысячелетней скорбью и гневом,. — Аллель! Это говорю тебе я, Офиус, которого ты так боишься! Я — праотец долины Змей и сынов моих альхидов! Я подарил вам город, который ты разрушил. Я оставил вечное обиталище  ради того, чтобы жить вечно возле своих детей. Тысячи лет я жил в их сердцах. Мои сыны именовали себя сарфинами, они служили мне сосудами в этом мире. Однако ты посмел осквернить меня, оболгать! Изменил мою историю, от страха предался осквернению! Ты отнял у меня всё! — Голос Офиуса гремел, заставляя дрожать даже колонны и звенеть доспехи святозара Ясса, застывшего в беспомощном ужасе. — Ты отнял мои реликвии, которыми вы так гордитесь, нарекаете себя всемогущими. Смотришь, целишь, чтобы снова уничтожить меня и память обо мне? Дабы прийти в этот мир предвечным, мне пришлось создать идеальный сосуд. Чистокровного альхида! И он будет концом твоего мира и началом моего! Запомни, Аллель, за свои деяния тебе придётся ответить. Тебя ждёт расплата! Узри как угасает твой род! Меркнет перед ложью и обманом. Бойся! Бойся, Аллель! Скоро мы встретимся, и ты предстанешь перед всеми богами!

С последним словом огни в зале померкли, а тень-кобра с шипением рассыпалась в прах. Ликише один, его грудь тяжело вздымалась, на его губах играла чужая, торжествующая улыбка. Зал погрузился в гробовую тишину, нарушаемую лишь прерывистым, хриплым дыханием сарфина Аллеля, который видел воплощение своего самого страшного кошмара.

Слова Змееносца, тяжёлые и древние, со страхом проникли во все сердца почтенных господ, уважаемых дам и даже бесстрастных святозаров. Молодые девушки, не вынеся жуткого голоса, исходящего из самой глубины мрака, с воплями бросились прочь из зала, словно гонимые невидимым ураганом. Испуганная Фрийя, как можно крепче обняв любимого сына Лютоса, спряталась за троном правителя, пытаясь укрыться от всевидящих глаз демона, что, казалось, всё ещё витали в воздухе. Тем не менее сам Лютос, чьё ледяное безразличие безмерно потрясало даже в такой миг, не сдвинулся с места. Его спокойный, почти отстранённый взгляд был прикован к брату, будто он изучал что-то интересное, чуждое ему явление.

Ликише между тем быстро пришёл в себя. Тень великого духа отступила, вернув ему прежний, человеческий вид. Но что-то в нём изменилось навсегда — в осанке, во взгляде. Теперь на него смотрели иначе. Альхиды, чьи бледные лица выражали опасение, смешанное с глубоким, вымученным уважением, не сводили с него глаз. Они видели в нём уже не изгоя, а живое воплощение божественности — грозное и неоспоримое. Тем не менее были и те, кто зрел на него с завистливой дерзостью. Нетрудно было предугадать, чьи это были взгляды — тех, кто связал свою судьбу с Лютосом и теперь видел в Ликише угрозу своему влиянию. Но их имена не были столь важны, как имя самого «сына бога».

Аллель же, старый сарфин, всё ещё сидел на троне, но казалось, он уменьшился в размерах, сжавшись под тяжестью пророчества и взгляда того, кого он когда-то предал.

— Сын самого Змееносца! — послышался изумлённый, срывающийся голос черноволосого господина в синих драпированых халатах, разрывая гнетущую тишину. Он вышел вперёд, его глаза горели смесью страха и откровения. — Я полагал, что слухи распускают страхом затравленные люди, но, как мы видим, этот маг — не очередная выдумка народа! Он существует! В семье Асхаев-Дан есть Змееносец! Кто-то хитро играет нашим умом, ложью затуманивая рассудок! Мы почти ничего не помним с того момента, как покинули Ириль, потому на троне может оказаться и сам свинопас!

— В правящей династии перестали рождаться маги! — раздался придворная повитуха в траурном убранстве, её лицо было искажено горем. Она сделала шаг вперёд, её пальцы сжимали траурную вуаль.— Мы альхиды должны рожать альхидов! Женщины знати не хотят рожать детей без магии, боятся позора! Мы не саноды, котрым все равно где жить, как жить и чем питаться. Мы не кочевые, а благородные сыны и дочери богов! Вы убиваете младенцев, которые рождаются с магией! Молодые девушки-роженицы кончают жизнь самоубийством или просто бесследно пропадают! Они пропадают и мы о них забываем! Это ничто иное как забвение святозаров!

— Это ложь! — за оправдание взялся один из превалиров, что стоял у трона сарфина.— Чистая ложь! Альхиды не запятнают жизнь таким варварством как самоубийство!

Но повитуха была слишком стара чтобы идти на поводу у правящего превалириата. Её голос сорвался в крик, полный безнадёжности и правды.

— Жизнь на этой земле вовсе теряет всякий смысл, если так будет продолжаться! Мы убиваем кого хотим, рожаем кого хотим, коронуем кого хотим! Это не гонка, а наша жизнь! Жизнь!— Она обвела всех взглядом, полным слёз и упрёка. — А пока вы все играетесь во власть, боюсь, у нас уже не будет другого выбора! Альхиды могут изчезнуть! Изчезнуть благодаря тем, у кого нет магии, но есть святозары! Вы то будете последними в этой игре.

Её слова, прозвучавшие как приговор, повисли в воздухе. Зал замер. Даже святозары, обычно непоколебимые, смотрели то на Ликише, то на стареющего сарфина, то на эту простую женщину, посмевшую сказать то, о чём все боялись даже думать.

— Симонака! Вспомните его слова! За что он поплатился жизнью? — продолжил господин в том синем дорогом халате, обращаясь уже ко всему залу, но всё ещё пытаясь успокоить рыдающую женщину.— Бедного провидца привязали к огромной глыбе, которую он должен был тащить на вершину горы, однако кровожадные птицы намного раньше отведали его мясо, чем он смог сдвинуть один камень. Но чем же этот одинокий скиталец согрешил? — В зале воцарилась мертвая тишина. Все помнили эту жестокую казнь. — Ведь всё, что он говорил, о чём предупреждал, сбылось!

— Каменный пастух напророчил конец роду сарфина! — ядовито, с явной неприязнью, бросил другой знатный господин, скептически сморщив нос. — Будто мы и есть то, что мы имеем. Что это за слова такие?! Как толковать его бредни?

Он махнул рукой, пытаясь обесценить предсказание, но в его глазах читался страх.

— А питать надежду, что корсей Лютос станет магом? — продолжила повитуха, высоко подняв подбородок. Она уже не плакала. В её глазах горел огонь решимости, и она не смела опускать взгляд перед знатными господинами. — Это невозможно! Быстрее в глухом каньоне покажется вода! Как говорил Симонака, это конец роду альхидскому. Мы потеряли всякую надежду на мир! К власти пришли грехопадшие и начали своё правление с крови. Голод, нищета, люди умирают на улицах, а мы ещё и разрешаем устраивать кровавые бои прямо среди города! Публичные женщины свободно разгуливают по улицам, не боясь закона. Клянусь, одну из них я сама видела в гареме! Дешёвое кислое пойло льётся рекой. И хорошенько же нам заткнули рты.
Эти слова, прозвучавшие как окончательный приговор, повисли в воздухе. Не было криков, не было возражений. Было лишь молчаливое, всеобщее и ужасное осознание. Осознание того, что эта женщина, видевшая рождение и смерть, возможно, видит истину куда яснее, чем все они в своих виссонах и орихалке.
— Всё верно: боги дали нам шанс покаяться! — выступил ещё один превалир. С фанатичной убеждённостью он вышел вперёд и указал рукой на Ликише. — Этот единственный мальчик в правящей семье дожил до десяти лет и стал магом! Змееносец! Живой сосуд — здесь! Он среди нас! А мы беспрекословно уверовали в Лютоса Великолепного?!
— Верно! Мы расплачиваемся за то, что сближаемся с мирянами! — парировал тот самый господин в синем, чьи слова начали этот раздор. Он говорил громко и чётко, обводя взглядом всех собравшихся, его речь была полна горького презрения. — Легко поддавшись самообману, мы коронуем недостойных! Мы забыли свою историю. Ушла память вместе с родной землёй. Вместе с Ирилем! Хм, узритесь, недостойные, на себя! Яркие наряды, безвкусные украшения, перья на головах… Места подле самого правителя, будто мы не совет старейшин, а придорожный театр! Чудаки! — голос его взвизгнул от ярости. — Разве это альхиды? Нет! Мы забыли, каково быть альхидом! Мы носим их личины, но внутри мы — пустота!

— Наглец! — взорвался Гадесис, выходя вперёд. Его лицо побагровело от бешенства. — Ты редкий безумец! Эти слова сказаны с нехитрым умыслом. Слухи говорят, что вы и ваш Дом Невест — язычники! Продвигаете своего божка в этот зал!  Вы не станете во главе превалириата! Это вы стоите за этой крамолой?

Тишина в зале стала густой, как смола.

— Слухи… — прошептал кто-то сзади, и шёпот этот, полный ужаса, был слышен всем. — Слухи об языческих ритуалах в Доме Невест… они разлетаются по городу быстрее чумы.

Другая придворная дама, бледнея, прижала пальчики к губам:

— Говорят, там творят нечто ужасное. Приносят жертвы тёмным силам, что мы некогда отвернулись…Этот змей требовал альхидской крови!

И тогда прозвучало самое страшное, то, что все боялись произнести вслух:

— Это не случайность! Кто-то нарочно устраняет чистокровных альхидов — живые столпы нашей династии! Выкашивают целые роды!Дело было не просто в борьбе за трон. Кто-то систематически уничтожал саму основу их мира — носителей магической крови. И Дом Невест, священное место, где рождалось будущее династии, превратился, по слухам, в скотобойню.

Взгляды присутствующих, полные ужаса и подозрения, метались от Гадесиса к Фрийе, от святозаров к стареющему сарфину. Никто не мог доверять никому. Каждый мог оказаться частью заговора. Каждый мог быть следующей жертвой.

— К большому счастью, у меня нет привычки отрекаться от истины, — голос смелого господина прозвучал твёрдо, словно удар молота о наковальню. Он медленно подошёл к Ликише, и его взгляд, острый и проницательный, всматривался в черты парня, словно ища ту самую родственную нить, что указывала на благородную кровь альхидов. — Я действительно провел этот ритуал! Нам нужен маг, а не мирянин, лишённый магической божественности, на которую мы все уповаем и верим, что это произойдет! Он не принесёт нашему краю счастья. Это пустые надежды! Или вы предоставите нам наследника-мага, или освободите трон для истиного, чистокровного альхида!

— Изимат и Сихей Дан, твой дом только что подписал смертный приговор! — взревел Гадесис. Его ярость, наконец, прорвала все плотины. Тонкий клинок, извлечённый из ножен, вспыхнул в его руке холодным огнём. Он стоял, готовый к броску, ожидая ответа — любого слова, любого движения, чтобы оправдать убийство. — Это измена!

— Измена?! — господин расхохотался, и смех его был страшнее любого крика. Он звучал горько и язвительно, от этого смеха кровь стыла в жилах. — Ты, чья рука поднялась на сокровенное! Ты — палач своего же рода и убийца альхидов! В твоих жилах течёт грех, который подвластен только простым смертным с голых улиц! Ненасытный к грехам своим! Только вам невдомек, что значить быть альхидом. А где-то разуму взяться, ваше родство здесь всем известно и это говорит только об одном.

Его голос стал тяжёлым, будто налитым свинцом, а лицо исказилось от невыносимой физической боли — не своей, а всей своей гибнущей крови. В этот миг Ликише и все очевидцы сделали шаг вперёд, непроизвольно сомкнувшись вокруг смельчака. Это был уже не просто спор — это была гражданская война, вспыхнувшая в сердце тронного зала. Воздух трещал от напряжения, и каждый понимал: следующий миг принесёт либо кровь, либо падение династии.

— О чём ты говоришь, безумец? — голос Гадесиса дрогнул, став тоньше и выше. Его маленькие глазки забегали по сторонам, ища поддержки или пути к отступлению. Испуг был настолько явным, что даже самые преданные ему придворные отвели взгляд.

— Моя единственная дочь родилась мертвой, но великая Берегиня вернула ее к жизни. Я пообещал отдать ее в храм, чтобы она стала жрицей Берегини, пока не появился ты! Красота Касии пленила тебя! Изо дня в день ты посещал тот храм, пока там не случился пожар. Помнишь?! Моя дочь бежала в орден и  всецело отдала себя святозарам! — голос господина гремел, наполняя зал горечью и болью. —  Она поверила им, но смерть все же забрала мою девочку. И вы, мудрые святозары, вольные клевреты, писари, судьи, предали свою невинную душу ради тёплого места! Я знаю, что вы заточили альхида в чёрный каземат. Альхида из Дома Невест! Орден стал для неё могилой, а он палачом!— Его палец дрожащей рукой был направлен прямо на Гадесиса. —  Пять лет вы укрывали Касию для этого чудовища, когда я оплакивал ее пустую могилу! Для монстра в золотом виссоне с... сына санода! Вы, продажные глупцы, открыли двери тирану в неизведанные ранее границы! Скольких он ещё погубил? Сколько пропало молодых девушек после того, как моя бедная дочь вовсе исчезла из памяти родной матери? Белые воины, мощь Элиды, не смогли вступиться за ту, которая искала укрытия?! Отдали в руки убийце. Вы уже прокляты!

— Что ты такое говоришь? Это клевета! Я не знаю никакой Касии! — попытался возразить Гадесис, но его голос прозвучал слабо и неуверенно, утопая в гнетущей тишине зала.

— Нет! — господин буквально выплюнул это слово. — Сколько лет прошло, но я всё помню, словно это было вчера. В ночь, когда Эрр и Элл укрылись за горизонтом, а дворы и улицы были заполнены ползучими гадами, а воздух пропитан ядом. Ползучие твари вырвались из своих нор и убежищ, яростно шипели, окружив тюремный бастион. Дорогой экипаж заметили возле тайного входа в бастион, и ты держал в руках корзину с новорождённым! Тебя выдала любовь к этому треклятому виссону и красная печать на пальце. Ты приехал за младенцем от моей дочери!

В зале повисло ошеломлённое молчание. Все взгляды были прикованы к Гадесису, чьё лицо стало землистым.

— Клевета!

— Ничтожный обманщик, выдал  малыша моей дочери за своего сына! Этим ты смог утвердить положение среди альхидов! Но ты ошибаешься, если думаешь, что мы глупы. Этот мальчик родился от силы божественной! Он чистокровный альхид, а не сын санода! Ты ему не ровня. Ты не имеешь права называть себя его отцом!

Последние слова прозвучали как приговор. Правда, уродливая и страшная, наконец вырвалась на свободу. Ликише стоял неподвижно, его лицо было бледным, а глаза широко распахнутыми от шока. Он смотрел на Гадесиса — человека, которого считал своим отцом и усомнился.

— Не имею понятия, о чём ты! — подавившись собственной слюной, прохрипел Гадесис. Его лицо исказила гримаса страха и злобы. — Замолчи, иначе я дам приказ святозарам казнить тебя здесь и сейчас!

Но угроза повисла в воздухе под тяжестью обречённости. Господин, назвавший себя Сихеем Дан, лишь горько усмехнулся.

— Я никогда не боялся смерти, и моя семья давно смирилась со своей участью. — Его голос звучал с потрясающим достоинством.Он повернулся к Ликише, и его взгляд наполнился неожиданной нежностью и гордостью. — Мы давно готовы к вашим исполниям. Ждем палачей и приспешников. Ждем святозаров. Напоследок добавлю, что всегда доверял своим глазам, и мне нравится то, что я вижу. Готового к сражению за себя и своё наследие мальчика. Сына нашего змея Офиуса. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое сердце каждого. — Скажи, юный друг, кто же тебя нарёк вторым именем — Офиусом?

Вопрос повис в воздухе, заставляя зал затаить дыхание. Сихей не ждал ответа, Ликише хотел ответить, но господин отрицательно покачал головой. Запретил что-либо говорить, продолжая свой монолог.

— Так я и знал. Ты не похож ни на кого из Данов, но ты — весь род альхидский в одном лице! Даже этот идиот, который лишь называется твоим отцом, не ведает, кто стоит перед его глазами!

— Сколько вам повторять, я не имею отношения к смерти вашей дочери! — завопил Гадесис, его голос сорвался в истерический визг. Он метнулся вперёд, дернул Ликише за разорваный рукав будто он уличная бродяжка. — И этот парень не её сын! Он второй сын моей супруги! Мой и Фрийи! Он не будет претендовать на трон!

— Змееносец не претендует на трон?! — громоподобный голос старого господина Сихея Дана перекрыл всё. Его безудержная натура, требовавшая справедливости, уже не могла быть сдержана. — Это и есть его трон! Это его право — вести наш род альхидский! Так почему не дать ему это право?!

—Дом Данов, вы и так много позволили себе! — Гадесис был вне себя от дерзости старого альхида. — Вы смеете говорить такие речи, не задумываясь о последствиях. На этот раз вам не поможет известный ваш Дом Невест. Вы обрекаете своих дочерей на убогое существование! Они лишатся всего, что вы имеете, и станут побираться на низших улицах города Ириля. Подальше от Мириды! Вы деспотичный, крайне эгоистичный самодур! Отрекитесь от своих слов и просите прощения у своего повелителя!

— Со своим складом характера я давно знаком, — дерзко ответил господин, чем вызвал смех у окружающих.— Что не скажешь о качествах санодов. Эти принципы, за которые вы так показательно боретесь, не стоят и глиняного гроша. Таких горе-циркачей, трюкачей или просто бродяжки полно на улицах Мириды. Не думал, что такие люди встретятся здесь, во дворце сарфина. — Досыта высмеяв коссея, Сихей Дан бросил на него самый угнетающий взгляд и уже более серьёзным тоном продолжил: — Мой брат, да пребудет в покое его душа, бьющаяся за этот мир, набрался смелости назвать тебя сыном кочевников, лишив шанса Веи войти в гарем, а тебя титула! Так почему ты уверен, что я не посажу Змееносца на его законное место?! Всем и так известно, что ты и Фрийя обязаны превалириату, а старый сарфин всегда останется в тени, не смея отдавать приказы. Даже сейчас, он лишен права говорить, пока превалириат не одобрит. Известно ли тебе кто кукловод этого театра, кто потребовал признать Змееносца корсеем задолго до этого момента?!

— Уберите этого изменника! — раздался ненавистный голос Гадесиса. — Казните его так же, как и его брата Изимата, а дом распустить по улицам Мириды! Этой ночью его мясо отведают дикие звери!

Тяжёлая, густая пауза повисла среди высокородных альхидов. Они, едва осмысливая происходящее, вдруг ясно ощутили холодный ужас своей ошибки. Кровожадный тиран добрался до самой вершины власти и теперь методично убирал всех, кто мог ему помешать.

К числу арестованных присоединился сам Сихей Дан — глава богатейшего Дома Невест, столп рода Асхаев-Данов. Но, ровно как и его покойный брат Изимат, Сихей был мастером слова. Он умел бросать в толпу крупицы правды, которые дворцовый люд тут же принимался жадно разжёвывать. И теперь он ценой всего — жизни, богатства, будущего своего рода — бросил в лицо тирану жирный кусок истины ради мальчика, за судьбу которого был готов отдать всё.

— Сихей, всё твоё богатство и дворцы перейдут в моё владение! — провозгласил Гадесис, и в его голосе звенела сладкая, как мёд, власть над теми, кто ещё вчера был выше него. — Теперь твои дочери — нищенки, и никто в Мириде не протянет им руки помощи! Тот, кто примется помогать предателям, будет сам считаться предателем!

— Это не сойдёт тебе с рук! Офиус восстанет! Ты поплатишься за это! Боги накажут тебя и Мириду!
— Будьте вы прокляты!
— Не найти вам покоя в синих водах!
— Ваше место в упряжке ржавой колесницы!
Недовольные голоса прорвались из толпы, и в зале началось настоящее безобразие. Испытав опьяняющее могущество вершителя судеб, Гадесис с жадностью принялся заключать под стражу всех, кто пробуждал в нём ненависть или страх.

— ...берите повитух!.. Хватайте господина Хаву! Он давно мне не нравился!...

Коссей обезумел от вседозволенности. Он, словно капризный ребёнок, выкрикивал имена неугодных, приговаривая их к смерти или изгнанию. Святозары метались по залу, подобно сорнякам, вырывающим с корнем благородные ростки из почвы. Старый повелитель Аллель лишь молча наблюдал, как в страхе кричат женщины, как мужчины падают под ударами белых клинков, как пленённых волокут прочь его же собственные стражи.

И тогда мудрейшие из святозаров, видя, откуда дует ветер, обратили взоры на коссея. Они преклонились перед новым правителем, прославляя Гадесиса и его «единственного» сына Лютоса, желая «ясное будущее для всей Мириды». Их льстивые голоса тонули в общем хаосе.

— Остановитесь! — громоподобный крик сарфина прорезал хаос, заставив всех застыть на месте. Даже святозары, уже занесшие клинки, замерли в нерешительности. — Тихо!

Внезапно наступившая тишина была оглушительной. Ликише с открытым удивлением наблюдал, как стая хищников, покорно склонивших головы перед вожаком. Альхиды и воины замерли в ожидании.  И тогда последнее слово старого повелителя было обращено не к сыну-тирану, а к нему самому.

— «Род твой Альхидский…» — голос сарфина, низкий и проникновенный, эхом разнесся по залу, наполняя пространство. — «…Гиея полна Элла. Под ладонями пекучими Гиея жил ирильский. Язычи умолк навечно…»
Это были строки из поэмы, известной лишь немногим. Ликише не дрогнул, его голос, чистый и твёрдый, подхватил следующую строку, завершив стих:
— «…Язычими чёрными славою завелся. Умолк Гиея славленый и род наш Альхидский».
— Да. И род наш альхидский, — сарфин произнёс это в полный голос. Старик медленно поднялся с трона, его слабость слишком бросалась в глаза, но помогать старику никто не осмеливался. — Ты исчезал из дворца, чтобы учиться Змееносца?
— Да. Я учился быть Змееносцем.
Он сделал шаг вперёд, и его глаза сузились.
— Твоя магия сокрушительна, величественна… а я поддался дешёвому трюку с похищением. — В его голосе зазвучала горькая догадка, смешанная с ужасом. — По твоему взгляду я вижу мои худшие опасения. Это всё… было подстроено? Всё?
Ликише поймал тяжёлый, отягощённый догадкой взгляд правителя и понял: их игра раскрыта. Идти дальше по плану наставника было не просто глупо, это было самоубийственно. Старый сарфин не зря процитировал строки из поэмы «Гиея — лжец». Это был не просто намёк.
Какие-либо пояснения были излишни. Оправдываться — значило унижаться. Падать к ногам и слёзно просить прощения, как это с визгом делал сейчас его «отец», коссей Гадесис, вцепившийся в край мантии повелителя, — для Ликише это равнялось последнему, уязвлённому бесчестью. Но сегодня в душе юноши, сквозь ярость и холодную решимость, впервые закрался едкий вопрос: а есть ли в нём что-то общее с этим жалким, ползающим человеком? Или тот господин в синем, обречённый теперь на казнь, говорил правду?
Ликише наблюдал, как Гадесис, этот тиран-трус, вьётся у ног старика, бормоча что-то несвязное о преданности, о клевете, о любви. И это зрелище вызывало в Ликише не жалость, а горькое, пожирающее отвращение. Если в его жилах течёт хоть капля этой крови и он выжжет её калёным железом. И в этом мгновении всё перевернулось. Ликише задался вопросом, кто он сам? Сын мирянки Фрийи и коссея Гадесиса или нет.
— Ты не можешь так со мной! — голос юноши сорвался на хрип, но он тут же одёрнул себя, заметив, как дёрнулась рука старика в направлении пояса, где висел тяжёлый ключ-жезл сарфина. — Я… я не выживу один. У меня нет ни дома, ни еды, ни…
— Это должно было прийти тебе в голову раньше. Ты выбрал серу. Яд! Ты выбрал змея, теперь живи с этим.
Из дальнего угла, до этого безмолвного, донёсся шёпот. Юноша резко обернулся. Зал еще был наполнен альхидами.
— Меня уже отправляли во флигель, а теперь в Ириль, — выдавил мальчик. — Ты правда отправишь меня в Ириль?
— Лучше в каменный мешок? Или на плаху? Выбирай быстрее, пока я не выбрал за тебя!
В спор влез Гадесис:
— Мой, сарфин, с севера идёт обоз до Юшалы, а оттуда прямой тракт на Ирильские дюны. До восхода Эрра Ликише оставит Мириду.

— Идёт обоз? — переспросил юноша, вскинув голову. — Вы… вы правда думаете, что я сяду в повозку, как чумной пёс, и поеду?

— Ты и есть чумной пёс, — спокойно ответил Гадесис. — Только чума у тебя вместо крови!

Сарфин поднял руку, останавливая сына, он устало посмотрел на Ликише.

— Слушай меня, в Ириле не любят чужаков. Это правда. Но они ненавидят предателей. А ты пока не предатель, а только дурак. Дурака они, может быть, не тронут. Если повезёт. А я напишу прошение Ал Каялу. Передашь ему новый свод законов.

—  Если вовремя попадешь в Ириль, — добавил Гадесис.
Юноша посмотрел на свои ладони. Кожа на них шелушилась тонкими серыми хлопьями, пробивался змеинный узор.
— Можно мне… — начал он и запнулся. — Можно мне взять с собой что-нибудь?
— Ты не возьмёшь ничего, кроме того, что уже внутри тебя. А внутри тебя, я надеюсь, осталось хоть немного человека.— сказал старик.
Юноша стоял напротив сарфина едва понимая как так вышло. План Аморфа получить титул корсея до этого момента был идеален, пока господин в синем не влез. 
— Я не умру там? Я вернусь?
— Обязательно, — кивнул старик покашливая. — Скелетом. А теперь выметайся! Ядовитый!
Гадесис молча указал на дверь. Юноша пошёл, волоча правую ногу — её свела судорога.
В дверях он обернулся.
— Кто меня научил — это не важно. Важно, что я сам этого хотел.
— Это ты сейчас первый раз за весь разговор сказал правду, — отозвался сарфин, не поднимая головы. — Езжай. И молись, чтобы змеи Ириля были милосерднее меня.
Дверь зала громко закрылась. В зале наступила такая тишина, что стало слышно, только шепот альхидов. Старик не ответил. Он смотрел на дверь, и выражение его лица было сложным — смесь гнева, усталости и чего-то ещё, похожего на боль.
— Приготовьте баню, — сказал он наконец. — И вытряхните все ковры. Я выкурю эту серу отсюда хоть за месяц.
***
Вне себя от ярости, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, Ликише вырвался из тронного зала. Воздух казался густым и ядовитым, как дым после пожара. Он шёл, не видя ничего перед собой, и в следующее мгновение случайно столкнулся со старшим братом в полумраке кулуаров.
Тем временем Лютос был поглощён лиш собой. Он с отвращением разглядывал чёрные пятна на своём  наряде из легкого виссона, издавая театральные вздохи. Его пальцы беспомощно теребили растрёпанные завитки волос, будто случилось величайшее несчастье. Младшему брату до тошноты противно видеть, как те самые святозары, что только что готовы были крушить судьбы, теперь льстиво ахали вокруг наследника, обсуждая испорченную ткань и укладку. Это был жалкий, лицемерный спектакль.
Ликише стиснул зубы и хотел пройти мимо, не желая участвовать в этом фарсе, но Лютос ждал его. Он медленно поднял взгляд — не злой, не насмешливый, а пустой, словно смотрящий сквозь него.
— Наряд испортил. И локон, глядите… Придётся остригать.
В его словах не было злобы. Была полная, абсолютная отстранённость. Пока Ликише горел яростью и обидой, пока его изгоняли в дикие земли, наследник престола беспокоился о причёске. Эта пропасть между ними была страшной.
— Призываем вас к разумности, — тихо, но твёрдо произнёс один из святозаров. Его лицо, бледное, под глубоким капюшоном было бесстрастно, но глаза внимательно следили за Ликише. — Вы приняли титул! Избегайте опроменчивых поступков.
Ликише мог бы покориться, смолчать, как делал это раньше. Но одно слово повелителя Мириды всё изменило. Теперь он был не «вторым», не «оскорблением для высокопоставленных господ просто своим присутствием». Он был наследником. Корсеем! Равным. И святозары, произнося слова, особо учли его новое положение, не смея поднимать на него глаза. Для юноши это был неподдельный, сладкий триумф.
— Да, вы правы, — согласился Ликише, — Змееносец не смотрит на обычных людей. Людей, лишённых магии. Простолюдинов. Мирян. Зачем они ему?
— Это ты Змееносец?! Подзаборник! — Лютос, не упуская момента для оскорблений, пытался ужалить словами, но его голос звучал так же беспристрастно. — Никакой ты не Змееносец! Ты лжец и братоубийца! Как только я стану сарфином, ты первый, кто будет молить меня о пощаде! И когда это случится, знаешь, что я сделаю? Я пощажу тебя! Прощение ради никчёмной жизни нищего!
Лютос был выше и массивнее, мог бы сломать жилистого брата одним ударом, а святозары без сомнения встали бы на его сторону. Но испортить безупречный образ «блаженного» наследника он не решался, откладывая расправу. Даже озвученое выглядело смешным.
— Правда? Ты мне подаришь жизнь? Ты и твои святозары? Я знаю...
— ...ты не представляешь, во что ввязался, — перебил Лютос, с трудом проталкиваясь сквозь живую стену воинов, он впервые показался озлобленным.— Да что ты знаешь о политике? Меня учат лучшие умы…
— …Всей Мириды? — холодно закончил за него Ликише. — Видать, недостаточно учили, раз не заметили, как учусь я!
Слова повисли в воздухе — острые, обжигающие. Будто две силы невидимо поменялись местами. Лютос, едва сдерживая клокочущую ярость, вдруг стал похож на надувшуюся жабу: круглую, злую и готовую лопнуть.

Глава 7
Ликише не мог забыть старые обиды. Они давно укоренились в его сердце, отравляли ему душу. Он ясно помнил тот день, когда его изгнали из родного дома. Помнил каждое сказанное слово. Унижение, что он перенёс. Помнил того господина в синем наряде и его брошенные крупицы. И вот спустя десять лет, когда его особо не ждут, он прибыл в Мириду, чтобы заявить о себе. При виде корсея толпа наряженных в пёстрые туники, виссон или халаты отступили на пару шагов назад, открывая некий коридор для нового гостя. Многие с опаской всматривались в позолоченные наплечники и фибулы, что даются только при чине аттарисиса. Альхида-воителя.  Длинный плащ крупными складками ложился на правую руку, что предупреждало о высоком положении незнакомца и его богатом достатке, пояс из чистого серебра со знаками судьбаносного змея. Но что больше поразило многих — синий кафтан из плюса. Цвет и ткань Безликой Богини! Многие задавались вопросом, кто этот богатый невежа и трус, который бесцеремонно явился в круг почтеннейших не боясь быть пойманным святозарами, потому и вырядился в пугающее. Кто этот воин, который имеет бесчисленные богатства?Ни один в том зале не смог узнать ирильского корсея. Темно-синий цвет не подходил ни одному из известных городов! Никто не осмеливался использовать синий цвет после некого господина убиенного десять лет назад. Ликише допускали принадлежность к полярной стороне земли, где жизнь в неизменном царстве борея более чем соответствовала, однако этот гость прибыл на торжество не со своим народом или племенем, а подобно отчаянному одиночке, Ликише прибыл со стороны убийственных дюн.

Тем не менее это был он.

Ликише вырос и теперь по-настоящему силен. И это был его первый выход в свет. Не тот вымышленный монстр с рогами и остроконечным хвостом и крыльями, как рисовали его малые дети Мириды, а молодой парень двадцати пяти лет с твёрдым характером и амбициозными планами. Поражая многих редкой безупречностью и силой. Ликише выпрямил спину, не размениваясь на приветствия, прошёл вперёд мимо ожиревших альхидов, направился в сторону, где кружились богатые красавицы, невесты Мириды, окружившие коссею Фрию, расхваливали новый наряд госпожи. Все такая же гордая, все еще заметная женщина бестактно громко обсуждала приезжих гостей. Осмеивая гостей, госпожа Мириды вспоминала смешные или позорные моменты в жизни других придворных дам, питалась слухами. Ликише заметил, что время нещадно унесло ее молодость и красоту. И никакие бесценные шелка и виссон, украшения из ослепительного орихалка, что отяжеляли ее высохшее тело, не смогли скрыть уставший взгляд одинокой женщины. В далёком прошлом изнеженная девица Фрийя славилась невероятной красотой. Околдовывающий взгляд и глаза цвета тёмного янтаря, высокие скулы, волнистые каштановые волосы ниспадали до самого пояса и пухленький бантик розовых губ. За благосклонность красавицы мужчины сходили сума. Устраивали бои между городами и поселениями. Однако роковая девица славилась не только той волшебной красотой, которую воспевали поэты в своих стихах, а своим бессердечным темпераментом, странным для совсем юной девушки. Дочь богатого иноземного торговца и выдающийся благотворитель и большой альтруист из далёких земель Диадон. Молодая красавица покорила многие мужские сердца, но девичье сердце грезило о беззаботной жизни в каменном, мраморном дворце, а не богатом доме из сырца. Мать Фрийи воспитывала свою дочь, тщательно следуя манерам аристократического круга, тем самым показывая тягу к власти. Но внезапная кончина мужа утопила любые надежды женщины. Ограничивая себя во всем, ущемляя родного сына, нищая мать Фрийи отправляла дочь на любые приёмы во дворце, и не зря. Все же девица смогла добиться своего, зацепив сердце сарфинского сына, коссея Гадесиса с помощью приворотного зелья. Отведя со своего пути знатных соперниц из альхидского рода, девушка стала той, кем себя давно считала, — сарфиной Мириды.

Девушки расступились перед Ликише, открывая дорогу к коссее. На миг ему хотелось испытать то же, что делает каждая мать, увидев любимое дитя после долгой разлуки. Ощутить теплые руки на своих плечах, услышать любящий голос. Возможно, самые простые и такие родные слова матери, но их никогда не было. И осуждать женщину было не за что, ведь любовь к первому преемнику всецело занимала ее сердце. Лютос всегда был лучшим в глазах матери, отца и альхидов, остальных миридийцев и даже святозаров. Он был для них наподобие живого бога, что несет свет во мраке!

«Лютос Светлый или Лютос Добрый, Прекрасный», — говорили о нем в народе, чей лик венценосного украшал миридийские дома точно божество какое-то.— Прошу, примите мои поздравления! О светлоликая, красноречивая госпожа сего праздника! Благих дней жизни тебе и господину твоему и тысячи дней Элла и сладких ночей Эрра вам обоим! Дому твоему, народу и богам твоим, коим ты молишься! Пусть отцы и матери небесные, благочестивая Берегиня защитит от напасти магической и глаза вредного. Пусть гости твои пьют и веселятся и прославляют коссею-мать!-- Восхваляя впереди стоящую Фрийю, Ликише, как изюминку, в конце добавил другие слова: — Долгие лета жизни корсею светлоликому Лютосу, ОДНОМУ ИЗ наследников Мириды!

Того, кто сейчас стоял перед ней, Фрийя не смогла узнать. Его легкий, непринужденный поклон мог бы напомнить женщине о высоком положении незнакомца, однако его вид на таком долгожданном приеме растормошило ее равнодушное настроение.В ответ незнакомцу коссея учтиво подала руку для почтенного приветствия.

— Мы будем рады принять вас на нашем пиру, — громко произнесла она, мысленно предавая проклятию незнакомца, Фрийя уже представила удавку на шее глупца. Hаряженный в форму Ликише сразу понял — мать не узнала его. И дабы избежать неловкого положения, корсей принял руку матери, блеснув родовой печаткой.Коссея Фрийя громко ахнула, хватаясь за сердце.

— Я рада… что… ты… явился... что ты дома. — Увидев знакомый перстень на руке юноши, Фрийя оторопела, приложила к носу пару пальцев, прокашляла:

— Тяжелый воздух.

Из высокомерной и неприступной госпожи дворца, что так поражала других красотой и силой, за один миг превратилась в иную женщину. Лицо ее потускнело, глаза потеряли живой блеск, тяжелые веки сошли вниз, голос опустился, стал тихим и прерывистым, дрожащим. Спина осунулась. Женщина стала походить на неказистую, сутуленную старуху с потускневшей копной на голове. Бедняга едва устояла на ногах. Казалось, что она утратила ту ось мира, что держала в руках с минуту назад. Странно, что никто не приметил, как захилела их коссея, и не предложил ей руку помощи, а может, просто никто не придал тому значения. Окружающие девицы, такие же спесивые подруги, тут же перевели горячее внимание на Ликише, оставляя бедную женщину одну с ее внутренней бедой.

— Моя глубокоуважаемая госпожа, я чтo-то не вижу, где господин дворца? С минуту назад я видел его рядом с судьями, в частности с альхидом Дияном. Но теперь я потерял его из виду и не могу найти. А вы в кругу такой красоты и сами? — Ликише нарочно упомянул место, где его отец приятно проводил время, дабы Фрийя смогла быстро отыскать его. Но просто так отпускать ее он не собирался. Решив пощекотать нервы бедной женщины, он добавил:
— У меня прекрасные новости. Вам лучше не спешить с выводами и выслушать меня, чтобы потом не пожалеть.
Сломленная и опустошённая, Фрийя не нашла, что ответить. Голос Ликише был предельно настойчивым, не таким, каким он был тогда, перед изгнанием. Подобно глубокой яме, в которую она вот-вот упадет, и помочь ей будет некому. Она одна со своею бедою. Фрийя до последнего наделась, что ее младший сын ни за что не отважится приехать во дворец без приглашения. Отгоняла всякие подобные мысли, наивно верила в это! Однако он приехал именно в тот день, когда меньше всего его ждали. Несложно было догадаться, что его направил кто-то. И женщина была права. Вот только кто?

Последние слова звучали как предупреждение. И этот внезапный приезд и… и провоцирующий наряд. Женщина, молча удаляясь в сторону, оставив гостей без присмотра, размышляла, как быть дальше. Ушла подальше от увиденного ужаса, тяжело дыша, спряталась за широкой колоннадой, нисколько не заботясь, как посмотрят на госпожу достопочтенные господа. Полное безумие, но ей казалось, что она уже пережила эти минуты ранее. Видела этот момент сотни раз. Бессонными ночами женщина снова и снова обрисовывала себе их встречу, каждый раз, подбирая нужные слова, пыталась объясниться. Да, теперь он уже не тот маленький мальчик, который глядел на нее большими черными глазами, всхлипывая каждый раз, когда она поворачивалась к нему спиной. Он уже не будет драть ее юбки и кататься по полу в истерике, надрывая горло.

Это далеко в прошлом.

Теперь тот тощенький мальчик вырос, и кому, как не ей, приходится драть свои юбки и терзать сердце страхом перед неизбежным.

Глава 8

— Ты знал об этом? Ты знал, что он приедет?

Оторвавшись от общения с влиятельными лицами альянса, Фрийя, словно ураган, ворвалась в важный разговор супруга. В этот самый момент пара наряженных господ совместно с сыном сарфина, а в данный момент регентом Мириды Гадесис, обсуждали важные вопросы. Главная госпожа Мириды не собиралась останавливать себя перед превалирами и прервала значимый разговор, бесцеремонно отослав трех напыщенных богатеев куда подальше.

— Да, мы разговаривали с ним. — Серьёзно обеспокоенный вид супруги встревожил Гадесиса, предвидевшего, о чем сейчас пойдёт речь.

— О чем вы говорили? О троне? Не тяни, говори скорее! — не унималась Фрийя.

— О женщинах, Фрийя, — ответил сын сарфина, добавляя немного желчи, медленно растягивая ненавистную всем улыбку, от которой стыла кровь. — О красивых женщинах. В этом мы похожи.

Длинная улыбка Гадесиса больше напоминала выражение ненасытного ужаса, подобно оскалу проголодавшегося хищника, что готов броситься в самое слабое место. В больших черных глазах со злым блеском, в которых всегда горел огонь, пребывала некая способность к подчинению. Этот альхид очаровывал обаянием и безупречным видом. Благодаря небольшой свите коссей ходил в начищенных сандалиях и проглаженном наряде, подкрашенные в свежей смолы закрученные в спиральки волосы лоснились на свету, густая борода красиво завита украшена драгоценными подвесками.

И все же, сравнивая сына сарфина с демоном, многие дают точное изображение коссея, подчёркивая главные особенности его жуткого образа.

— Я не узнал его в этом темном плюсе, а эти знаки змея на наплечниках сразу раскрыли его планы.

— Ты знаешь город, который он представляет? Кто это?Кому понадобилось расстраивать наши планы?

— Фри? Ты совсем ничего не видишь? Все же слухи не лгут. Старая крепость жива. Говорят, он вознёс ее до самих небес! Выстроил винтовую лестницу, что далеко уходит за небеса, откуда на землю спускаются сами боги, а ночью был слышен скрипучий звук ржавой колесницы Безликой богини. Говорят, будто Ликише — божественный сын, и он по праву рождения занимает почётное место в богемном пантеоне.

— О, всесильные, oпять ты за свое?! До чего же тебя пугают эти слухи. Мне кажется, что это его работа. Болтает без умолку, восхваляя самого себя. Это ему только на руку.

— Ох, хитер наш мальчик.

— Что?! — возмутилась женщина. — Что значит «наш мальчик»? Я более чем уверена, что это не мой сын. Теперь- то я вижу. И нечего говорить обратное! Сомневаюсь, что он и твой. Гадесис, наша девочка родилась мертвой, а это твой грех! Ты подсунул мне его. О боги, я вижу в нем ту жрицу-искусительницу, что так же срок в срок в темнице родила ребёнка. Та же возвышенная душа с врождённым благородством. Вспомни, как она приводила тебя в трепет. Все Даны в одном лице! Альхидская повитуха мне все рассказала, как она подменила детей. Бедная старуха исчезла из города. Перед случившимся она просила пощадить ее! В слезах кланялась передо мною, целовала ноги. Просила моей защиты, а ты погубил ее. Приложил руку к ее смерти! О, всевышние, это же твоя кормилица! Эта старая женщина выпоила тебя своим молоком!

— Замолчи, женщина! — сорвался косей и влепил пощёчину. — Ты и впрямь обезумела! Эта история не имеет ко мне никакого отношения! Придворная повитуха исчезла, но моей вины здесь нет! Ликише — мой сын, и теперь некому отрицать обратное, потому что все, кто знал истину, исчезли. Они твердили, что я никчёмный, выставляли на всеобщее обозрение мои недостатки, и мне пришлось сделать то, что я сделал! А кто снова усомнится в способностях моих чресл, пусть наберуться смелости — смерть настигнет их мгновенно. И да, он будто похож на всех сарфинов сразу, а значит мое лицо! Он такой же, как и я! Он моя кровь, а не твоя! Он мое отражение!

— Ты пожалеешь об этом, я тебе обещаю, ты и твое «отражение»! Я больше не та наивная дура, что позволяла тебе надо мною издеваться. Я не дам сесть на престол незаконнорождённому. Лютос — вот наше будущее! И когда он сядет на трон, его сияние будет переливаться всеми цветами радуги в знак светлого будущего всей Элиды. И тогда уж точно в долгу перед тобою и твоим любовницами не останусь.

Не сосредоточиваясь на угрозax супруги, коссей Гадесис добавил:

— Фри, ты совсем с ума сошла. Лютос не будет магом! Ты зря надеешься на чудо, его время ушло. В день его рождения, вспомни, он родился как простой мирянин. Без лёгкого сияния венца или щебетания птиц. Помню Элл ушел за кислотное зеленое облако выброшенное из горы Ио, на северной стороне. В день его совершеннолетия ничего так и не произошло. Он, как и ты, как и я, лишен этого дара, но мы можем это исправить.

— Ох, не нравится мне эта идея, — нервничала Фрийя.— Мне так противно об этом думать. Эти топорные…

— А ты не думай, все тут же изменится, когда у нас на руках появится наследник-маг. И тогда все будет по- другому. Помнится, когда мой многоуважаемый троюродный дядя Сихей изъяснялся по поводу продолжателя рода. К сожалению, он не дожил до этого момента. Хотел бы видеть его лицо при наследнике малыше.

— Не стоило его убирать, — дрогнул голос супруги. — Он был слишком влиятельным превалиром. Я слышу, как его последователи шепчутся у меня за спиной. Трусливые самодуры, а не альхиды! Колко смотрят мне в спину и любят яркий орихалк! Тем не менее остались и те, кто верен прошлому. Их мы никак не можем подкупить. Как быть с ними? Может, все напрасно? Может, у нас ничего не получится?

— Что я слышу, Фри? Ты испугалась? — Гадес призадумался, по привычке оттягивал мелкие завитки бороды и вдруг вскрикнул. — Ты, наверное, забыла, если мы проиграем эту битву с альхидами, то нас ждёт не тюрьма. Нет! Нас ждет прилюдная казнь! Мы оба причастны к большим грехам. Уничтожили древнейший род Данов — целого Дома Невест! А это самый уважаемый род Ириля, а ныне Мириды.

— Ты лучше меня знаешь, они хотели убрать Лютоса! — оправдывалась Фрийя. — Они как-то узнали, что Ликише маг и что еще хуже — сын той распутницы! Язычники! Подняли шум на улицах и породили множествo слухов насчёт его выдающихся способностей. Помнишь последователей сихейцы? Их осталось немного, но я выковырну эту опухоль из наших улиц. Смерть зачинщикам имеющим какие-либо расположения к ползучим тварям — змеям. Они верили, что Ликише станет сарфином, и Аллель не передаст ему это право! Не успеет! Ну а ты… разыграл самоубийство собственной матери, чтобы никто не узнал во дворце о твоих гнусных наклонностях!

— Прекрасно, Фри. — Гадесис заметно повеселел. — Тогда лучше было бы не останавливаться и делать дальше как задумали. Пока все идёт так, как мы хотели бы, а потом…

— Что будет «потом»?

— Мы забудем об этом разговоре, иначе нас могут услышать! Мой тебе совет: лучше принять Ликише таким, каков он есть. Никогда не знаешь, откуда ветер подует.

— Немыслимо, ты боишься «любимого сыночка»? — обомлела коссея.
— Здесь все и так ясно, дорогая. Ликише приехал завоевывать трон. Не пустился в бега, как только узнал о наших с тобою планах. Только настоящий безумец приедет в руки к палачу… или тот, кто чего-то страстно желает. А мой сыночек хочет трон.

— Но как? У него же нет армии. С ним прибыли парa десятков слуг. А за Лютосом стоит целый орден святозаров. Он не самоубийца же!
— Он Змееносец. Змей — прародитель нашего рода. Альхиды поклонялись этому божеству и трепетали, как козлята пред голодным хищником! Его величие впечатляло. В его силах воскрешать мёртвых и изменить историю. Создавать другие миры и уничтожать их. Быть может, это плохо, что мы не ведаем его гнев, возможно, всего этого и не было бы.
— Не приведи такое сбыться! — дернулась коссея.— Я теперь все поняла! Это все твой отец! Это он научил его этому знаку.
— Что ты такое говоришь?
— Твой отец, Аллель, готовил его всю жизнь! Нарочно отправил его в Ириль, чтобы мы не смогли помешать ему! Вспомни, о чем вы говорили в ту ночь.
— Он сказал, что мне не видать ирильского обруча.
— Да! Именно!
Гадес призадумался. Он оглянулся по сторонам, убедившись, что его никто не подслушивает, снова повернулся к своей супруге:
— Тогда молись чаще, дорогая, если Лютос не сможет даровать наследника, тогда я лично помогу Ликише занять свой трон и буду на стороне сильнейшего!
— Ты сумасшедший! — воскликнула женщина, хватая своего мужа за края яркой малиновой тафты с виссоном. — Я вижу, ты до сих пор звякаешь кругляшами Мириды, тратя их на дорогие наряды и красивых женщин. Даруешь им драгоценные подвески, колье и другие украшения. Ешь, что хочешь, и живёшь, как хочешь, но это ненадолго. Больше не будет роскошной жизни ни для тебя и ни для меня.
— Это почему же?
— Потому что поздно рассказывать своему сыну о родительской любви.
— Фри, я его отец, а он мне сын. А ты кто ему такая?
Коссей Гадесис с иронией бросил взгляд на свою супругу, аккуратно уложил её сбившийся седой локон, подогнув его под тиару из филиграни, ушёл в зал, погружаясь в веселую атмосферу. Женщину потрясли слова мужа. Дела шли не просто плохо, а очень плохо. Она осталась одна со своим сыном. Гадес с недавних пор переметнулся на другую сторону, а её оставил со всеми проблемами одну. От такого насыщенного вечера у женщины разболелась голова. Ощущение того, что она стоит на краю пропасти, не покидало ее. Возвращаться снова в зал, где играла веселая музыка, лилось крепкое вино и звучал игривый смех, не было желания. При всём том ужасе не вернуться в зал приведёт к ее личному поражению.Фрийe хотелось проснуться от всего этого кошмара, но, к сожалению, это не сон. Женщина оббегала глазами весь зал в поисках своего сына. Коссея-мать нашла его среди молодых людей. Он с нескрываемым аппетитом набив полный рот, говорил, плеваясь хлебными крошками. И то, что она увидела, перевернуло всю её жизнь.
— Безумный гордец! Мнит себя отцом мага — а у самого магии ни капли, даже на донышке. Если бы этот сарфинский самодур хоть что-то умел, мы бы не расхлёбывали сейчас то, что расхлёбываем. Старая кормилица была права. Ликише с самого рождения был особенным. Только боги могут дарить жизнь богам. А всё остальное — подделка. Дым. И этот дым теперь удушит нас всех.

Глава 9

Вечер подходил к тому самому моменту, из-за чего коссея Фрийя устроила этот пир. После более чем странного оглашения «прибыли» все гости вышли в прекрасный парк с его редкими цветущими деревьями, бурлящими фонтанами и цветочными декорациями и павильонами. Извилистые дорожки закручивались в лабиринте местного ландшафта, золотистые деревья пахли ароматом свежего мёда. Непроглядный мрак разгоняли медные лампадки с огнём, и высокие столбы с бушующим пламенем озарили мрачное небо. Впечатлял богатый стол для ненасытных господ и альхидов, певчие птицы. Над землёю парили стяги и знамёна альхидов и иных городов. Яркие гобелены — в героическом образе изображён корсей Лютос, отчего его прозвали великолепным или святым. Сюжет, который восхищал многих. Вдохновлённые отклики знатных дам и их дочерей, смотревших на вымышленный образ их героя.Здесь пили, смеялись, танцевали под веселые песни здешних певцов. Гостей угощали холодными напитками со льдом. Разносили десерты из свежих фруктов, напитанные сладким ликёром. Разливали горячий шоколад. Все делалось для того, чтобы гости могли себя чувствовать превосходно. И им это удалось.

К чему было данное торжество, Ликише не знал. Да и Саржа, его тайный шпион в стенах дворца, умолчал об этом, ухмыляясь пообещав настоящее потрясение. А местами плохо играл в полное безразличие --на самом деле он кипел от злости, подчитывая убытки горячо любимой сестры Фрийи.
Внезапно вдалеке в той самой триумфальной арке, под которой имеют честь проходить только правящие династии, на поздний вечер подоспела толпа необычных гостей. Под возглас приветствия и низких звуков басистых духовых труб многие стали громко хлопать и поздравляя припоздавших.
«Что происходит?» — вихрем пронеслось в сознании Ликише, пока он растворялся в толпе, стараясь остаться незримым наблюдателем.
Картина, разворачивающаяся перед ним, была словно сошедшей со страниц иллюминированной хроники — прекрасной и оттого неестественной. Словно призраки, рожденные из горного хрусталя и лунного света, надвинулась группа северян. Их наряды, словно сотканные из самого серебра, ослепительно отсвечивали под южным Эрром, слепя глаза. Во главе этого ледяного шествия широким, не по-детски решительным шагом ступал мальчуган — ушастый, смешной, но с горящим взором. В его руках трепетало на ветру белоснежное полотнище, расшитое причудливыми серебряными нитями, словно морозными узорами. Как будто он и есть выпущенная из лука стрела, помчался по дорожке, и этот порыв вызвал в толпе миридийцев счастливый, оживленный смех — умиление перед диковинной северной непосредственностью. Резко подскочив к регенту, мальчонка, не кланяясь, а с неким древним достоинством, вручил ему северный стяг. Главный символ суровых земель, где дуют вечные ветра и светит Эрр. Гадесис, южный правитель в легком виссоне, с подобострастной почтительностью принял дар из рук дитяти снегов. И затем, будто повинуясь некому священному ритуалу, вознес знамя севера, города Авилонии высоко в знойный воздух, и его голос, торжественный и громкий, прорезал толпу:
— Авилония с Альянсом!
И тут же взорвался ликующий гром аплодисментов. Миридийцы, радужные и легкомысленные, как мотыльки, рукоплескали миру с неукротимым Севером, даже не понимая его сути. Две колоссальные силы Элиды, веками делившие мир ледяным молчанием и вековой враждебностью, теперь протягивали друг другу руки. И этот жест был так прекрасен, что отдавал ложью.
В висках Ликише стучало: с чего бы вдруг? Что за необходимость заставила этих отшельников покинуть свои ледяные долины и горные твердыни, а его родственников — забыть о исторической неприязни? Что их объединило, кроме жалкой, отвратительной корысти, которую он читал в улыбках своих родителей? Мысли корсея, метались, натыкаясь на ледяную стену непонимания. Варвары. Как это слово грелось на солнце его предубеждений. Грубые, топорные, высеченные из векового льда и гранита. Длинноволосые исполины с бородами в инее былых зим, с лицами, выточенными суровыми ветрами, и кожей, холодной, как вечная мерзлота. Народ, чья натура была дика и чиста одновременно, словно горный поток. Хранители древних заветов, суеверные и непоколебимо целомудренные — живой укор грехопадной, изнеженной в лучах Элла -- Мириде. Они стояли сейчас здесь, словно призраки, явившиеся из самой глубины ледяных пещер, неуклюжие и тяжёлые в своих меховых доспехах, чуждые здешнему ласковому климату и этой сладкой, притворной игре в политику.
Борейцы были полной противоположностью миридийцев. Даже их шаги звучали иначе — глухо и тяжело, будто утоптанный снег под сапогами, а не легкий, звонкий перестук по полированному мрамору юга.
"Опять этот вонючий мех!" — шипели друг другу служанки, тщетно пытаясь укрыться вуалью от стойкого аромата костров и дикой свежести, что витала вокруг борейцев. "Как они вообще дышат под этим?" — с опаской косились стражники на двойные меховые воротники, плотно обхватывающие северные шеи, словно защищая их от невидимой угрозы. "Хоть бы сняли шапки..." — ворчали придворные, с раздражением наблюдая, как хрустальные подвески на их головных уборах глухо стучат о серебряные кубки, нарушая изящный этикет. Но больше всего бесила их каменная, ледяная неуязвимость. Пока изнеженные южане изнывали от непривычной духоты даже в тенистых ротондах, укутывались в мягкий драпирующий виссон-- северяне с равнодушным видом расстёгивали свои тяжелые мантии, будто полуденный зной их вовсе не касался.
По протоптанному растеленому ковру вышагивал сам ярк-ферсир (высший король) борейских земель и северных кланов. Мрачный исполин с волосами цвета густой синей стали и с нечёсаной, свалявшейся бородой, что наполовину скрывала изрубленное шрамами лицо. О ферсире Дамане и его бешеном нраве ползли такие легенды, от которых миридийские мужчины и наедине-то говорили неохотно — боялись, что ветер донесёт, потому при виде ферсире клана Даманиев миридийские мужчины замерли.
Он был облачен не просто в мех, а в шкуру поверженного монстрега — самого ужасного хищника, чье имя в Мириде боялись произносить вслух даже заклинатели. Настоящая голова чудовища висела на его мощном правом плече, лишенном доспеха. Ее клиноподобные клыки, будто навеки вмерзшие в яростный оскал, источали первобытный ужас. Казалось, сама смерть взирала на изнеженных южан сквозь остекленевшие глаза трофея, и даже искусная выделка не смягчила зловещей ауры убитого зверя. Мнительные дамы Мириды, едва замечая этот взгляд, с бледными лицами отворачивались, а иные и вовсе падали в шелковый обморок, не в силах вынести немого рычания, что, казалось, все еще витало вокруг варварского короля.
По незыблемым обычаям севера, следом за мужчинами-воителями, словно тихие, прекрасные призраки, шествовали их женщины. Статные, пленительные, они плыли в белоснежных как жемчуг платьях, облегающих гибкие станы. В отличии от миридийских женщин любящие свободные струящие силуэты которых от легкого дуновения сквозняка вздымались как парус. Прибывшие женщины казались отстраненной и величавой, как те заснеженные вершины смотрят свысока. Но даже в этом сияющем, ледяном великолепии царила лишь одна — даманиаида Орития. Королева. Её надменный взгляд — студёный и пронзительный, точно Полярная звезда в разрыве туч, — мгновенно отличал её от прочих горделивых жемчужин Севера. Высокая, изящная, как тонкий лёд, с очами цвета вечных ледников, она венчала свою голову артефактом, чьи легенды пережили десятки эпох.
Хрустальный венец.
Творение всесильных богов, рожденное из пылающего сердца самого великого Борея.
Шептались меж собой: некогда непокорный бог воспылал любовью к смертной женщине, явившейся из далёких альхидских земель. И в знак вечной, нерушимой преданности он вырвал из собственной груди своё сердце и повелел ему застыть в слепящем, ледяном великолепии. Так этот светоч и венчал голову той, кому первой было суждено называться королевой северных кланов. Традиции требовали, королева будет носить имя мужа -- ярк-ферсира, не только как титул, но благодать для земли севера. И это божественное сердце сверкало на челе Оритии, безмолвно напоминая всему миру, что даже бессмертные не властны над любовью и склоняются перед ее чарами. Артефакт веками носили лишь избранные — наследницы божественной крови и королевы ледяного края. Украшение, высеченное из цельного, абсолютно прозрачного кристалла, источало изнутри белесое, пульсирующее сияние. Оно было похоже на лунную радугу — редчайшее явление, почти неведомое в засушливых землях Мириды, — заточенную в его глубинах. Холодную, загадочную, недосягаемую для простых смертных. Этот свет озарял лицо Оритии неземным свечением, делая ее не даманиадой, а живой богиней, сошедшей с заснеженного Олимпа, и от этого зрелища замирало сердце.
Принимая всеобщее восхищение как должную дань,  Орития с холодным, нескрываемым тщеславием обводила взглядом собравшихся южан. Её пронзительно-серые глаза, казалось, фиксировали каждую деталь: зависть, вожделение -- все это она видела в южанах. Её тонкий стан, высокая грудь, лебединая шея и струящееся серебряное платье, словно вторая кожа облегающее и подчеркивающее каждое достоинство, сводило с ума. Она стала яблоком раздора: миридийские дамы шептались, шипя от осуждения, а мужчины забыли о приличиях, их взгляды пылали неподдельным желанием заполучить благосклонность ледяной красоты. И этот всеобщий гипноз ослепил ненавистью разум Фрийи. Ревность, едкая и удушающая, поднималась в ней черным дымом. Её собственное самолюбие, и без того уязвленное присутствием этих варваров, было растоптано в пыль. Привилегия быть первой красавицей, центром всеобщего внимания, была грубо отнята. В её душе, затмевая всё, бушевала уже не досада, а непримиримая, ядовитая ненависть.

Ликише, оставаясь в тени колоннады, внимательно следил за этим смехотворным спектаклем. Каждое движение, каждый взгляд казались отрепетированными до мельчайшей, приторной сладости. Даман с преувеличенной сердечностью пожимал руку регенту, его могучая ладонь почти полностью поглощала изнеженные пальцы южанина. Госпожа Фрийя, с лицом, застывшим в маске радушия, оживлённо приветствовала яркую Оритию. Её улыбка была натянутой, будто кожура на перезревшем фрукте, готовая лопнуть в любой миг, обнажив гнилую сердцевину.
Принимая драгоценные дары от севера — тяжелые ларцы, из-под крышек которых слепили глаза самоцветы, — близкие прислужники коссеи едва могли скрыть жадный блеск в глазах. Они заглядывали в глубокие сундуки, набитые орихалком и магическими артефактами, словно торгаши на рынке, а не правящая династия на историческом событии.
А в центре сада, под пышной аркой из цветущей глицинии, чьи душистые сиреневые гроздья нежно касались их плеч, уже стояли они — жертвы этого спектакля. Совсем ещё юная северянка, принцесса-мелисса Хиона Авилонская, бледная как лунный свет, и... крон-корсей Лютос Великолепный, его брат. Через минуту, после воодушевлённой и пустой речи самодержцев, молодые осчастливили гостей скромным, холодным поцелуем, безжизненным и церемонным, уверяя всех в мире и согласии друг с другом. Как по команде, все гости покорно склонились в низком поклоне перед женихом и невестой. Всё было бы прекрасно, идеально, если бы не та ледяная волна принужденной радости, что исходила от многих «гостей». Атмосфера была пропитана ядом зависти и страха, словно в спину каждому воткнули невидимый кол. Ликише чувствовал это кожей. Взгляды городских управителей и глав альянса, судей, визирей и представителей малых городов — все они пылали скрытой яростью. Состоятельные купцы и представители родовых семей, чьи дочери ещё вчера мечтали занять место рядом с сарфином, с трудом сдерживали гримасы недовольства. Эта всепоглощающая жажда власти свела с ума всех, превратив торжество в гигантскую арену тихой, но ожесточенной войны. И было очевидно — брак этот не положил конец распрям. Он лишь стал первой искрой в бочке с порохом.
— Безумцы, — тихо, одними губами, прошептал Ликише, скривив лицо в маске отвращения. — Готовы продать собственную честь, лишь бы ухватиться за ниточку влияния даже над этим диким краем. Падальщики.
Логика планов его отца и матери выстраивалась в его голове в ясную и пугающую картину. Дружба двух народов, веками деливших мир стеной льда и недоверия, не могла быть случайной. И не посчитать этот судьбоносный союз преддверием великой бури, а то и конца света, было бы преступной глупостью. Этот безжалостный мир, каким он его знал, неумолимо катился к пропасти, и у него, Ликише, скоро не останется выбора. Ему грозило сложное, мучительное перерождение — из наблюдателя в участника, из принца — в пешку или, того хуже, в оружие.
Неожиданно для себя самого корсей поймал на своем лице ту же мерзкую, натянутую ухмылку, что и у всех этих скверных людей. Его пальцы сжали тонкую ножку хрустального бокала с шипучим вином, а губы растянулись в безжизненной, дежурной улыбке — точной копии тех, что он с таким отвращением наблюдал вокруг. Этот автоматический жест, эта готовность надеть маску оказались страшнее осознанной ненависти. Он стал частью этого фарса. С отвращением к собственной слабости, Ликише нарочно разжал пальцы. Хрупкий бокал с звоном разбился о полированный мрамор пола, рассыпавшись тысячей сверкающих осколков и алых брызг. Жест был ребяческим, но он достиг цели — острая физическая неловкость на миг перекрыла душевный гнет, отвлекла от угрюмых мыслей.

— А кто будет это всё убирать? — послышался до боли знакомый, неторопливый и чуть хрипловатый голос.
Ликише обернулся и узнал сутулую фигуру давнего вольноотпущенного святозара — Уляма. Старый воин, когда-то носивший доспехи, а теперь облаченный в простые, но добротные одежды самоуправителя, стоял, подперев рукой щетинистый подбородок, и смотрел на лужу вина с видом опытного домоправителя, видевшего и не такое. Глубоко в душе, в самой ее сокровенной глубине, Ликише с некой остротой обрадовался. Здесь, в этом наигранном театре масок, Улям был единственной живой, не притворной душой, осколком настоящего мира из его детства. Но снаружи он остался все таким же глубоко спокойным, почти немым истуканом.
— Найдешь кого-нибудь из прислуги? — равнодушно бросил Ликише, отряхивая рукав. — Или сделаешь это сам? Разве не в твоих обязанностях следить за порядком?
Встречи корсея Ликише и святозара Уляма отличались тем, что это был словесный бой между двумя приятелями переросший в привычный ритуал — игра в превосходство, за которой, как за потертым щитом, пряталась давняя, ничем не сломленная дружба.
— Для такого случая верну всё обратно, — едва заметно уголки губ Уляма дрогнули.-- Чтобы вы могли насладиться пьянящей остротой напитка.
Воздух вокруг осколков зарядился густым мерцанием. Хрустальные обломки, будто повинуясь незримой воле, всплыли и собрались в идеальный сосуд, что секунду назад был в руках у Ликише. Алые брызги вина оторвались от земли, свернулись в изящную спираль и бесшумно наполнили восстановленный бокал до краёв. Он медленно подплыл к руке корсея.
— Ну, если этот напиток оказался таким же кислым, как твоё лицо, то я тоже не стал бы его пить. -- продолжил Улям искоса поглядывая на корсея.-- В воздухе я уловил едва слышимый аромат серы, сразу догадался, что ты прибыл сюда. Сам прибыл или кто-то надоумил? Погоди, сам угадаю. Не уж то сам Рой Саржа обмолвился?
— Кислое лицо? -- подаллся Ликише-- Это от того, что твоя компания так действует на меня. Серу учуял? Когда научишься так же чётко распознавать собственную старость — приходи, поговорим. А исходя из предыдущего разговора, заметь, сухй каньон все еще пуст.
—  Смотрите, какой оптимист! -- перехватил трофей первенства Улям.-- Сухой кантон наполнить хочет!
— Тебе сухой закон мешает? Взял бы водички, промочил бы горло. Кряхтишь как старая арахничная собака!
— «Старая арахничная собака»? Серьёзно? Это всё, до чего дотянулся твой скудный запас острот? Уличные мальчишки и то обиднее дразнятся.
Ликише лениво перекинул бокал из одной руки в другую.
— Ты…
— О, смотрите! Великий змееносец открыл рот! Только не для того, чтобы догадаться, а чтобы проглотить очередную ложную гордость. Ведро воды неси сам — твоя догадка не стоит и капли. А каньон, между прочим, уже суше твоей совести. Периехал он. А мне не мог написать?
— Ладно, признаю: ты мастер кряхтеть. Это твой истинный дар. В Ириле мы таких… терпим. Иногда. Но только если они сами догадываются, когда пора закрыть рот.
— Так неси свою воду! А когда накачаешь каньон — свистни. Я буду там, где тебя нет. Только чур без обмана, а то знаю я вас, «великих змееносцев».
Дружеская перепалка закончилась. Святозар глубоко вздохнул, с тоской глядя в сторону самодержцев, беспечно болтающих с северянами, добавил:
— Дворцовые тайны и слухи прям гремели в стенах тронного зала, а я человек старой закалки, привык не верить во всякую чушь. Как говорят, всё ради будущего наследника. Иначе последователи покойного Сихея, эта гордая шайка, что самовольно зовётся сихейцами, местные приверженцы Змееносца… они бы растерзали наших гостей ещё у подножия горного массива Илиона. Забавно. Все ждут твоего восхождения — и уже рукоплещут, даже те, кто оказался здесь случайно. Посмотри на Юндиш Ума. Тот самый судья, который учил детей повстанцев по свиткам в подвалах. А теперь — с наложницами, пьёт патоку. Идеалы? Он сдаст их сегодня же и недорого. А вон там, в кругу красавиц, — наследница Данов. Лилия Фрь, супруга наследника рода Фрь. Десять лет не может родить ребёнка. А вот наложницы-мирянки плодят каждый год. Косеев становится всё больше, а Данов все меньше.
Ликише не выдержал:
— Скажи, тебе не надоело быть голосом всех разочарованных неудачников в Мириде?
— А тебе не надоело быть тем, кто считает всех вокруг неудачниками, кроме себя? Разочарованные в Мириде хотя бы честны в своём разочаровании, а ты... ты просто спрятался в Ириле и боишься выйти. Не пойму, что его держит в этом теле. Я знаю, голос, который ты слышишь — это голос великого, но ты боишься того, кто у тебя внутри, потому не выпускаешь когда это необходимо, а мы тут как те брошеные котята: живем как хотим и творим что хотим.
— Слушай, голос у меня внутри, может, и есть. Но он хотя бы не нытик. А твой голос — это ты сам, когда забываешь закрыть рот вовремя.
Ликише и Улям шагнули вперёд, прочь от бурлящей вокруг толпы. Слишком близко к ротонде, где на тронах восседали самодержцы — а с ними Лютос и новоизбранница. Девушка сидела на мягкой тахте, тупо глядя в пол. Ликише она показалась жалкой и заурядной. В старом сером меху — втрое больше её самой — и в побрякушках, которые даже не сияли, а тускло отсвечивали на фоне разряженных борейских дам. В этом союзе не было ничего привлекательного, кроме одного — рождения наследника. Девушка подняла глаза на Ликише и на минуту встретилась с ним и её губы дрогнули в подобии усмешки. Совершенно не подходящей для невзрачной девушки в старом меху. Ликише на мгновение показалось, что этот спектакль с нарядом Мелиссы слегка переигран. Или, что хуже, — нарочно придуман, чтобы скрыть что-то настоящее. Эти зелёные глаза имели свою задоринку. Не такую, как у лукавых миридянок, а скорее похожую на живой огонёк в душе. Местные женщины, что привыкли к роскошной жизни при дворе. Они все хищницы и могут быть разными. Их этому обучают их няньки и такие же хищницы мамочки. Но Мелисса Хиона — не та актриса охочая за орихалком и властью. Она прямая наследница короны Борея. Она будущая королева кланов.
Уже в следующий миг девушка опустила взгляд, снова став тихой, почти незаметной — будто добровольно спряталась в чужой тени.
Ликише поймал мгновение, но не стал за него держаться — тут же отпустил, не приняв во внимание. Он лишь шёл своей дорогой и спокойно беседовал со Святозаром.
— ... говорят, проклятие Ириля не легло на кланы бореев. Их хранит сам верховный боже — Борей. Ты слышишь? Хранит! Их дети по-прежнему рождаются с невиданным даром — магией и силой. Не ублюдками, не жалкими тенями, способными разве что свечу взглядом зажечь, а настоящими воителями. И есть угроза: к нам могут зайти с Визерии или с севера. А мы так слабы. Проклятие обошло их. А твой отец... цепляется за тебя. Орёт во всех углах, на советах — слюной брызжет, кулаками машет, хвалится чреслами перед превалириатом. Доказывает: он ещё может зачать наследника. Что только во дворце не творилось! Но ни наложницы, ни рабыни, ни последняя нищенка — никто от него не понес. Молодые, здоровые, цветущие — грели ему постель. И что? Орихалком платил богатым домам, горы сулил каждой, клялся сделать сарфиной ту, что родит сына с даром. Десять, двадцать, тридцать — пусто. Проклятие Ириля въелось в его чресла крепче любого заклятья.
— Их планы с каждым днём всё изощрённее.
— Они убивали альхидов, — голос Уляма упал до шёпота, — Не так открыто. Сначала тех, кто был слаб, кто не мог защититься. Стариков, чей дар угасал вместе с плотью и детей, что не научились ещё прятаться. Их находили мёртвыми в постелях, в колыбелях, на пороге собственных домов — с остановившимся сердцем, с почерневшей кровью, с застывшим на губах криком, которого никто не слышал. Потом принялись за остальных. За тех, кто работал в поле, кто ковал мечи, кто лечил больных. Никого не щадили. Альхидов убивали по одному, по двое, вырезали целыми семьями, пока те спали. Убивали рабов, что служили им — просто за то, что дышали одним воздухом с проклятыми. Убивали слуг, что носили их еду. Убивали торговцев, что продавали им хлеб. Знаешь, зачем? Чтобы выжечь самую память. Чтобы ни одна живая душа не смела даже вспомнить, что альхиды когда-то правили этими землями.
Ликише молчал. Змеиный узор уже покрыл половину его лица, и в глазах плескалась такая тьма, что сам святозар на миг отвёл взгляд.
—  Вокруг Мириды столько городов с сильными правителями, а эти хотят утопить ее в крови? — голос корсея прозвучал глухо, будто из могилы. — Гибнут люди.
— Верно, обнищала, — согласился святозар. — Скот дохнет от мора, который раньше снимали одним словом. Дети родятся больными, умирают, не дожив до года. Крестьяне тянут лямку, гнут спины, платят налоги, а им всё мало.  В Визерии сейчас наши альхиды.Те, кто успел уйти, пока резали их семьи. Династия Асхаев-Дан, та самая династия, что строила этот дворец, что собирала под свои знамёна армии, перед которыми трепетал весь континент, — теперь ютится в чужих землях и жрёт объедки с барских столов, молит о подаянии. Их дети не знают, что такое спать в тёплой постели, а женщины торгуют собой, чтобы прокормить стариков. — Улям запнулся, и даже в темноте было видно, как дрогнули его губы. — Ликише, есть пара девушек из Дома Невест. Они слишком заметные для меня, но их необходимо вывести. Я уповаю на твою помощь!
— Где?
Ликише стал ближе к своему собеседнику, чтобы святозару Уляму не пришлось говорить так громко, подметив, как близко подступили к ним сплетники, норовя услышать их разговор.
— Трактир некого господина в самих низовьях города. Если святозары учуют их, на помощь не надейся! Я и так многим рискую.
Место, на которое намекал святозар, имело название «Трактир, который никогда не стоит на одном месте, или место, которое всегда и везде есть». Именно так отзываются местные низко падшие миридийцы, что посещали столь непристойное заведение. Именно этот трактир должен посетить Ликише в ближайшее время и вывести из города альхидов. Однако внимание его то и дело ускользало от разговора со святозаром. Он часто оглядывался назад, туда, где играл квартет, где кружили девицы в пестрых нарядах. С недолгим, почти обманчивым спокойствием он скользил взглядом по праздничным гостям — пока не заметил в кругу других борейских девиц звонко смеющуюся принцессу мелиссу Хиону. И тогда он принялся засматриваться на неё. Украдкой, назойливо, сам себе досадуя. Оглядывался снова и снова, словно надеялся словить тот задорный взгляд.
— ... коссей занял место отца, но корона всё ещё болтается на голове сарфина, — голос Святозара упал до хрипа. — Тот безумец прячется. Он чувствует: стены дворца дышат ненавистью. Знать переметнулась к сихейцам ещё полгода назад — и только ждёт знака, чтобы перерезать всех, кто верен трону. Взамен они посадили на трон Лютоса, но сам он никогда не восседал на нем! Всем заправляет сам Гадесис, но он даже не пришёл на переговоры. Вместо него была  Фрийя. Превалириат встал на сторону Фрийи. Почему? Потому что боятся. Госпожа бредит. Она сажает магов в ямы, где пол устилают кости предыдущих. Каждую ночь оттуда доносится скулёж. Несчастные случаи с альхидами? Их инсценируют! Альхиды не падают с лестниц — им ломают шеи. Потом говорят: «сам оступился». Святозары продали честь. Теперь их рука правосудия берёт монету, даже если её вложить в ладонь мёртвого. Мудрейшие десять лет сидят в молельне. Их выживают оттуда по одному. И никто не знает, кто выйдет следующим — и выйдет ли вообще.
Аллель ошибается. Он не видит, как его собственная тень душит Мириду. И теперь это западня для многих.
Ликише снова глянул на принцессу. В этот раз она повернулась к нему вполоборота, и он успел заметить, как блеснули её глаза — насмешливые. Или ему просто почудилось? Он быстро отвёл взгляд, но через несколько мгновений поймал себя на том, что снова смотрит.
— Не могу поверить, что святозары пропустили мимо подобное бесчинство.— Пробормотал он.
— Тебя нет для людей, — прозвучал оскорблённый голос Уляма. — Ты ушел. Зарылся в своем городе и молчишь. Даже он молчит. Я искал помощи на стороне, но все словно закрыли глаза и рот — не хотят ни видеть, ни слышать. Не знаю, в курсе некоторых событий, но мне приписывают предательство нашего ордена. За мною скоро придут.
Тяжёлая новость об измене святозара ошарашила альхида. Вольноотпущенный — значит больше не служит ордену заслужив вечную благодарность. И таких было не мало. В основном те, кто пережил Братское сражение, а Улям ключевая фигура в битве двух альхидов. Он жертвовал собой ради мира и в своей отваге старый святозар снискал свободу, при этом оставив при себе соттан и доброе имя святозара, а это значит, что любые двери Мириды открыты перед ним. Однако, при новой власти святозары посчитали его предателем. Вольноотпущенный, значит отказался от ордена, теперь его ждет забвение. И больше никто не вспомнит о великих подвигах никому не нужного старика.
Все тело корсея напряглось под умоляющим взором старого, седовласого святозара. Приступ буйного гнева резко завладевал головой корсея. Казалось, что вот-вот его внутренняя сущность, тот, кого все так боятся, выбьется наружу и обезобразит этот радостный вечер, но Ликише, как мог, сдерживал себя.
— Пока я жив, тебя никто пальцем не коснется! Слово Змееносца! Я должен переговорить с повелителем. Где я могу найти сарфина?
— Собственно, я по этому поводу, — не стал мешкать Улям, сразу оповестил Ликише о ближайших планах сарфина.— Сперва тебя хотели взять под стражу, однако я постарался переубедить его, так как это самая скверная идея безумного старика. Уже несколько лет он упрекает тебя в краже реликвии Мириды. Он твердит, что именно ты мог изъять у него то, что дороже всего города.
— Очень интересно, что это за драгоценность?
— В тот день он называл твое имя.— Улям бросил на Ликише предупредительный взгляд. — Он вовсе обезумел.
— Не понимаю связи, — похолодел Ликише, услышав невыносимые ему слова.
— Он уверен, что ты тому причина.
— И давно я стал вором?
— Но-но-но! Это нечистое слово нестерпимо для корсея Мириды! «Одногo из наследников» и носителя Офиуса, нашего Змееносца! Кто, как не ты, маг, являешься будущим нашего города и вскоре станет спасением для нашего мира? — вполголоса ответил святозар, распугивая любопытных окружающих. — Все же стоит проведать своего боготворимого дедушку.
Глава 10
Пока гости радостно проводили время, танцевали, пели песни, смеялись, Ликише в спешке покинул пир. Он и его старый друг - святозар вышли на небольшую лужайку с переливающим золотистым цветом травы, а там по выложенному узору из черной гальки. Та самая секретная дверь в библиотеку, где Ликише когда-то прятался от всех нянек и других надзирателей,проявилась не сразу. Это была стена обросшая густым кустарником из мелких золотых ягод с самым терпким вкусом, потому к кустам никто и не подходил уже более десяти лет. Ликише стал перед стеной, стараясь сохранить спокойствие, добавил:"Расступись, открой мне свою тайну", после которых колючий кустарник, проросший вокруг стены, расступился, открыл дверь в залитую желтым светом библиотеку. Один шаг и корсей снова очутился в открытом вестибюле, где он провел большее время чем где-либо.
Как всегда, здесь было тепло и тихо. До боли знакомый аромат благовоний напомнили на давно прошедшие дни дикого одиночества. В закоулках памяти всегда хранился запах сырых углов, старой кожаной брошюры и воска вперемешку с сырыми коврами, гобеленами и резкой вони закисших чернил. Память о былых временах никогда не покидало его. Ликише осмотрелся по сторонам: все, что он видел — осталось, так, словно это было вчера. Запыленные шкафы с патрепанными фолиантами, древние росписи на куске тяжелого барельефа спасенные под завалами первозданного города, изображения бывших сарфинов в фас и профиль, сложные изображения на холсте от любимой наложницы Веи, его покойной бабушки. Громадные стопки запыленных книг стояли посреди комнат. Старинные гобелены пускали гнилой запах, всевозможные ирильские артефакты и древние статуи, привезённые из разрушенного города, валялись, где придется.
На втором этаже до сих пор стояла кушетка с подушкой и одним подсвечником. Когда-то здесь спал корсей — это было его любимое место для отдыха. Ему всегда нравилось возиться с древними вещицами повелителя; он сам расчищал узкие проходы между стеллажами и этажерками, наводя уют. Он ужасно не хотел, чтобы кто-то узнал о его сокровенной тайне, поэтому скрывал её даже от взгляда повелителя. И пусть корсей был высокого происхождения, он сам брал в руки тряпицу и метлу: начинал выметать сор, до блеска натирать лестницы, выносить гобелены на свежий воздух, выбивать пыль из бабушкиной ручной шпалеры. Однако сейчас всё выглядит так, будто кто-то искал что-то и раскидывал вещи в стороны, а потом... потом возвращал всё обратно. И не раз.
— Змеиным ядом несет еще как вошел в город,— в темном углу показался черный высокий худощавый силуэт.— Улям, друг мой, благодарю тебя за услугу. А теперь оставь нас, это семейные дела.
Из густых теней за колонной медленно, почти призрачно, вышел сарфин. Оставшись наедине с этим высохшим, как жердь, на первый взгляд изможденным повелителем, корсей едва узнал в нем того исполина, которого когда-то боготворил.
Прежде это был сильный мужчина, крепкий, как сама гора Илион, которую не обойти и не сломить ни могучему ветру, ни проливному ливню. В далеком детстве маленькому корсею казалось, будто повелитель и есть тот самый Змееносец о котором писали историки или другие сказочники. Всесокрушающий исполин в глазах ребенка -- Змееносец, обладающий безудержной мощью, мог победить врагов, едва те подумали о предательстве.
Мирида.
 Мирида совсем молодой каменный город созданный самим Аллелем. Он стоял на перекрестке караванных путей, словно  мираж, который вдруг обрёл плоть из обожжённой глины и золотистого известняка. На узких улочках стены украшивают иероглифами и клинописью, а высокие обелиски, статуи Лютоса Великолепного тянулись к небу по соседству с многоступенчатыми зиккуратами. С высоты птичьего полёта город напоминал шахматную доску, наискось прорезанную каналами. Вода поднималась от единственного источника по всей округе Апта, что означает недельный. Богатый квартал имел внутренние сады с медовыми деревьями, кипарисами и цветами, а низшие бани для богатых и дугая черная работа для поддержки высшего города.
Все это воссоздал Аллель, но теперь же перед корсеем стояла лишь тень того великана — человека, изнуренного годами, властью и, возможно, грузом тех самых решений, что сохранили ему трон, но растлили душу. Так, вместе с ним, пал город в похоти, жестокости и жадности.
— Пришло время поговорить. Смотрю, ты повзрослел. — Голос старого сарфина прозвучал как скрип заржавленных врат, заставляя Ликише невольно содрогнуться. — Красив и силен, преисполненный желаниями... Помню, когда я был твоего возраста, я тоже чего-то жаждал. Я страстно хотел быть им! Я хотел быть Змееносцем! — внезапно выкрикнул он, и его иссохшая рука с цепкими пальцами впилась в подлокотник кресла.
—  Мой сарфин...
 — Мой отец часто рассказывал о нём. Он поведал нам о своих подвигах, когда я был ещё десятилетним юнцом и был пленён этой историей! Читал немыслимые сказания о наших предках, о легендарном Офиусе, от которого голова молодого парня шла кругом! Меня манила эта сила. Мощь, что сокрыта в одном лишь человеке! Об этом можно только мечтать!
Ликише не ждал радужного приёма, потому был готов ко всему, но этот поток безумных откровений застал его врасплох. Старик говорил с жаром, которого его тело, казалось, уже не могло вмещать.
— Ты никогда не был Змееносцем! Ты завел многих в заблуждение! В том числе и святозаров.
—  Это была их идея, я тут не причем. Даже с регалиями сарфина, я ничто по сравнению с этим монстром!
— Регалии и доспехи не основная сила сарфина! Только Он...
— Сарфин избран богами. Он не просто человек — он вместилище их сущности, носитель их приговора. Вся Элида обязана преклоняться перед одним. Лишь перед одним. И это пленяет — без надежды на освобождение.
— Лютос, он не имеет никаких прав...
— Лютос? Этот великовозрастный обжора — единственный законнорожденный Асхаев-Данов, но, к сожалению, не маг, как и мой сын, оба от наложниц. Обе не альхидского рода, потому им никогда не суждено было стать сарфинами, а их помёт никогда не сядет на трон Мириды! В этом суть нашего мироздания! Высшие силы сами решают, кто воссядет на трон ради пристанища божественности. Ах, судьба меня наказала, лишая моих сыновей магии, а матерей моего рода — их детей. Это скорбное проклятие — хоронить младенцев альхидов, видеть, как предают крохотное тельце всепожирающему огню... А ведь всё началось с того дня, когда родился ты! Хм, последний младенец-альхид... Не странно ли это? Святозары тут же доложили, что детей нашего рода… всех постигло проклятие Ириля. Сколько слёз было пролито... Крови высокородных хватило бы, чтобы заполнить улицы города, казалось, они могут залить глухой каньон. Женщины и их дети, мужья, семьи массово гибли, добровольно шли на это, не боясь гнева Берегини, потому превалиры потребовали сохранить тебе жизнь.— Голос сарфина стал шипящим, полным старой ярости.— Изимат и его брат Сихей, Вея... пользовались моей терпимостью, добротой и любовью. В один день я узнал, что она вошла в общину поклонистов и стала избранной. Нечистый Дом Невест — жертвенник для этой длиннохвостой рептилии! Притон богомольных язычников. Но самой ужасной новостью было то, что блудница из того дома носит в себе особенное дитя.
Мне пришлось потрудиться, чтобы выманить превалира Изимата Дан вместе с нечестивой. Их жизни ничего не значили! Лукавый альхид был осведомлён о моих планах, потому отдал свою жизнь ради...своей дочери. Он стал для неё оберегом. Редкая магия — умерший становится оберегом.
Превалир Сихей Дан хотел отвоевать её, прислал целое войско под стены обители, но святозары не поддались провокациям. Они уговорили безумца отступить... ради других. Но в тот момент родилось  новая сила - сихейцы. Местные бунтари и зачинщики. Помню ту  ночь, будто это произошло вчера: как истая жуть поселилась на улицах нашего города. На глазах людей змеи норовили попасть в обитель, прогрызали толстые стены, кусали святозаров! Новости о божественном сыне тут же породили множество слухов. Люди охотно подхватили весть о пришествии законного наследника. Знаком змея были исписаны стены, стяги, лица людей надели маски змеиной морды... Тварь, которую я одинаково ненавижу и желаю... — прошептал он с ненавистью. — Он вернулся. В моём собственном доме, Змееносец!
— Но Аморф... Почему он оказался в тетраэдре?
— Аморф, — вновь молвил Сарфин, и имя это опалило тишину.
— Он был мне братом. Любимым братом. Другом, вернее которого я не знал. И точным моим отражением — ибо когда мы стояли рядом, даже боги, глядя сверху, не ведали, где один, где другой. Наши сестры, бывало, окликали меня его именем, а его — моим; и эта путаница была нашей малой радостью, нашей детской игрой. Мы росли неразлучно, словно два корня одного дерева — хоть и год разницы, но годы эти сплелись в единую нить. И теперь…
— Говорят, у сарфина Даория было пятьдесят детей. Выжило семь. Остальные… погибли.
Глаза старого сарфина, казалось, на миг оттаяли, заглядывая в память, он вспоминал былое время.
— В годы нашей юности, когда мы оба были молоды, голодны до жизни и полны той опасной решимости, что свойственна только глупцам и будущим властелинам, мы взбирались на самую высокую башню крепости Ириля — так высоко, что птицы летали ниже нас. А потом сбегали в город. Переодевались в рубище, воняющее потом и нищетой, и шли на рынок работорговцев — туда, где цепи звенят громче монет. И просили милостыню. С протянутой рукой, с опущенными глазами, с ложной дрожью в голосе наравне с санодами. А на медяки, которые нам бросали работорговцы — ибо даже они жалели убогих, — мы покупали сласти и кормили семью санодов. Я помню совсем еще юная Вея сидела на перевёрнутом корыте у чужого шатра, перебирала зерна — чёрные и белые, и напевала что-то на своем языке. Спутанные соломенные волосы закрывали пол-лица. Из-под них торчал только кончик носа — с горбинкой, острый, как наконечник стрелы. И глаза... вета яркого орихалка! Этими дешевыми конфетами мы кормили будущую сарфину Элиды.
Каждый вечер мы втроем носились по узким улочкам Ириля — вперемешку с местными сорванцами, босые, чумазые, заливисто смеющиеся. Мы дразнили дворцовых девчонок, дёргали их за волосы, воровали поцелуи из-за углов и разбегались, когда чья-нибудь мать выскакивала с помелом. Так прошло наше детство. Так нас и не вернуть.
— А дальше? — спросил Ликише, ощущая, что коульминационный момент уже близко. .
— По достижении совершеннолетия Аморф начал задавать повелителю вопросы. Вопросы, которые шли вразрез со всем, во что я верил. С моими ожиданиями от этого мира. И от него! Он знал, как заполучить этого змея. И в ту роковую ночь наш повелитель умер, а я... я не получил эту ползучую тварь. И в тот же миг возненавидел её. Но когда я узнал, кто стал сосудом для божественности... я обезумел. Совсем. —  Аллель выдохнул с такой ненавистью, что воздух в зале, казалось, сгустился. Пальцы вцепились в резные подлокотники кресла. — В ту ночь я видел его. Я заглянул в его глаза и понял — это смерть пришла за мной. И тогда меня посетила мысль. Острая, как битое стекло: а почему именно он должен восседать на троне? Змееносец. Сохранять баланс может любой из рода альхидов. Любой. Даже я.
Он замолк, и тень давнего ужаса легла на его лицо.
— Аморф не был змееносцем, — признался Ликише.
Аллель едва не опрокинул кресло, резко подавшись вперёд. Позвоночник хрустнул. Вены на лбу вздулись. Он замер в полусогнутом положении, как хищник, который чует, что дичь вот-вот ускользнёт.
— Ты... ты врёшь, — выдохнул он, но голос дрогнул.
— Змееносец... не переродился.
— Как это? — голос Аллеля сорвался на шёпот.
— А так, — Ликише поднял глаза. — У божественности свои были планы.
Ликише поднялся во весь рост — и воздух вокруг него, казалось, загустел, наполнился шёпотом чешуи и запахом грозы.
— Я — Змееносец. То имя, что он носил умер до меня, вот здесь кроется воистину тайна! Чувствую заговор старых святозаров, но те пали от твоей руки во время сражения. Но теперь, перед тобой я — Ликише Офиус Асхаев-Дан. Моим отцом не был смертный царь, не был жрец, не был демон. Моим отцом был сам Офиус — тот, кто родил миры, свернувшись в кольцо вокруг первого огня. Я зачат от него. Выношен в чреве женщины, но оплодотворён тенью. И теперь, когда я говорю — говорит он, а я говорю, Аморф не был Змееносцем! Твой брат умер ни за что. Повелителя убили впустую. А трон, за который вы грызлись, — всегда был моим. Ещё до того, как я родился.
— Я не мог иначе. Пожертвовал городом — целиком. -- признался Аллель.-- Святозары бросились в пекло, но до Аморфа живым не добрался никто. Это была колоссальная сила. И тогда я решил: если мне не стать Змееносцем, регалии сарфина по праву мои. Только мои. Я обязан нести бремя правления.
Помню, как доспехи сарфина — из обители, что стерегли столетние старцы, — вдруг исчезли. Увы, эти мудрецы годились лишь для того, чтобы мудро мыслить. В решительный миг я застал их... у стены Ириля. Мудро, не правда ли? Их смерть вышла быстрой. Я бы сказал — сладкой. В отличие от их братьев, что полегли на поле боя от тварей, которых Аморф слепил из тел местных жителей. Это было нечто… нечто тошнотворное! Перекошенные и вывернутые тела, сплошная кровавая масса плоти и костей… Картины прошлого посещают мою голову и по сей день. Не дают мне забыть.
— Таки забыл что-то?
— Нет! Не забыл. Уляма помню. Он был тогда совсем юным — часто наведывался во дворец. Помню его: щуплый, болезненный, вечно белее белого. Вее он очень нравился. Но когда пришёл час нужды, Улям возглавил таких же юнцов — и они с яростной отвагой ринулись против целого легиона тех уродцев. Храбрейшие из святозаров, едва научившись держать серп ровно, пошли на защиту Элиды! А теперь они стоят во главе ордена. Я по праву называю их героями, ибо их смелость была поистине невероятной. Им пришлось броситься в самое пекло, которое сотворил Аморф.
— Итак… мы выиграли битву. Не зная, сколько мы за неё заплатим. Оставшиеся — простые люди, маги, святозары и я — побрели искать новый кров. Мирида, жалкая деревушка на невысоком холме, приняла нас. Там было всё: золотолиственник, медовые деревья, цветы. И главное — вода, чистая, сладкая. Рай после ада. Но проклятие Ириля — оно не знает усталости. Оно пришло за нами и туда. Ровно через год. Только потом мы поняли — наш мир гибнет. Сохнут медовые леса, поля медленно умирают, а плодородные земли обращаются в мёртвые дюны. Мы сбежали от одного ада… чтобы построить другой. И теперь я смотрю на тебя и вижу в тебе ту же жажду, что была в нас с Аморфом… ту же силу… и, возможно, ту же погибель.
— Но как Аморф оказался в камне? — Голос Ликише прозвучал приглушенно, но в нем дрожала жажда понять эту последнюю, решающую часть истории.
Старый сарфин издал звук, похожий на сухой треск.
— Аморф поднял руку на отца. На Даория. Чтобы вырвать последнее заклинание из Триптиха — «Эхо». Он думал, что сможет им управлять. Не смог. И теперь медовые леса сохнут, земли становятся дюнами. Мир гибнет из-за одного альхида, который не пережил своей амбиции. Вот вам причина. Всё остальное — пустые слова.
Сарфин закатил глаза. На миг показалось, что он снова там — в пекле, где рушились миры.
— Ты его спас. Я прав?
— Да. Спас. Потому что не мог иначе.
— Тогда ответь: если импульс сотворили вы двое, и Эхо двух звёзд до сих пор пожирает наш мир… почему вы не оборвёте его? Почему не закроете эту рану? Не молчи, отвечай же!
— Мы…мы пытались, но... Ни я, ни святозары, ни другие великие мужи Элиды -- никто  не знает как. Никто не ведает, что сотворил Аморф!
-- Лжешь!
-- Я говорю правду!
-- Не верю!
Тишина. И по щеке старика скатилась слеза. Одна. Она проложила светлую дорожку на тёмной, высохшей коже — как трещина на древней глиняной табличке.
-- С Эхом  и ты не можешь справиться! Верно?
-- Я делаю что в моих силах, но все очень сложно. В скалах Ириля до сих пор находят мёртвые тела ирильцев, утопленные в зелёном стекле — «спящие». Женщины, мужчины, старики, дети — неважно! Безжизненные тела, словно застывшие в стеклянном плену…
— И?...
Ликише замолк, а потом прошептал с леденящим душу смешком:
-- Аморфа в скалах нет, значит ты его запечатал!
— Необычайно догадливый! -- засмеялся повелитель так, будто с секунду назад на его лице не было никакой боли.-- Когда я увидел его… Вот это, что называется лицом было запечённым, как овощ в огне, но он был ещё жив. Тогда мне по настоящему стало больно, будто это мое лицо сварилось в кашу. — Вдруг его голос сорвался в истерический шёпот, полный паранойи. — Но уже как десять лет назад камень пропал! А я стал ощущать опасность… Его дыхание в затылок так и жжёт, как тот проклятый луч! Я, наверное, схожу с ума, когда чувствую его присутствие? Он был с тобой все эти годы? Скажи честно, он здесь? С тобой?! Я вижу его тяжёлый отпечаток на тебе! Ты излучаешь его силу! Аморф решил мне отомстить! Через тебя!
Сарфин вцепился взглядом в Ликише, его глаза расширились до предела, а после, за секунду правитель изменился в лице. Его черты, только что отмеченные печалью и безумием, исказились чистой, нечеловеческой яростью. Он резко вскочил на ноги, с грохотом раскидывая в стороны тяжелую тяжелую мебель, словно она была из перьев. Казалось, его иссохшее тело обрело невиданную мощь. Он взлетел вверх и с невероятной, хищной жадностью бросился на корсея, растопырив в стороны худые, костлявые пальцы с длинными, острыми как бритва ногтями.
Ликише едва успел отскочить назад, но когти старого сарфина впились в его плюс, с лёгким шелковым треском изодрав грубую ткань, пустив первую кровь по коже.
— Знаешь, зачем он создал эхо?! — просипел Аллель.
К счастью, рефлекс отточенные годами и тренировок, сработали быстрее мысли. Корсей инстинктивно щёлкнул пальцами, выкрикивая гортанное заклятие замедления. Воздух вокруг сарфина сгустился, стал вязким, как мёд. Аллель повис в прыжке прямо над головой Ликише, его движение растянулось до мучительной, почти остановившейся немоты. В этом неестественном замирании его тело казалось ещё более чудовищным. Сухое, с выпирающими костями, оно напоминало гигантского, хищного насекомого, застывшего в момент атаки — с длинными, отощавшими лапками вместо рук и ног, с десятком мелких, острых жал вместо пальцев. Ликише содрогнулся от отвращения и ужаса. Он не планировал биться с правителем, да и Аморф предупреждал его — святозары примчатся по первому же зову сарфина.
И он был прав.
Заклятие, купленное у бродячего колдуна за немалое золото, не было рассчитано на такую мощь. Спустя пару секунд пространство вокруг Аллеля дрогнуло, затрещало, как тонкий лёд. Стеклянная пелена заклятья разбилась на тысячи острых осколков, которые, повинуясь воле сарфина, не упали на пол, а обернулись вокруг Ликише, впиваясь в кожу и одежду, сковывая движения. Безумное желание обладать змеем всецело изменило правителя, вывернув его сущность наизнанку. Из его боков, с хрустом костей и надрывом ткани, выросли ещё две пары костлявых, серых рук. Теперь он стал похож на гигантского шестилапого таракана, движущегося с противоестественной, пугающей скоростью.
Он то прыгал из угла в угол, отталкиваясь всеми конечностями, то стремительно полз по стенам библиотеки, взбираясь на второй этаж под самым потолком, чтобы тут же атаковать корсея книгами. Ликише едва успевал увертываться от летящих в него тяжёлых фолиантов. Он отбивался от целой серии учебников Бидонье — «Основы сочинения драматургов», и скучных трактатов по скоритам — науке о подземных насекомых. Пригнувшись, он укрылся за шаткой стопкой книг и неожиданно нанёс ответный удар — сферический импульс сжатого воздуха, сорвавший Аллеля с лестницы. Старик с грохотом рухнул на пол.
Используя свободную секунду, Ликише быстро сосредоточился на защите. На скорую руку он сочинил заклинание-барьер, способное оградить его от безумца. Но тронутый умом старик снова попытался добраться до Ликише, приготовившись к новому прыжку.
Внезапно все книги, свитки, пожелтевшие листки в библиотеке сорвались с полок и взвились в воздух. Они закрутились в безумный, ревущий вихрь вокруг нападавшего, а затем собрались в гигантскую, пульсирующую спираль, приняв едва уловимый, но чудовищный образ огромной змеи. Бумажная чешуя зашелестела, слепые глаза из корешков уставились на сарфина, и змей из знаний и памяти приготовился к удару.
— Ты хотел змея? Так получи его! — воскликнул Ликише, запуская череду тяжелых фолиантов прямо в правителя.
Книги, словно послушные снаряды, полетели в Аллеля, сбивая его с ног и заваливая грудой бумаги и кожи. Но старик, словно одержимый, пробился сквозь эту груду, выполз на коленях и простёр к внуку дрожащие руки.
— Стой! Стой! — его голос был поломанным, умоляющим.
— Угомонился? — сквозь зубы прошипел Ликише, тяжело дыша, жадно глотая воздух. — Этого ты хотел? Змея? Всё из-за змея? Ты отказался от меня из-за него? Выбросил родного внука за ворота из-за змея?! Редкие нападения на Ириль — тоже из-за змея? Людей довёл до мора, пролил реки крови альхидов! Уничтожил Дом Невест! Нет, ты больше не сарфин. Ты даже не альхид.
— Мне необходимо было действовать! — закричал старик, и в его глазах мелькнуло оправдание. — Иначе Змееносцем стал бы Аморф!
— Аморф не был Змееносцем! Ты знал об этом! Но тебе было мало! Ты всё равно разрушил Ириль, и теперь в твоём грехе тонет Мирида! Никто из вас не стал Змееносцем! Никто! Это была моя судьба! А что было предназначено тебе? Может, быть сохранить единственного брата от безумия? Может змей и выбрал бы кого-то из вас, но в ваших сердцах была только чернь. Ему нет места рядом с жадностью, гордыней и жестокостью!
— Но ты обязан мне жизнью! — внезапно выдохнул Аллель, и в его голосе зазвучала тёмная, удушающая благодарность. — Если бы не я, ты бы принял судьбу той распутницы, что тебя породила! Я спас тебя, заперев обречённую в самые в темное подземелье дворца, упиваясь её проклятиями в мою сторону! То же самое я хотел повторить с тобой, когда ты получил этого червя! Однако я твой милостивец — дважды даровал тебе жизнь! Ты обязан мне!
«Я спас тебя, заперев обречённую в самые тёмные чертоги дворца, упиваясь её...»
Слова эхом прокатились по библиотеке, будто сами стены, повторили их оглушительным ревом. Это как крик всех жертв Аллеля, всех загубленных душ, всех проклятий, что витали в этих стенах. Воздух стал густым и удушающим, тяжелым от признания, которое переворачивало всё с ног на голову. Ликише почувствовал, как земля уходит из-под ног, не от магии, а от осознания чудовищной правды. Не думая больше ни о чём, кроме как о бегстве из библиотеки, он резко развернулся и бросился прочь из библиотеки, оставляя за спиной обезумевшего правителя. Опасаясь натворить непоправимое — свернуть тощую шею, на которой болталась безрассудная голова правителя, — Ликише едва помнил, как вышел на свежий воздух, а в голове все еще крутились слова повелителя. Ему, как никогда, захотелось отомстить всем за свои обиды. Спалить дотла всё, что его окружало. Как никогда, ему захотелось повторить историю Аморфа — сделать так, чтобы весь мир познал горечь его сердца.
— Этого не может быть! — голос сорвался на хрип. — Это ложь! Злокозненное враньё, чтобы снова избавиться от «второго»! За такое кощунство святозары должны были казнить правителя! Вынести на суд! Но что случилось на самом деле?.. Никому не было дела до одинокой женщины в тёмных чертогах дворца. Никому.— Он замолчал. Сглотнул. И закончил уже почти шёпотом, глядя в пустоту: — Значит… я незаконнорожденный. Я не корсей. Я — ничто! Проклинаю эту семью. Проклинаю эту кровь! Чтоб она вытекла из меня вся — до капли.
Ликише бродил по золотому парку, не чувствуя ни Эрра, ни аромата цветов. Он испытывал нещадные муки от собственных мыслей. Они, словно тени прошлого, рвали его изведённую душу на части.
Теперь-то всё стало более чем ясно! Почему его с такой брезгливостью оттолкнули от себя, причисляя к порождению тьмы, нанося кровавые полосы хлыстом. Бедный парень всегда считал, что причина в старшем брате Лютосе… но, как оказалось, тайна его рождения была сокрыта в тех самых тёмном подземелье, о которых он даже не подозревал.
«Незаконнорожденный».
Слово жгло изнутри, как раскалённое железо. Калейдоскоп видений — женщины, сидящей на сыром полу в ржавых цепях, — сводил с ума. Казалось, каждая клетка его тела кричала, требовала отмщения. Корсей резким, почти яростным движением стащил с себя разорванный плюс, швырнув его на землю, обнажил грудь, иссечённую кровавыми полосами от когтей правителя.
— Ликише, мальчик мой! — послышался сзади тревожный, знакомый голос святозара. — Что с тобой?! Что случилось?!
Но парень не обернулся. Его плечи напряглись, а голова склонилась неестественным образом. Когда он заговорил, его голос был чужим — низким, с хриплой, змеиной шипящей нотой, словно из его горла вырывалась не человеческая речь, а ядовитое предупреждение.
— У-би-рай-те-есь… все… вон! — слова выходили прерывисто, с противным свистом. Его челюсть двигалась странно, а изо рта на мгновение мелькнул раздвоенный язык, бледный и быстрый, как молния. — Не… по-од-хо-ди… ко мне!
Он повернулся к святозару. Медленно. Не по-человечески.
Глаза — всегда чёрные, как сама тьма — теперь стали другими. Вертикальные зрачки. Полые. Блестящие. Золотая радужка горела изнутри. В них не было Ликише. Там сидело нечто гораздо страшнее.
Воздух зашипел. Запах серы ударил в ноздри — едкий, удушающий.
— Ликише... — голос Уляма сорвался. — Мальчик... кто с тобой это?
Ответом была тишина. И чешуя, выползающая из-под кожи. Татуировки ожили. Иероглифы поползли по телу, переставляя буквы, складываясь в слова, которых никто не должен был слышать. Улям прикрыл лицо, но не ушёл. Он стоял, дрожа от увиденного, и шептал: «Очнись».
— Шс-с-с-с-с-с-шс-с-с-шс-с-с! Я слышу её голос! Она зовёт на помощь! — среди шипящих, змеиных звуков прорвался человеческий, полный отчаяния голос Ликише.
Парня бросало во все стороны, будто невидимая сила играла с ним, как с тряпичной куклой. Он бился о землю, содрогался, пытаясь вырваться из невидимых тисков.
— Тёмные подземелье дворца… Она зовёт на помощь! Шс-шс-шс-с-с!
Вдалеке ещё продолжался праздник, звучала музыка и смех, но здесь, на этом укромном краю парка, царила могильная тишина. У выложенной кирпичом тропинки росли белоснежные, почти светящиеся цветы. Где-то вдалеке журчала вода фонтана. Воздух был напоён сладким ароматом молодых медовых деревьев, прославивших Мириду своими пряными яблоками. Это место казалось созданным для тихого счастья, но теперь полное безмолвие вокруг пророчило лишь беду. Казалось, сама природа затаила дыхание в предвкушении ужаса.
— Шс-с-с-шс-с-с-с-с-с-с-с… Я слышу её. — Ликише замер, прислушиваясь к голосу, слышимому лишь ему. Его лицо исказилось от муки. — Прекрати кричать! Немедленно закройся! Почему она так кричит?!
— Ликише, кто кричит? Кто это?! — настойчиво, почти умоляюще, повторял Улям, стараясь пробиться сквозь завесу безумия. — Назови её имя! Дай мне её имя! Имя!
Но Ликише уже не мог терпеть эти пытки. Он не мог вынести эти душераздирающие крики о помощи, которые разрывали его изнутри. Он не понимал, откуда исходит этот дикий, нечеловеческий рёв, но в самой глубине души он знал — это кричала его мать. Он слышал её первый плач, когда он был младенцем, а теперь — этот полный ужаса и боли голос.
Он старался заглушить нестерпимый крик, зажимая уши так сильно, что под ногтями выступила кровь, но всё было безрезультатно. Голоса становились только громче, настойчивее, пронзительнее. Но внезапно его силы иссякли. Он рухнул перед святозаром на колени, его тело содрогалось от рыданий.
— Улям, помоги ей! — воскликнул он, его голос сорвался в надрывном шепоте, полном немыслимой муки. Он схватил святозара за плащ, умоляюще глядя на него залитыми слезами глазами. — Помогите ей! Умоляю!
— Кому? Кому нужна помощь? — голос Уляма дрожал, едва вынося происходящее. Его руки, сильные и привыкшие к старым книгам, бумаге и чернилами, теперь с трудом удерживали бьющегося в истерике Ликише. — Кто она? Имя! Назови мне имя!
Но ответа так и не последовало. Нечто другое заставило старого святозара застыть от ужаса. Внезапно всё перед глазами поплыло, закрутилось. Густой, сизый туман, пахнущий озоном и прелыми камнями, сгустился вокруг, заволакивая обоих в леденящую, абсолютно чёрную бездну. Из этой кромешной тьмы, словно из глубины колодца, доносился тот самый женский голос, терзающий корсея. Улям готов был поклясться, что этот голос был ему знаком. Он слышал его… но где? И, главное, когда?
Внезапно густой туман расступился, словно разорванный занавес, являя ужасающую картину.
Сырая, промозглая камера. Воздух густой от запаха плесени, мочи и отчаяния. На гнилом полу, в ржавых цепях, сидела юная девушка. Ей вряд ли было больше семнадцати. Её одежда превратилась в лохмотья, сквозь которые проступали синяки и ссадины. Её лицо, бледное и исхудавшее, было искажено гримасой немого ужаса, а бездонные глаза, полные слёз, смотрели в никуда, но её губы беззвучно шептали одно и то же, снова и снова, мольбу, которая так и не была услышана:
«Помогите… Ради всего святого… помогите…»
Улям замер. Ледяная волна узнавания прокатилась по его спине. Он видел её. Много лет назад. Мельком, в толпе придворных, или в свите какой-нибудь знатной дамы… Это было так давно. Но он помнил этот взгляд — полный жизни и надежды, который теперь был уничтожен. Он вспомнил, как ее вели за руки через коридоры как преступницу. Закованную в тяжедые цепи... И с животом!
И в этот миг он всё понял. Понял цену власти сарфина. Понял источник ярости Ликише. И понял, что тишина дворца хранила в себе такой ужас, перед которым меркли даже битвы с нечистью.
Кровь засохла на некогда безупречном соттане, превратив священный герб в пародию — шестиконечная звезда с лучами-мечами теперь походила на рану. Эти символы должны были вести воинов света... но привели её сюда.  Девушка дёрнулась, и жемчужное ожерелье на запястье брызнуло бледным светом — последний намёк на её принадлежность к ордену. Кулон-люпин качнулся, будто пытаясь вырасти сквозь железо... но магия цепей была сильнее. Они впивались в плоть, оставляя синие узоры, словно руки уже начали разлагаться. Тьма шевельнулась. Сначала огонёк. Один. Как уголь, выпавший из адского камина, а потом — тень, шире и чернее самой ночи.
Коссей Гадесис.
 Его ухмылка расползалась по лицу, будто трещина по стеклу. Каждый стон девушки, каждый её вздох казались ему музыкой."А ведь твои святозары думали, что спасут тебя..." — он прошествовал сквозь оцепеневших стражников, его плащ волочился по полу, как шкура содранного зверя. Пальцы с перстнями вцепились в прутья клетки.— Это я могу спасти тебя. Только я!"
— Не приходи ко мне! — воскликнула узница, пытаясь укрыться от безжалостного тирана. — Прочь отсюда! Уйходи! Прочь отсюда!
Гадесис прижался к прутьям клетки будто хотел спролезть через них.
— Ты лжешь себе, милая. Я помню, как твои пальцы впивались в мои плечи... как ты шептала 'Гадесис! Гадесис!' не той молитвой, что научили тебя святозары, а сладострастным стоном...— Девушка плюнула. Слюна с кровью брызнула на его расшитый золотой нитью тунику — Твой отец сдохнет в канаве, как предатель! А ты... ты будешь жить! Знай же женщина как мучается последняя надежда на... Я предлагал тебе трон! Будь же ты моей женой и твой род процветал бы еще тысячу лет! Но ты выбрала этот... герб на позорной тряпке.
Резким, почти звериным движением Гадесис просунул руку между прутьями — костяшки хрустнули, сдирая кожу о холодное железо. Он хотел ухватиться за узницу, вцепиться ей в плечо, но пальцы вместо этого нашли цепь на её шее. Гадесис рванул — бездумно, яростно. И кулон-люпин, тонкий, как лепесток, разлетелся. Осколки ещё сверкали в воздухе, падая на каменный пол звонкой ледяной крошкой, когда девушка увидела. Увидела, как распадается на части единственное, что связывало её с прошлым. Глаза её расширились, губы дрогнули — и из горла вырвался не крик даже, а всхлип, какой бывает только у того, кто потерял всё за одно мгновение. Она разрыдалась. Не сдерживаясь, не стыдясь своей слабости перед лицом палача. Слёзы хлынули по щекам, смешиваясь с пылью и кровью на разбитых скулах.
— Это… это последний подарок моей матери, — выдохнула она сквозь рыдания, и голос её сломался. — Это такая у тебя любовь? Ломать вещи, судьбы, жизни! Грязно взять беременную женщину? Запереть её вот здесь и обречь на мучения?!
— Ты лжешь! Ты не могла быть... Ты понесла от меня! Я отец этого малыша!
— Ты чудовище!
.— Умоляй, прошу. Здесь и сейчас! И я остановлю эти мучения, остановлю казнь твоих близких и все будет хорошо! Как раньше, когда я тебя увидел, ты сияла девственной чистотой.
Но девушка лишь прошептала: — Падальщик...Губитель душь! Этому никогда не бывать!
— Но почему?
— Потому что ты убийца! Ты не видишь, но моему взору открыты все тайны, даже те, о которых никто не знает! Ты убивал. На тебе загубленые души!
Темница содрогалась от их слов, будто стены впитывали яд каждого слова.
— Я должен был сохранить тайну о тебе, ведь ты высокородная и  носила в себе дитя, как простая мирянка! От кого этот блуд? Где твой священный Офиус, когда твоё чрево распухало от греха? Язычники! Вы все язычники! Благо мы вовремя остановили эту ересь, но и этого мне хватило...
— Как видишь, опоздали! Мы провели ритуал и все свершилось!
Девушка вдруг улыбнулась кровавой улыбкой.
— Ты сделала свой выбор, а я свой. Теперь это дитя будет расти во вдорце, как корсей Мириды.
— Ребёнок не твой! Ты сделал это ради власти! Ты осквернил моё тело, но зачать так и не смог! Это не твоё дитя, а Его.
Тишина. Гадесис отпрянул, будто его ударили кинжалом.
— Врёшь...это ребенок мой и...
— Этот дитя вырастит и станет бичом твоего мира! Ты поплатишься за свои грехи!
— Открыть клеть! — голос коссея резанул тишину, как нож.
Щелчок. Замок хрустнул. Клетчатая дверь медленно, со стоном, открылась. Гадесис не ждал ни секунды. Он влетел внутрь — резко, нечеловечески быстро. Его рука уже тянулась к горлу девушки. Схватил. Пальцы вжались в нежную кожу, готовые сломать, задушить, вырвать жизнь. Как защита на её шее, прямо под его хваткой, начали проступать странные узоры. Чешуйчатые, словно у рептилии. Они росли на глазах, складываясь в причудливую вязь — не татуировку, не шрам. Что-то гораздо древнее.
Знак Офиуса.
Гадесис не разжал пальцев. Но и не сжал их сильнее. Он замер, глядя на чешую.
— Прикоснись ещё раз — и твоя душа сгорит ещё до смерти..., — сквозь боль прошептала она.
Гадесис с неким наслаждением обвел её фигуру взглядом, словно  каждое сопротивление, слово и даже голос капало ядом сладострастия. Он протянул руку, коснулся её запястья, стирая грязные белила, обнажая живую кожу под ними — будто сдирал с ее покрова лож.
— Мне нравится, когда мы сплетаемся в едином порыве — и тогда я вижу в тебе его, Офиуса, такого жалкого, такого слепого, такого бессильного, что он не способен защитить даже ту, кто носит его кровь, и мне, честно, это льстит до боли в зубах, посмотри на себя, тебе приходится выть и царапаться самой, ты ушла в орден, обелила себя, выскребла из души всё живое и ходишь теперь как живой труп, но разве мёртвые стонут так сладко, так по-звериному, пойми, дорогая, кроме меня тебя не спасёт никто, испорченная невинность — это клеймо, никто не возьмёт такое сокровище, где твоя Берегиня, где твой Офиус, они видят, они знают — и молчат, а ты моя искусительница, ненавижу тебя столько же, сколько и боготворю, и мы станем парой проклятых, королём и королевой всех грешников, разве это не прекрасно — соглашайся, молю… — его губы уже касались её уха, дышали прямо в кровь, — твой новый храм — мои объятия, твоя новая молитва — мой стон, а твой единственный бог отныне я.
— Ты не понял, да? Бывает так, что не всё происходящее зависит от тебя. Ты стоишь передо мной — чистый, в золоте, будто божок на алтаре. Но даже твоё сияние не заставит меня стать твоей избранницей для грязных дел. Я сама выбрала. Связала свою судьбу с судьбоносным. И моя душа — посмотри на меня — не запятнана грехом. Ни единой чёрной капли. А твоя… пусть твою душу унесёт колесница Безликой богини в никуда. А моя найдёт утешение в Синих Водах. Там, где ты никогда не будешь.
Слова узницы по-настоящему пугали Гадеса. Попасть в упряжку после смерти и нести на себе колесницу Безликой — удел истинных грешников. Пополнить ряд среди воров и убийц, обманщиков и врунов, которых погоняют ударами тысячи плетей, — самое страшное проклятие и страх любого, кто усомниться в справедливости богов. Гадес впился пальцами в хрупкое личико девушки, его судорожная ухмылка обнажила зубы, будто клыки загнанного зверя.
— Любовь моя, сегодня ты тронула мое сердце дважды, — шипел он. —  Сводишь меня сума. С каждым разом твои речи все опаснее и опаснее. Я не могу ждать больше! Соглашайся, тогда виссон, ванны с лепестками, даже... твоих сестёр -- все верну и даже больше! Твои сестры ведь тоже тоскуют по тебе, правда?
Его голос дрогнул на лживой ноте от чего она подняла на него глаза...Потускневшие от страданий, вдруг вспыхнули знакомым ему холодным огнём.
— Ты ошибся дважды, сёстры Данов не плачут. Они затачивают когти и ждут.— одним резким движением она вырвала лицо из его хватки, так что его пальцы скользнули по её скуле, не удержавшись. — Предавший кровь — своей кровью и сгинет. Ни боги, ни цепи, ни золото тебя не спасут.
— Ах, ты...— обозлился коссей, он с яростью схватил девушку за руки...— Ты поплатишься за эти  слова! Так, что принесешь мне еще одного ребенка!
Этого хватило, чтобы оба очевидца видения вняли суть увиденного. Калейдоскоп прошлого резко исчез, и перед глазами снова расстелился парк с дурманящим запахом мёда и пряностей, сменив удушливую сырость темницы.
Улям стоял, ошеломлённый, пытаясь перевести дух. Его ум лихорадочно работал. «Эта девушка! Я её помню! Это же пропавшая девушка из Дома Невест! Она из рода альхидского! И что она имела в виду, когда говорила о... беременности? Если предположить... Тогда выходит, Ликише не сын Фрийи Диодон? Тогда это может значить, что Ликише — Змееносец после обряда? Он божественное дитя! Однако, был ли второй ребенок?»
Мысли неслись вихрем, и Улям, как никогда, чувствовал, что близок к истине. Он обернулся к Ликише, в глазах которого всё ещё бушевала буря из боли, гнева и шока от увиденного. Он хотел задать пару… нет, много вопросов. «Во-первых, почему он никогда не говорил мне о своей способности видеть прошлое? Святозар не исключил, что его друг — медиум и разговаривает с мёртвыми! Ликише может призвать душу как свидетеля на суд! Если это так, то он... он единственный, кто остался в живых из рода Данов. Последний маг, способный призвать мёртвую душу из того света и потребовать ответ».
Мысль была одновременно пугающей и всесильной. «Бедняг-медиумов давно никто не видел. Да и мало кто решался об этом говорить, боясь неминуемой расправы даже среди своих, из-за страха перед разоблачением. А это значит...». Улям посмотрел на Ликише с новым чувством — не только с жалостью, но и с трепетным уважением. «...что, став свидетелем самой ужасной тайны Мириды, Ликише обрёл не просто право на месть. Он обрёл право на справедливый суд! Святозары были обязаны...»
Глава 10
Видение пришло незваным — ворвалось в сознание Ликише, как удар кинжала меж рёбер. Таинственная девушка с чешуйчатыми узорами на шее. Гадесис, тянущий к ней руки сквозь прутья клетки. Их голоса, переплетённые ненавистью и страстью. А потом — осколки купола, слёзы, и шёпот: «Предавший кровь — своей кровью сгинет».
Ликише понял, кто это мог быть, потому вынести ужас тайны уже не мог. Сначала просто свело спину — резко, до хруста. Он упал на четвереньки, ощутив, как позвонки начинают удлиняться, ломаться и складываться заново. Пальцы рук свело судорогой — ногти почернели, вытянулись в кривые когти, меж ними натянулись тонкие перепонки. Рот наполнился металлическим вкусом: клыки выталкивали человеческие зубы, вырастая в два, в три ряда. Кожа лопнула на плечах — из-под неё хлынула не кровь, а густая сизая слизь, и в этой слизи уже шевелились новые, змеиные чешуи. Они росли на глазах, заползая на шею, на спину, на лицо. Ликише закричал, но из горла вырвалось нечто среднее между рыком и шипением — гортань перестраивалась, становясь длинной, гибкой, способной глотать добычу целиком.
Он катался по золотистой траве, ломая кости и сращивая их в новый, чудовищный каркас. Человеческие ноги срослись в один мускулистый хвост — его длина уже достигала трёх метров и всё росла. Ребра раздвинулись, освобождая место для второго, третьего сердца. Глаза заволокло мутной плёнкой, а потом плёнка лопнула — и зрачки стали вертикальными, жёлтыми, как расплавленная сера. Последним трансформировался разум. Ликише — то, что осталось от человека — почувствовал, как сознание разрывается надвое: одна часть, маленькая, испуганная, ещё помнила имя; другая, огромная и древняя, помнила только голод и силу. Титанический змей-маг развернул кольца своего тела — чешуя засверкала в темноте, словно влажный обсидиан. Из пасти потянулся сизый дым, и в этом дыму мерцали обрывки видения: девушка, Гадесис, разбитый кулон.
Ликише не знал, что это значит, но змей знал: нужно ползти туда где праздник.
Глава 11
Алая полоса на горизонте, словно кровавый шрам, рассекала тьму. Эрр, холодное синее светило, медленно поднимался, отбрасывая призрачные тени на улицы города. Наступало время Иивлика — период, когда границы между мирами истончались, а древние пророчества становились опасной реальностью. Дворец сарфина, прежде служивший тронным залом, венчал верхнюю террасу исполинской платформы из тесаного камня. Когда-то сквозь его стройные колонны с капителями в виде застывших, оскаленных саблезубых тигров, глядящих на четыре стороны света, — преломлялся свет, проходя сквозь хрустальные призмы, подвешенные в ложных окнах: правитель словно парил над облаками, озаренный цветным сиянием. Теперь же зал напоминал запертую гробницу. Левая часть дворца, где некогда на антресолях среди резных рельефов обитал Ликише, была запечатана наглухо — словно древний склеп, куда не проникает даже отсвет пылающих жертвенников. Слуги передвигались по коридорам, как призраки, шепотом передавая приказы и боязливо озираясь. Святозары в своих белых соттанах стояли на каждом углу, их глаза, лишенные милосердия, выискивали малейший признак неповиновения. Но настоящий ужас царил на улицах. Городская дружина, набранная из бывших преступников — воров, убийц и падших магов — теперь "охраняла порядок". Они рыскали по домам, вытаскивали людей на улицы, требуя молчания о том, что видели или слышали. "Ни слова о корсее-маге!" — их клич эхом разносился по переулкам. "Мирида больше не верит в эти сказки!" — кричали оборотни- перевертыши, срывая с домов старые обереги, но в темноте, там, куда не доходили факелы стражников, шептались другие слова: "Он вернулся..." "Ликише идет... И принесет с собой рассвет..."
Даманиада Орития и ферсир Даман шли в немом сопровождении с коссеей. За ними, едва касаясь пола, скользила Хиона — бледная, как зимнее утро, с инеем на ресницах. Тишина стояла такая густая, что даже масляные чаши в стенных нишах, казалось, горели беззвучно. Галерея тянулась колоннадой к северным покоям гостей. Сюда не проникали ни Эрр, ни тем более Элл — только базальтовая тьма, только холод резного камня и тишина.  У входа, по обе стороны дверного проёма, застыли два саблезубых тигра, высеченные из чёрного гранита. Их клыки — длиной с царский локоть — скрещивались над головой входящего, словно каменные клешни. Высокий, как копье, стоял превратник, его лицо изчерчено шрамами от цепей, кнутов и забытых войн. Когда-то его звали Гором. Много-много лет он честно служил своему повелителю. И сейчас, будто прочитав мысли короля, сделал всё как надо.
Дверь с грохотом закрылась.
Пальцы Оритии сжались в кулаки. Губы побелели от сдерживаемой ярости. Она стояла перед закрытой дверью и едва могла вынести этот позор.
— "Как... смеет эти северные су...?" — прошипела она про себя, ощущая, как горячая волна унижения поднимается к щекам.— "Пусть их боги сожрут их гордость!" — прошипела она, уже строя планы в голове.
За спиной перешептывалась её свита — боязливо, как мыши у ног спящего льва, смотрели на закрытые двери, что вели в ледяную укрытие бореев.
Несмотря на пышные миридийские ковры и дымящиеся жаровни с ладаном, Даман молча снял с плеч меховой плащ и бросил его на мозаичный пол. Жест, полный презрения к гостеприимству. Орития же стояла у узкого резного окна, прорезанного в толще каменной стены. Её пальцы впились в подоконник из полированного алебастра. Хиона замерла у её плеча, не дыша — иней на её щеке не таял даже от жара жаровен. Она всматривалась в ночь вместе с королевой, будто видела там… что-то.
Фрийя все еще стояла у закрытых дверей, выдумывала план мести варварке, однако внезапно коварные мысли госпожи перебила одна из малозаметных служанок. Девушка принесла новость от чего Фрийя тут же воспрянула духом, сбросив весь негатив, и привычное боевое настроение снова вернулось к женщине. Она резко обернулась назад и скорым шагом пустилась по темному коридору, громко стуча каблучками.
На этот раз Фрийя была предельно осторожной. Оглядываясь по сторонам, она скрылась за пролетной лестницей для прислуги. Выйдя в прачечную, женщина убедилась в своей безопасности и двинулась вперед. При виде госпожи прачек тут же и след простыл. Сырое помещение, где все кругом кипело и стиралось где куча входов и выходов, но сама госпожа направлялась в сторону свободного угла где ее ждал особый гость. Оставив молоденьких служанок позади себя, она резво махнула к незнакомцу. Скрытый от посторонних глаз тайный визитер, видимо, имел какую-то новость для правительницы. Он медленно вышел из тени, пытаясь утаить недоброе лицо под широкими полями старой шляпы, неторопливо достал из своего кожаного мешочка небольшой сверток, с опаской оглядываясь по сторонам, а затем поспешно вернулся в тень.
— Чем это воняет? — недовольно спросила Фрийя, принимая посылку из рук таинственного гостя.
— Я не знаю, что это может быть, но оно очень скользкое и очень жирное. Местами имеет неприятный запах,- предупредил Фрийю визитер, а после его тон чуть снизился до сладкого баритона.- Аккуратно, можете испачкать свои белые ручки.
Голос незнакомца ничуть не испугал женщину, скорее наоборот, согревал ее, тешил душу после перенесенного ужаса. Фрийя со всей осторожностью приняла свёрток из рук визитёра. Уставшая, совсем обессиленная она едва нашла в себе силы удержать в руках нелегкий груз в тряпке. Как заметила Фри, это был металл, осталось только снять зловонную рвань и узнать, что же это такое. Ее руки стали заметно дрожать. Возможно, причиной был страх или та картина что выходила из ее головы. Огромная голодная раскрытая пасть неслась в их сторону, неслась чтобы уничтожить все что она строит для своего сына.
При слабом освещении в руках блеснул металл. Гладкая на ощупь железная дудка с маленькой рукоятью потрясало. Что за штуку держала она в руках, женщина никак не могла разгадать. На вид такая маленькая механическая конструкция, несмотря на свою массу, не предвещала ничего дурного, а наоборот, вдохновляла необыкновенностью. Фрийe она показалась даже восхитительной в своем уникальном виде. Она долго всматривалась в сложность технологии непонятного предмета, но ничего так в голову не пришло. Она понимала, что здесь ей одной не справиться. Скорее всего ее непутевый супруг мог бы что-то предположить, хотя особых надежд она на него не возлагала (после последней с ним беседы).
Не скрывая отвратительного настроения, госпожа Мириды не особо желала долго задерживаться в этом убогом для нее месте, но ее тайный гость не спешил уходить:
 — Что-то еще? — произнесла она, ощущая, как ее лицо наливалось влюблённым румянцем, она сдерживала себя, чтобы не броситься в объятия единственного, кому она дорога. Незнакомец, его плащ пропахший дымом и тревогой, приник к стене, словно тень, принесшая дурные вести. Его слова падали, как искры на сухую траву:
 — Они везде. Сихейцы. Их тела расписаны знаками змеи, их голоса рвут глотки. Они кричат, что видели пламя, нисходящее с небес — знак возвращении истинного сарфина. Они заполонили улицы, эти безумные пророки в прозрачных змеиных шкурax. Их тела, испещрённые священными рубцами, блестели от масла и пота. Они видели— клялись, что видели! Как с небес упало пламя в форме короны, и растолковали это знамение по-своему. За каждое слово, обращённое к богам, теперь берут орихалком, — прошептал незнакомец. — Капли воды из священного источника продают за мешки зерна. Скоро на велиого лютоса будут молиться только стены да крысы. Ваша светлость, спасайте себя, умоляю, бегите отсюда... город более не ваш.
Фрийя почувствовала, как холодная змея страха проползла по её спине.
— Как лихо они подхватили! Главное, во время! Словно все подстроено!
Незнакомец резко снял с головы шляпу, оголяя не по годам поседевшие длинные грязные копны волос: —Что будем делать, госпожа?
— Это простые миряне! Что они могут? – фыркнула Фрийя.— Они все заняты своим делом — радуются тому, что у них есть. Что еще нужно
— Как беспечно! Извечный закон дилетантства. — Тяжело вздохнул собеседник глядя на госпожу; незнакомец явно был огорчен услышанному.— Нельзя смотреть сквозь врага.
—Ты думаешь, я слепа?!— её смех был резким, как удар хлыста. — Я вижу его каждый день за своим столом, в своей постели... в тени моего мужа! Этот...гад заполз в самое сердце Мириды, и теперь его шепотом повторяют на улицах, как молитву! Десять лет...— её губы искривились в оскале. —...десять лет я чувствую его. В каждом дуновении ветра, в каждом взгляде слуг. Он не просто ждёт, он будто наслаждается. Видит, как я считаю шаги до его прихода! А эти черни... эти сихейцы... Они радуются, будто уже видят его корону! Но они не знают... не знают, что он сожрёт их первым! Ну?! Где твои мудрые слова, верный пёс?! Ты же любишь давать советы!
Гость стоял неподвижно, словно тень, отброшенная трепещущим светом факелов. Его глаза холодные, аналитические, изучали каждое изменение на лице Фрийи, словно он читал книгу, написанную на забытом языке. Сначала — насмешливая отстраненность, будто всё происходящее было не более чем дурным сном, который вот-вот рассеется, после искра раздражения, мелькнувшая в сужении зрачков и наконец и язвительная гримаса, исказившая её черты, обнажившая белые зубы. Он любил эти мгновения. Любил, как её холодная маска трескалась, как лёд под ногами, обнажая бурлящую под ней тьму. Его пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладони, чтобы не поддаться порыву — схватить бы её, прижать к себе, почувствовать, как её сердце бьётся в унисон с его собственным безумием.
— Успокойся, моя хищница...Твой гнев прекрасен... но бесполезен.
До чего родной низкий голос мужчины приятно грел и так разбитую нынешним вечером женщину. Гость Фрийи был очень высокого роста, крепок, с первого взгляда внушал силу и доверие. Он не терпел толпы людей, был нелюдимым, но люди сами тянулись к нему, словно зачарованные рассказывали ему все, что он хотел знать. Так и Фрийя. Когда она повстречала этого незнакомца, казалось будто она пропала во веки. С первого взгляда госпожа полюбила этого мужчину всем сердцем. Полюбила так, как никого прежде, она пыталась приручить его с помощью власти, прикупить его редким золотом, но этот затворник не принимал ее ухаживания. Тогда она перешла на особые меры. Хитровка устроила для себя покушение, где он спас свою госпожу и больше не упускал ее из своей зоны видимости. Так тайный визитер стал прислуживать Фрийи.
— Какой грубый металл, — Фрия заметно сдерживала себя, хотя у самой в животе от волнений все переворачивалось. — Скажи, Вифалай, ты хоть раз видел, для чего оно?
— Я пока не уверен, но догадываюсь. Наш ремесленик пал, но успел отбиться от трех.
Для того чтобы спрятать смущенный вид, Фрийя не раз прокручивала перед собою странный предмет Вифалая.
— Механизм прекрасен, правда? — Вифалай подался вперед, к коссее, хотел помочь женщине, — Исключительная конструкция. Я не смог сдержаться и проверил, что внутри. Это очень интересно, моя…госпожа.
Наконец госпожа Мириды правильно взяла дудку за высеченную камнем рукоять и направила дулом на Вифалая. Заметив, как испугался визитер, коссея познала некую силу, исходящую от этого странного предмета. Словно в ее руках заключалось все могущество в одном предмете. Фрийя больше не ощущала себя прежней. Будто та жизнь казалась ей пустой и зря потраченной. Она не могла выпустить из рук сумасшедшие ощущения силы полученные от страха жертвы. Именно эта дудка, оружие. наделяло женщину выбором дарить жизнь или отнять?
— Я… я видел, как оно что-то делало, — после длительной паузы первым начал Вифалай, медленно забирая «игрушку» из женских рук. — Но глаза мои не смогли разглядеть, что могло оттуда вылететь. После ужасного мимолетного звука и фейверка искр, двое старых магов упали замертво и больше не поднимались, а третий получил дырку в ноге. Моя госпожа, это наша победа!
— Может, кто-то видел, кто атаковал их? Может, это магия? Со стороны кто-то мог…  Инго мог сам это создать? Кто еще знает о нашем мастере?
— Не исключено, — прервал ее Вифалай. — Мой пес… моя ищейка Дыра могла разнюхать любую магию на расстоянии больше одного километра. Поверьте, там никого не было! Но кто-то же направил сихейцев к Инго. Они знали!
— Быть может предатель завелся в этих стеах? У тебя хватило бы такой дерзости? — упрямо подвергая любые доводы шпиона сомнению, госпожа Мириды нарочно поддразнивала своего гостя. — Инго жив?
— Нет, моя госпожа… — посетитель замялся, понижая голос. — Его убили. А вот его ученик выжил. Правда, он тяжело болен. Говорит, что люди, у которых он служил, были колдунами — и они прокляли его на смерть. Мальчик был калекой. Инго его выкупил и смастерил ему кресло на колесах. Одаренный малец оказался. Старый обучил всему, что знал сам.
Масляные светильники бросали пляшущие блики на его смущённое лицо.
— Да что мне это кресло, мне нужны эти штуки!
— В моем тайном месте, я слышал, что многие простолюдины, не одарённые магией, приобретали эти штуки у Инго, чтобы защищается.
— Что? Так он сам себя раскрыл? Старый дурак!
— Люди приобретали эти дудки от перевёртышей, — пояснил Вифалай. — Ваши волки, сторожевые псы, чаще показываются на улицах в неприглядном виде. Ненасытные твари стали охотиться на мирных людей!
— Это все ради мира! — оправдывалась госпожа. — Эти твари моего брата, вот пусть он и разбирается с ними.
— Если вы не уберёте волков с улиц, то вскоре недовольный люд окружит и вас. Повстанцев можно увидеть из окна, не выходя на улицу. Они стреляют этим лучше любого святозара. Люди просят наследника.
— Вифалай, ты забываешься! Знай, кто стоит перед тобой! Или ы больше меня не увидешь! — тут же возмутилась Фрийя, приняв слова своего шпиона как личную обиду.
— Увы, моя обожаемая госпожа, с этого дня я вас покидаю. Теперь мои услуги требуются на улицах города.
— Как? — в страхе ахнула Фрийя. — Что ты такое говоришь?
— Это наша последняя встреча, а дальше вы сами. Моё присутствие уже не к чему. Вижу, что вы и без того хорошо справляетесь!
— Но как я одна тут буду? Помнится, как ты убирал с моей дороги заговорщиков. Не раз предотвращал покушения на моего сына и согревал мою постель так же, как и я твоё сердце. Фрийя бросилась в обьятия Вифалая, уткнулась лицом в плечо изо всех сил старалась не разрыдаться.
— Святозары, — холодно ответил Вифалай, несмотря на упрямство женщины, которая не желала отпускать своего верного защитника.
— Святозары? Будут вести караул у главных ворот? Следить за моей безопасностью?
-- Да. именно они.
Швыряя не самую пристойную уличную брань, Фрийя отказывалась верить в происходящее.
— Почему ты так поступаешь со мной? Что я сделала? Я не потерплю подобного отношения к себе! В этом дворце я я тут хозяйка, и ты остаёшься здесь. Со мной! Это приказ!
— Прекрати, Фифи, — голос Вифалая прозвучал глухо, но ласково. Он смотрел на свою госпожу с болью. — Это лишнее. Я не дам тебя в обиду, даже если против меня восстанет целая армия святозаров или все клыкастые твари Саржи. Но ведь этот путь выбрала ты сама.
Я видел, что творится в низовьях. Видел нищих и убогих, готовых отдать последнее за одну лишь надежду; видел голодных, дошедших до отчаяния. И от этого мне по-настоящему страшно. Но куда страшнее — ты. Это ты довела миридийцев до такого состояния. Это ты сплотила их, как никто иной. И теперь они обратят это единство против тебя. Против твоего сына! Они больше не потерпят, чтобы оборотни разрывали их на улицах, пока в ваших чертогах ломятся столы. Пока вы танцуете и пируете... Фри, вы ведь принимали борейцев! Борейцев! Отступников и предателей!
— Что ты такое говоришь, Вифалай?Опомнись!
Вифалай едва коснулся пальцами пылающей щеки коссеи, и этот жар обжег его до глубины души. Он впивался в ее черты взглядом, словно пытаясь навеки врезать в память каждый изгиб, каждую линию любимого лица.
— Ты сама себя уничтожила! Ты так мечтала стать сарфиной... Но я не узнаю в тебе свою Фифи. Смотрю на тебя и понимаю — эта женщина мне незнакома!
— Вифалай,- шеппот сорвался с губ Фрийи.
Мысль об этом была невыносима. Охваченный порывом боли и страсти, он снова притянул ее к себе, почти грубо впиваясь в ее губы в последнем поцелуе, и резко выдохнул:
— Прощай, любовь моя. Прощай, моя маленькая Фифи.
Голос Вифалая сорвался на хрип — последняя нить, что держала его в этом зале, лопнула. Не в силах больше себя контролировать, он резко оттолкнул коссею, и та, всхлипнув, отшатнулась к резной стене. Не оглядываясь, Вифалай шагнул к двери — тяжёлой, окованной бронзой, с барельефами львов, пожирающих газелей. Дверь громыхнула, сомкнувшись за ним, словно последний удар сердца — глухой, необратимый.
Фрийя осталась одна.
Она сжала в побелевших пальцах каменную дудку — простую, грубую, единственное, что он когда-то вырезал для неё. В её хрупких объятиях дудка казалась костью, вобравшей всю горькую ярость мира. Фрийя стояла так долго, что масляные светильники в нишах начали чадить, а тени на полу смешались в одну траурную лужу. Затем, не проронив ни звука, она двинулась наверх — по винтовой лестнице, вырубленной в толще стены, туда, где в полутёмных покоях ждал её сарфин.
Каждый шаг отдавался в пустоте, которую не могли заполнить ни ковры, ни дымящиеся жаровни. Фрийя поднималась, и каменная дудка холодила ладонь, как последнее прости.
Глава 12
В это самое время в покоях повелителя царил хаос. Дряхлый сарфин Аллель, с лицом, побагровевшим от ярости, оправдывался перед сыном. Он не стеснялся в выражениях, яростно пытаясь выставить ненавистного внука виновным во всех смертных грехах.
Коссей Гадесис, в свою очередь, не мог поверить в услышанное. Он пытался осмыслить чудовищный поступок отца, но их тихий, натянутый разговор снова и снова срывался в исступлённый крик. Их голоса, полные ненависти и страха, эхом разносились по дворцу, заставляя слуг замирать у стен и тревожно переглядываться.
Сарфин и его наследник оправдывались, кричали друг на друга, в отчаянии возвращаясь к истории с ужасным монстром в парке. Они уже битый час не могли договориться, осыпая друг друга проклятиями, но главное оставалось за гранью их понимания. Никто из них не догадывался, что именно заставило Ликиша выйти из себя. Какая тайная пружина сработала в его душе, направив слепую ярость на ни в чём не повинных людей.
— …И о чём ты только думал, отец?! Ты спятил, если выложил ему всю правду! — голос Гадесиса звенел от ярости и неверия.
— Смотри, как со мной разговариваешь, сопляк! — прошипел правитель, с силой ставя на стол пустую чашу. — Ты ещё не сарфин! А лишь временно исполняешь мои обязанности! Пока что!
Он потянулся за графином с крепким вином, но сын оказался быстрее. Гадесис резко отодвинул массивный медный сосуд в сторону допрашивая повелителя:
— Ты вроде бы никогда не позволял себе лишнего… — с внезапным подозрением произнёс он, внимательно вглядываясь в отца.
— Лишнего?! Лишнего, говоришь?! — лицо сарфина Аллеля исказила гримаса, стоило ему лишь увидеть пустой бокал.
— Ты уже пьян, старый негодяй! Не сомневаюсь, тебя пришлось хлебнуть медового ликёра, чтобы набраться храбрости выложить ему всё! — Гадесис сам отхлебнул из сосуда, чувствуя, как жар распространяется по телу. — Я из кожи вон лезу, чтобы Мирида осталась во главе альянса! А ты? Наши соседи… Визерия недовольна Лютасом. Его считают слабаком, неспособным править! Боюсь, скоро нам придётся взять по полной, когда визерийцы начнут отжимать наши земли подчистую. Кстати, от них всё чаще приходят письма. Они уже не признают нашу печать! Нам нужно срочно укреплять положение мальчика, иначе нашему роду придет конец!
— А тебе что? Корону захотелось? Весь альянс, да?! — Охмелевший старик вдруг разразился громким хохотом, который быстро перешёл в неприятный, поросячий визг. — На, получай!
Неожиданно правая рука сарфина Аллеля резко взметнулась вверх, чтобы скрутить в дулю и водрузить этот похабный символ прямо над головой сына — словно насмешливый венец, которого тот так жаждал. Гадесис был знаком с этим «подарком» от отца не понаслышке. Сам правитель считал такое отношение более чем оправданным. Он ведь клятвенно обещал, что его новорождённый сын никогда не станет корсеем, а значит, и сарфином ему не бывать.
Казалось бы, куда уж дальше срамить себя? Но старый безумец всегда находил способ. Аллель жадно ухватился за массивный сосуд с вином, едва удерживаясь на ослабевших ногах. Тяжёлый бархатный халат, расшитый сложным узором из лиановых деревьев, висел на его костлявых плечах непосильным грузом, гнул спину к земле. Страшная боль сдавила виски. И тогда, явив миру истерзанную душу мученика, старик сбросил с себя бремя жизни вместе с этим халатом. Оковы правления и груз сотен ошибок спали с его плеч, даруя несколько мгновений почти что свободы.
— Я пришёл в этот мир ни с чем и уйду так же! — провозгласил он, обнажив своё иссохшее тело с дряблой, провисшей кожей. Теперь перед сыном он предстал лишь в короткой, помятой набедренной повязке. Бразды правления были сброшены, и на лице старика застыла самодовольная гримаса освобождения.
«И сбросил сарфин свою повинную», — с горькой иронией процитировал про себя Гадесис, понимая, сколь безнадёжно что-либо доказывать отцу в таком состоянии.
— Ты надо мной издеваешься! Каждый раз, когда речь заходит о короне, ты становишься невыносим! Взгляни на себя!
— Смотрел и всё видел! — Отбивая пятками в такт разухабистой ирильской песне, старик принялся разыгрывать пантомиму, изображая, будто ему аплодируют сотни людей.
— Безрассудный старик! Взял и всё испортил! Думаю, что нарочно! Сумасшедший!
— Это я сумасшедший?! Ликише явился сюда без приглашения, да ещё и с самим Аморфом, а ты твердишь, что всё шло как нельзя лучше. Да-да, не смотри на меня такими глазами. Смотри же и не говори потом, что я не предупреждал! Не ошибся ли ты с наследником, прежде чем пообещал Лютосу трон?
— Ты видел его? Смотрел ему в глаза? — Гадесис решил положить конец этим глупым страхам и резко перевёл тему. — Ты нашёл тетраэдр? Главные регалии Мириды у святозаров, а тебя волнует Ликише! Тетраэдр где?!
Допивая последнюю чашу вина, Аллель лишь бросил на сына отчаянный взгляд, который красноречивее любого слова означал «нет».
— Он давно сбежал... Сбежал из Мириды, — сухо ответил сарфин. — Знаешь ли ты историю Змееносца, передающуюся из уст отца к сыну? Нет. Откуда тебе знать, щенок. Ты ничего не знаешь! — Он провёл рукой по воздуху, будто ощупывая невидимые нити судьбы. — тетраэдр — многогранный кристалл вечности — лежал в основе легенд о сотворении вселенной. Это не просто камень, а инструментал, запечатавшие в себе первое слово творения. А змей... да, мы можем говорить и о Ликише... всего лишь карманный вор у божественной кузницы. Вор!
Когда слова во вселенной спутались — а было это в ту пору, когда сама тьма была ещё юной, — одни хранители сошли с ума от тяжести знания, а другие разорвали свои языки. Но змей... о, змей избрал путь хитрейший. Он сбежал! Трусливо покинул свою вселенную и ловко перебрался в нашу. Узрел Элиду — эту слезинку жизни, где уже обитали люди в своих городах, и, вознамерился сделать её своим пристанищем. Но его невероятная сущность не могла воплотиться на земле, иначе его быстро бы обнаружили. А потому он сбросил свою чешуйчатую шкуру, оставив её замерзать в холодных пустотах вселенной, а сам вдохнул жизнь в человеческую плоть и наре;к себя сарфином. Так был рождён первый Змееносец. Но тьма... тьма не успокоилась. Она всё ещё ищет похитителя! И призвала своего охотника — Баула. Тот кипейный монстр. Голод между галактиками! Он чует змея каждый раз, когда тот надевает свою истинную форму, слишком долго остаётся в ней. Потому-то наш драгоценный божок... вечно прячется в человеческих детях. Вечно умирает, так и не успев вспомнить, кто он. И вечно... теряет октаэдр где-то во тьме, будто это — простая безделушка!
За окном вдруг послышался женский крик — слишком резко, слишком осмысленно.Гадес испуганно замер, будто оно услышало историю.
— Ты опять за свое?!
— Хочешь знать, о чем я думю?
— Говори!
— Кипейный монстр близко и я чувствую конец Офиуса близко!
— Это как?
— Змееносец не на своём месте. Совсем не там, где должен быть! А должен — среди других божков, под их охраной. Он больше не восседает на троне над альхидами и святозары не преклоняют перед ним голов. Его не восхваляют, не верят в него. Он точно ослаб и не представляяет такой угрозы как раньше.  Быть может, Элида скоро избавится от пожизненного страха — от этого чужого взгляда из глубины космоса.
— Мертвый божок!
Голос Гадесиса задрожал, как тетива перед выстрелом. Где-то в глубине дворца зазвенело стекло — будто что-то только что прижалось к окну снаружи.
— Одного Лютоса недостаточно. Змееносец — это эпоха. Нужно нечто новое, чтобы Мирида проглотила подмену, не поперхнулась.
— Значит, будем искать, — голос Гадесиса прозвучал слишком бодро, даже для него самого. Он ощутил, как холодная тревога сжала горло, но заставил себя продолжить: — Святозары перероют свои библиотеки. Должен же найтись вариант. Любой вариант.
— Но прежде! — Старый безумец грохнул кулаком — звон кувшинов рассыпался по комнате. — Прежде чем строить из себя спасителей, гляньте: отпечаток Аморфа на плечах этого щенка! И тетраэдр у него! — Он обвёл всех бешеными глазами. — Как выманить инструментал? Как?
Он метнулся к столику, с шумом наполнил чашу вином, и тёмные брызги, как капли крови, упали на ковёр. Внезапная тень в дверном проёме заставила обоих мужчин резко замолчать. В покоях появилась коссея Фрийя. Женщина была явно взволнована, и это становилось очевидным с каждой секундой — особенно когда она нервным движением сняла корону, которая имела ни начала, ни конца. Это был безупречный, сплошной круг — точно сомкнутый обруч. Ни зубцов, ни зазора, ни камня, отмечающего венец. Гладкий, плотно замкнутый обод из редкого металла. Ее волосы рассыпались по её плечам, выглядела очень уставшей, но в глазах не было ни намёка на мягкость — женщина явно принесла новости.
— Свет мой,— первым спросил Гадес, заметив её напухшие от слез  глаза, насмешливым голосом спросил. —  Это представление длится уже больше часа. Ты пропустила сцену самоотверженного сарфина. Полагаю, оно продолжится до первых лучей Эрра, так что не стоит тратить время — ступай к себе и отдохни.
Но властный тон супруга более не имел над ней прежней силы. Потрясённая недавними событиями, Фрийя более не видела нужды слепо повиноваться мужу, как того требовали условности. Она осталась сидеть на месте, сохраняя ледяное спокойствие, и её молчание было красноречивее любых слов.
— Гости напуганы, но я думаю, это поправимо, — поспешно сказала Фрийя, хватаясь за смену темы как за соломинку. Она увидела старого правителя в одной набедренной повязке и забыла о своей сердечной ране — настолько абсурдным было зрелище. — И почему наш повелитель нагишом? Снова за старое? И что теперь — смерть тысячей кинжалов? Или печальная гибель одинокого бедняка? Уточните, чтобы я знала, кого оплакивать заранее.
Фрийя выждала ответа. Правитель продолжал стоять в набедренной повязке с видом античного изваяния.
— Сарфин снимает свою повинную! — ответил Гадесис осушив кубок до конца.
— Прекрасно, — выдохнула она. — Значит я  буду говорить с голой статуей. Итак, когда наш повелитель соизволит одеться, хотя бы в сандалии, напомните ему, что Мирида ждёт ответов. Может, хоть ты, Гадесис, объяснишь, почему правитель предпочитает разговор в чём мать родила.
Сарфин зажмурился, растопырил пальцы веером у висков и замер в театральной позе. Тишина длилась ровно три секунды.
— Вижу! — выдохнул он надтреснутым голосом. —  Вижу камень, тетраэдр! Вижу, он у Ликише! Вижу еще кого-то, ловно тень забилась в углу и подкидывает Ликише советы!— Он резко открыл один глаз и подмигнул пустоте.
— Ты несешь бред, — констатировала Фрийя.
— Молчи, смертная! — Сарфин вскинул дрожащую руку. — Ясновидение не терпит логики! Так вот, камень этот лежит… — Он нахмурился, постучал себя по лбу. — Лежит он в месте, которого нет. И охраняет его "он", который спит, а в небе звезды гаснут, с чего бы это?
Гадесис, до этого молча перекатывающий в пальцах пустой кувшин, поднял голову:
— Ты сейчас серьёзно?
— Я всегда серьёзен, когда говорю о краегольном камне, — с достоинством ответил Сарфин, прижав ладонь к груди. — Этот инструментал способен на всё: вернуть в сухие русло живую воду, залить каньоны до краёв, чтобы они задышали влагой, как пересохшее горло наконец свежим глотком. Раньше это называлось морем — те что на старых картах! И я… я плыл по этим морям прямо в Визерию, на корабле вместе с повелителм Даорием и с... И вода под ней будто дышала — то поднимала корабль к облакам, то опускала в бездну, но всё так плавно, словно кто-то невидимый взялся за край моего судёнышка и принялся укачивать, как колыбель. Звездную ночь Элла отражала водная гладь как зеркало.  Воду можно было рукой достать и сбить отражение, как будто сбиваешь переспелые плоды. А луны отражались в каждой волне, и казалось, что их много. Тысячи маленьких лун плывут вокруг, каждая со своим тихим плеском.
Он протянул раскрытую ладонь и Фрийя отвесила по ней звонкий шлепок.
— Очнись! Где искать камень?
— В зубах у того безумца коим вы называли "вторым", — мгновенно ответил Сарфин.
Фрийя и Гадесис застыли как статуи. Тишина стала гробовой. А затем старый правитель, до сих пор невозмутимо чесавший пупок, зевнул и сказал:
— А говорили, я безумец.
— О каком камне ты говоришь? -- запрестовала Фрийя.-- Не существует этого тетраэдра! Это все миф! Сказки для детей! Ты нас пугаешь ради Ликише!
— НЕТ! Он у него! Я знаю это! Я вижу отпечаток Аморфа на плечах этого сосунка! — Безумец метнулся к столику с винными кувшинами, снова наполняя чашу до краёв. Его руки дрожали, а в глазах плясали безумные искры.
Фрийя молча опустилась в мягкое кресло с бархатной обивкой, приготовившись к новому акту этого бесконечного спектакля.
— Ты знаешь, у меня сегодня был не самый приятный вечер, — голос Фрийи звенел от ярости, сдерживаемой лишь тонкой нитью самообладания. Она больше не могла терпеть наплевательское отношение супруга. — От нас... от меня отворачиваются все! Ушел мой верный прислужник! Вифалай был здесь и его больше нет с нами. Он предпочел защищать улицы города от оборотней. Его участь предрешена. К тому же, домой вернулся твой сын! Его никто не ждал! Кто-то сообщил ему о сегодняшнем событии! Среди нас завелся предатель, и я узнаю, кто это сделал!  Гадесис, что случилось в том злополучном парке? Ты что-то узнал? Это был не просто пожар? Где же ему взяться там... Да не простой «костерчик», а колоссальная, бешеная стихия! Рано или поздно я все равно все узнаю. Только вот тогда я уже буду вести себя совершенно иначе.
— Как ты любишь говорить, это мой сын. Точнее, уже не мой и не твой. Наш повелитель...— Гадесис ядовито подчеркнул последние слова, — Он совершил идиотский поступок, выложив всю правду.
— Какая правда? Кому? — Голос Фрийи сорвался на шепот. Лицо её побелело, как мрамор, а на лбу выступили капельки испарины.
— Ли-ки-ше! — жёстко, по слогам повторил Гадесис, впиваясь в неё взглядом.
— А-а-а! — Пронзительный, почти животный вопль вырвался из груди коссеи. Она вскочила, безумно размахивая руками. — Что вы натворили?! Вы и впрямь спятили, старый безумец! Этот ваш поступок перечёркивает всё, что мы здесь строим! Скоро у Лютоса появиться наследник, и нам бы не хотелось снова бороться за корону! А вы... вы одним махом перечеркнули все наши жизни! Безумец! Воистину безумец!
— Фрийя, прикрой свой рот! — рявкнул Гадес, стремительно подскакивая к супруге. Его рука непроизвольно дёрнулась, привычно заносясь для пощёчины. — Перед тобой твой повелитель и мой отец! Я требую уважения к сарфину Мириды!
— Нет! Нет, я не стану молчать! Зачем? — её голос звенел от отчаяния и ужаса. Она обратилась прямо к старому правителю: — Скажите, зачем вы это сделали? Он же... он же... убьёт его. Убьёт нас всех!
— Будем стоять насмерть! — выпалил Аллель, и его глаза дико блеснули от не самой разумной идеи. — Всем святозарам приготовиться! Возьмём числом!
— Вифалай не просто был здесь, — не унималась Фрийя, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. Она смотрела на них, словно видя врагов. — Они требуют наследника, и все видели зарево на небе! Сихейцы называют это знамением! Они посадят на трон Ликише!
— Что ты имеешь в виду? — голос Гадесиса стал холодным и настороженным. Он сделал шаг вперёд. — Какие знамения? Кто эти глупцы? Сихейцы? Не смеши меня, дорогая. Это проплаченные бунтовщики, анархисты. Не накручивай себя.
— Дудки! Инго изготовил стреляющие штуки похожие на трель и рапспродавал их кому не попадя! — её голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту. —  Я подозревала, что так и будет. преставила ему святозаров, но сихейцы пришли к нему с этими же штуками и убили его. Одно знаю, маги проигрыают эту битву!
— Мы обязаны скорее поженить корсея лютоса и варварку! Иначе город окутает смута! — прогремел баситый голос Гадесиса, отчеканивая каждое слово.
— Инго, старый глупец, что же ты натворил! — прошипела коссея. В подтверждение своих слов Фрийя с силой швырнула на стол посылку, принесённую Вифалаем.
Лязг звонкого металла прокатился по комнате, словно погребальный колокол. Вслед за ним распространилась жуткая вонь, которая мгновенно заполнила просторные покои, вызывая у присутствующих головокружение и тошноту. Гадес и старый правитель инстинктивно прикрыли носы платками, пытаясь оградиться от невыносимого смрада, напоминавшего смесь масла и чего-то мёртвого. Маленький свёрток, умещавшийся на ладони, казался совершенно безобидным. Но они жестоко ошибались.
— Что это? — первым нарушил молчание Гадесис, заметив странный, почти восторженный блеск в глазах своей супруги.
— Лучшее творение Инго, — ответила Фрийя, и в её глазах плясали странные огоньки. — Но, как уверял меня Вифалай, эта штука стреляет словно из лука. Обычные люди, лишённые малейшей искры магии, внезапно становятся всесильными. Святозары впервые столкнулись с таким оружием и едва сами не пали жертвами. Вифалай говорит, что сихейцы закупили этого добра навалом! Ели они приобрели это, значит они готовятся к штурму. Они убьют моего Лютоса! Моего сыночка постигнет участь мученика!
— Это я. Я виноват. — Сарфин пошатнулся, будто его толкнула невидимая рука. — Я испугался, каюсь. Это была моя воля, не описывать баталии. Не слагать ни песен, ни легенд. Всё — в строжайшей тайне. Это было моё решение. Мы хотели забыть тот ужас, что навлекли альхиды. Начать с чистого листа! Мы наложили заклятие забвения на умы выживших, чтобы не оплакивать ту боль потери. — Он судорожно вздохнул. — Я надеялся на новый мир. Но новый мир не построишь из старых вещей. Как же я ошибался! Как жестоко! История повторяется и это моё проклятие… оно преследует меня. Повсюду. Даже здесь. Даже сейчас.
— Каешься? — Фрийя усмехнулась, и усмешка вышла кривой, как сломанный нож. — Как трогательно. Ты испугался и решил, что все должны забыть? Забыть кого? Что? Вся Мирида знает о твоей победе над Змееносцем! Это великая битва!
— Может ты нам что-то не догавариваешь? — медленно спросил Гадесис. — Мы не поверим ни единому твоему слову. Ты не каешься, ты боишься.
Гадесис шагнул вперёд, и тени на его лице стали глубже:
— Пусть Альхиды будут прокляты, — добавила Фрийя тихо. — Но ты, Сарфин… ты проклят вдвойне. Потому что знал, что может произойти, подарил Ликише титул, а теперь еще больше боишься! Кто его теперь оставновит? Эти штуки?
Фрийя бросила озлобленный взгляд на железную дудку с рукоятью.
— Да, — тихо согласился Гадесис. — Я знаю что делать! Нам нужны наёмники! Ликише должен быть один, совсем один. И тогда...
Фрийя взглянула на супруга, уже понимая, к чему клонит коссей. Она тут же подхватила его идею и дрожащим голосом добавила:
—  Предоставь это мне! У моего братца должок передо мной. Он не откажет. 
Гадесис подватил идею.
— У меня тоже есть одна знакомая лимра! У неё плохо с семьей и умом не далекая, но у неё острое желание попасть в гарем Лютоса!
— Лимра?!— удивилась коссея.
— Именно!
— Но откуда, Гадесис?
— Не твое дело, Фрийя! Она доведет свое дело до конца!
— Остаётся за малым!— Фрийя кивнула на старого сарфина, который потихоньку отходил в мир снов.
— Город...
— Корона!
— Но как мы можем управлять этим городом, — голос Гадесиса сочился притворной задумчивостью, а на губах застыла кривая усмешка, — если у нас нет короны Сарфина, а добрая половина альхидов смотрит на нас как на нашкодивших щенков?  Рой Саржа шатается по окраинам с оборотнями, которые охотятся на людей не от голода — от скуки. Наши собственные псы… те, что должны беречь, — рвут глотки местным, потому что забыли, чью руку кормить. А снаружи — эти долбаные дудки. Не знаю, что за тварь, но каждая их трель выжигает квартал. — Он усмехнулся, развёл пустыми руками. — И это я ещё молчу про пустые амбары и ночные дозоры, которые сами не возвращаются. Прекрасный город, не правда ли? И мы — его великие правители. Без короны, без страха, без плана.
Все трое переглянулись. Минута тягостного молчания затянулась — комнату заполнила густая тишина, в которой слышалось лишь прерывистое дыхание старого Сарфина. Осознавать свою правоту было ужасно.
Опечаленный хаосом, охватившим город, Сарфин не раздумывал долго. Решение оказалось таким же тяжёлым, как в тот роковой день, когда жадность заставила его предать старшего брата. Словно сбрасывая груз прошлого, Аллель отпустил обиды и медленно направился к невысокому пьедесталу, где покоились атрибуты правящего монарха. Корона сверкала в тусклом свете: среди мириад цветных камней и глубоких рельефов в виде лепестков медовых деревьев таилась подлинная жемчужина Мириды — скрытый от всех обруч самого Змееносца. Реликвия, которую некогда носила божественная сущность. Именно этот артефакт давал власть над землями Ириля. Правитель знал это. Но догадывался ли его сын?
С глубоким вздохом, в котором смешались боль и смирение, Аллель протянул корону Гадесису.
— Теперь твоя очередь нести этот груз, — прошептал он, и в его глазах погасли последние искры былого величия. — Я даже не мог себе представить, что всё так обернётся. Я не желал ему зла, я просто... Это сидело глубоко в сердце, — с запоздалым сожалением старик пустил слезу, и она медленно скатилась по его иссохшей щеке. — Оно каждый день подталкивало меня к этому шагу. Все эти годы я искал проклятый камень, хотя в глубине души знал — его давно нет во дворце. Он был с ним! Я испугался. Боюсь его до сих пор, и все те слова вырвались не просто так, а от ужаса! От этого, что мне... страшно!
Я любил брата. Вивея любила его. Но я не перенёс её отказа — и совершил то, за что мы теперь все расплачиваемся. Это ужасно, но я ни на секунду не забыл, как всё было. Кошмары, что преследуют меня каждую ночь все эти долгие годы, — они всё те же: та битва в Ириле!Покойный Изимат — проклята его душа — является мне здесь чаще, чем слуги выносят мой ночной горшок! Он ищет своих детей. Свою дочь-жрицу из храма… Ту самую жрицу, которую я выкрал для тебя, Гадесис.
Гадесис поперхнулся воздухом. Щёки его залила неровная краснота, а пальцы непроизвольно сжали подлокотник кресла. Он хотел что-то сказать — но только сильнее сжал челюсти.
— О-о, — протянула Фрийя с внезапным интересом. — Та самая язычница!
— Заткнись, — прохрипел Гадесис. — Это было… не моё решение.
— Конечно, — усмехнулась Фрийя. — Жрицу тебе просто подкинули, как котёнка в корзинке.
Слова сарфина питали жалость, однако правитель никогда не просил сострадания, словно он знал, за что ему такие муки. Для отжившего свое старика это тяжкое бремя судьбы отразилось на его лице, переутомлённом тяжкой долей. Насколько мертвой оказалась его жизнь. Пустая. За что он только выживал, боролся в этом безумном, полном тайн и интриг мире. Возможно, он о многом умалчивал, не говорил своему сыну правды, но время откровений давно в прошлом. Гадесис не желал слушать тяжёлую ересь умалишённого старика, считая это очередной старческой осталостью.
— Слуги! — властно бросил Гадесис, резко поднимаясь и отстраняясь от отца, будто от прокажённого. Он схватил корону с пьедестала — сорвал её, как спелый плод с ветки, не глядя. — Уложите правителя в постель. Поите его теми настойками, что оставил наш добродушный лекарь. И смотрите у меня: ни одного пропущенного приёма. — Он обвёл слуг ледяным взглядом. — Это очень важно для здоровья нашего блаженного повелителя.
По велению регента пятеро юных служанок и особо приближённый слуга с почтительной бережностью окружили сарфина. Они проводили старика к массивной кровати с пышным балдахином, заботливо взбили шёлковые подушки, а у его ног расстелили скатерть, вышитую золотыми нитями, — ту самую, что вручила им коссея Фрийя.
Этот невзрачный на первый взгляд кусок ткани с затейливым узором был больше чем просто покрывало — он служил проводником, способным помочь уходящей душе переступить порог мира Элиды и обрести вечный покой в Синих Водах, где обитали предки всех альхидов. Потому-то растерянные прислужницы, приняв скатерть из рук госпожи, немедленно постлали её под ноги повелителя, чьё дыхание уже стало тихим и прерывистым.
Ощущая под собою неземное наслаждение, сознание старика только что отступилось от этого мира, устремляясь пустым, предсмертным взглядом в неизвестное пространство. Похоже, что повелитель Мириды снова канул в давно минувшее время, когда на склоне холма из хризолита, в самой долине Змей, стоял великий Ириль, где в воздухе витал уже знакомый аромат свежих медовых фруктов, в саду подрастали душистые молодые деревья, а Элл ласкал каждый золотистый листочек сахарных пальм и финиковых деревьев. Где беззаботные ирильцы, прогуливаясь по узким улочкам, одаривали друг друга счастливыми улыбками, пожелав хорошего дня всякому, кто встретится у них на пути. Где, воссоединившись со своим братом, два пустобородых молодых юнца, сыновья сарфина Даория, резво носятся по узким каменистым улочкам их любимого города Ириля.
Покидая покои правителя, Гадесис и Фрийя обменялись счастливыми взглядами, сжимая в руках увесистый цилиндр -- корона сарфина. Сам по себе цилиндр не имел ценности, как и россыпь дорогих камней, создававших затейливый узор. Истинная сила таилась в простом обруче с двумя неприметными гладкими камешками, похожими на крохотные змеиные глазки, — именно он был основой венца. Вряд ли супруги знали тайну этого обруча из крепкого камня, скрытого под золотым великолепием. Эту тайну унесли в могилу древние предки альхидов, возможно, даже первый сарфин, сплотивший вокруг себя божественных сынов и даровавший им просвещение. Лишь в руках истинного сына бога, Змееносца, обруч обретал силу магического артефакта, способного одарить носителя божественной мощью, о которой можно лишь мечтать.
Гадесис и Фрийя скорым шагом устремились по длинным коридорам в сторону покоев Лютоса. Оглядываясь по сторонам, они убедились, что их разговор никто не услышит. Конечно, в длинных переходах царила пустота, но это было ошибкой.
— Я полагал, что придётся отбирать её силой, а он... сам вручил её мне. Всё разрешилось само собой. Ему осталось недолго, — голос Гадесиса звучал холодно и расчётливо.
— Не спеши. Лютос должен увидеть корону первым, — напомнила Фрийя, касаясь руки супруга. Её пальцы дрожали. — Ты ведь не забыл о нашем уговоре?
— Что ты? Я и думать об этом не смею, — лицо Гадесиса озарила улыбка, но глаза оставались тёмными и пустыми. Завораживающая игра света в камнях короны манила его алчное сердце. В их гранях он уже видел себя на неслыханном троне, в долгожданном венце, отдающим приказы целым мирам. Он сделал паузу, и его голос стал тише, но оттого лишь опаснее: — Осмелюсь высказать мысль... а что, если Лютос окажется бесплоден?
— Что ты несешь, безумец?! — Фрийя отшатнулась, будто увидела не мужчину, а чудовище. — Лютос будет править альянсом и Авилонией! Его род будут славить веками!
— Лютос слаб, и ты прекрасно знаешь это! Он не даст нам того, на что мы надеемся! — Голос, вырывавшийся из гортани Гадесиса, был ужасающе чужим — низким, шипящим, словно из глубины его существа говорило неведомое чудовище, готовое обнажить свою суть. Фрийя едва не лишилась чувств. Горькая правда о её сыне, которую она так яростно отрицала, настигла её. Сотни наложниц, и ни одна не понесла от Лютоса — будто он был сосудом с сухим песком, а не живой водой жизни. — Варварка должна родить дитя от альхида!
— Ты... ты прав, — сдавленно выдохнула Фрийя, содрогаясь от стыда и страха. — Лют... Не было ещё той, что подарила бы нам наследника. Что же нам делать?
— Всё зависит от того, насколько сильно мы хотим этого ребёнка, — голос Гадесиса приобрёл зловещую таинственность. Он приблизился к супруге, и его глаза вспыхнули холодным огнём. — Представь: дитя рода альхидов. Моё и этой варварки! Ты воспитаешь его как Лютоса. Наречёшь его от имени Лютоса...
— Нет! Это чудовищно! Я не согласна! — женщина отпрянула, её пальцы впились в собственные плечи.
— А ты, видимо, хочешь, чтобы наши головы покатились по мостовым города? —  шёпот коссея стал острее кинжала.
— Не смей говорить такого, иначе я сама вставлю кинжал в твоё сердце!
— Ха! Кровожадная змея! — зло хмыкнул Гадесис. — Ты же сама опоила меня приворотным зельем, а теперь наслаждаесь плодами! Ты лжёшь самой себе, если веришь, что боги простят нас и ниспошлют сыну наследника? Всё в их руках... и в наших.
— Я не верю в богов! Иначе мы давно горели в упряжке колесницы!
— Тебе придётся согласиться, иначе...
— А что, есть и «худшее»?
— Что, если мой отец прав? И какой-то мифический Аморф существует, что будет с нами? Ты подумала?
Фрийя задумалась. Сложившаяся картина их казни или изгнания как обычно заиграла в ее воображении. Женщина ощутила, как леденеют от страха ее ноги. По спине пробежал холод, которого она раньше никогда не испытывала, потому идея супруга представилась как избавление от жуткой смерти. Возможно, это единственный выход из сложившейся ситуации.
— Я надеюсь, что ты приняла окончательное решение?
— Я давно знала, что тебе по нраву молоденькие девушки, но чтобы этих варваров! — резко ответила Фрийя, удивляя супруга. -- Ты примешь образ Лютоса чтобы зачать ребенка…
— Признаться, я ожидал от тебя чего угодно, но не осмысления. — басисто рассмеялся коссей.— Я предполагал, что ты станешь бить меня кулаками, доказывая обратное, но вижу, разум взял верх над эмоциями, чему я рад.
— Все просто, я больше не люблю тебя.
— Правда? А что ты любишь? Или кого?
— Мне уже надоело надеяться и любить пустоту. Стену на которую смотрю или холодную кровать, которую ночами я сжимаю в своих объятьях. Мне надоело это слово — любовь. О чем эта лбовь, я понятия не имею.
—Как печально, а я только что начал ощущать к тебе тепло.
—Как жаль, что мне уже этого не нужно. Ни твое, ни чье другое. Этой ночью я буду спать без ожиданий. Глядя на смысл моей борьбы — на корону, я вдруг ощутила что не нуждаюсь в борьбе. Все, к чему я так стремилась, то придавало мне сил, я достигла. Все. Это конец. А теперь нам пора.
Глава 13
После того злополучного вечера — после видения Ликише и жуткого превращения нага, объятого пламенем, — Корсей Ликише долго не мог оправиться. У его постели дежурила целая коллегия целителей и лекарей, но их усилия оказались тщетны. Внезапный всплеск магии обратил против него же заклинание, которое он сам складывал.
Внутри корсея по-прежнему пылал тот самый огонь, что едва не вырывался наружу. Ни святозары, ни самые искусные лекари не могли заглушить этот внутренний пожар, полыхавший в самом сердце наследника. Ликише переживал бесконечный цикл агонии: его тело внезапно вспыхивало диким пламенем, сгорая дотла и оставляя лишь горстку пепла, чтобы через мгновение вновь восстановиться, наращивая живые ткани над обугленными костями.
Святозары оказались бессильны перед этим странным побочным эффектом магии. Причиной была неведомая, бурлящая жидкость, похожая на раскалённый металл, что текла по его венам, подменяя кровь и воспламеняясь вновь и вновь. Маги могли лишь сдерживать очередные вспышки, на время протянув защитное заклятие.
Страшные, смертельные муки, которые переносил Змееносец, не остались в секрете. Молва, прежде шептавшаяся в стенах дворца, быстро выплеснулась в город, обрастая самыми невероятными домыслами. Любая попытка объяснить природу убийственной магии делала крон-корсея Лютоса главным подозреваемым в преступлении против всесильного Змееносца. Страх заставлял людей молчать, но не оставаться в стороне. В тишине они несли к стенам дворца обереги, амулеты и заговоренные предметы — вот всё, чем народ Мириды мог помочь своему наследнику.
Унять беспокойство во дворце осмелилась только Фрийя, дав указания святозарам пересечь всю ложь, что несут сихейцы, мол, сама коссея или Лютос проклял наследника и должен понести наказание. Народ был готов устроить мятеж. Вооружившись теми самыми дудками похожие на трель, сихейцы только и ждали первого толчка для расшатывания. Святозары на ряду с перевертышами оцепили дворец город переполнен смутьянами, что поднимали боевой дух перекрикивая слова покойного превалира Сихея Дан:
— «Все Даны в одном лице...! Никто больше, кроме Данов!»
От того на стенах домов города бросались в глаза магические иероглифы, знаки змея и довольно примитивный образ самого Ликише.
— Моя сарфина, — обратился к Фрийе один из целителей местного лазарета святозаров нарочно употребив высший титул. — Ваш сын… он долго не протянет. Сердце с каждым разом все сильнее воспламеняется. Никому не под силу погасить его, если это не последствия чего-то другого: душевной раны или терзания, из-за которого он сам себя проклял. К тому же тот яд, который он источает, может погубить и нас! Никто больше не рискует войти в комнату. Смотрите, несут лекаря Пилапу, задохнулся, бедный.
Услышав вердикт лекаря, коссея чрезвычайно обрадовалась — несмотря на тревожные знаки в городе. Она старалась не подавать виду, но это удавалось ей плохо. Ей не терпелось поскорее объявить о неминуемой трагедии и казнить всех приверженцев Сихея.
Покои корсея были заполнены святозарами. Важные лекари в коридоре от страха сбились в кучку и не решались войти в комнату Змееносца. Все прискорбно молчали, глядя на госпожу, и ждали её решения.Всё шло по её плану — пока среди святозаров не показался тот самый Улям. Он усердно надзирал за женщиной, осуждая её за бессердечное и непростительное отношение к сыну. И даже был рад, выглядывая через узорную деревянную решетку, которое можно было увидеть что твориться за стеной -- в самом городе.
Исходная ситуация складывалась непросто и для самого Уляма. Назойливого святозара не особо приветствовали во дворце, но случись что с Ликише — и ему пришлось бы попрощаться с жизнью, как и остальным несогласным с режимом коссеи Фрийи.
— Ну что ж, — прислушиваясь к нестерпимым крикам сына, женщина, укрыв лицо руками, иронично блеснула слезинками, — необходимо приготовиться и держаться вместе, когда Змееносец оставит нас и отойдёт к предкам, а его цикл закончится, эпоха богов и магов скоро отойдут в сторону, уступив право нам, людям без магии!
Наконец-то!
«Если Ликише умрёт, то многие наши проблемы уйдут вместе с ним! И этого отвратительного духа больше не будет! Он не возродится среди других альхидов! Нет больше подходящего сосуда! Необходимо потянуть время, и этo существо навеки оставит Элиду!» — вопреки всем осуждениям, Фрийя шла к намеченной цели.
— Но существует иной путь. — Целитель, снимая кругловатые монокли, сложил их пополам и аккуратно подцепил на навёрнутый вокруг головы тюрбан, как незатейливую брошь, загадочным голосом добавил: — У вас в гостях авилонцы. Их холодная кровь сможет остудить сердце вашего сына. Я думаю, что если свести две противоположные магии… Я думаю, это правильный путь - Авилонцы. Они не посмеют отказать вам, ведь речь идёт о вашем сыне!
— Я знаю, о ком идет речь! — вскипела женщина, ощущая давление со стороны лекаря. — Вы не имеете право давит на меня! Вы хотите, чтобы я проявила материнские чувства ко второму сыну? Я же его мать! И не меньше вас хочу скорого выздоровления молодого корсея!
— Если они позволят использовать себя, ведь эти люди очень суеверные и не доверяют пламени, после изгнания...— в разговор вмешался Улем, он больше других волновался за друга. — ...осмелюсь посоветовать, лучше переговорить с ними. Объясните ситуацию. Здесь, за стеной, умирает страшной смертью последний Змееносец! Под ударом измены стоят самые близкие, и это именно тот случай, когда кто-то все же ответит. В этот раз никто не уйдёт от справедливости. Наш неукоснительный имеет кучу талантов, от которых вы будете необычайно удивлены.
— Вы разрешаете себе многое, святозар Улям!— вскипела Фрийя глядяя ощущая угрозу.— Вы ответите за все! Я думаю, что вы мне угрожаете?! — бросая на святозара ожесточённый взгляд, добавила. — Я не оставлю это без внимания! Господа, как бы там вы себе ни думали, я не причастна к проклятию. Я не владею магией, чтобы со творить такое!
— О моя госпожа, как я смею думать об этом! — не отступал Улям приняв свою участь, уже решил, что терять ему точно уже нечего.— При всём я еще вольный святозар и вправе решать, что мне делать и где находиться и выражать своё мнение! Это решение самого сарфина! Вы сомневаетесь в его решении?
Коссея недовольно рассмеялась. Потирая вспотевшими руками, она явно нервничала.
— Это пока ты вольный. — Не дав закончить Уляму, Фрийя была готова растерзать обидчика. — Придёт рассвет моего сына, и ты первый склонишь свою голову перед ним.
— Буду рад склонить колено законному магу, — рискнул ужалить женщину в самое сердце святозар.
Тот же лекарь в тюрбане, невольно ставший свидетелем спора святозара с властительницей дворца, поспешил предостеречь обоих. Он выдал историю о таинственных силах. Прежде приверженец сихейцев, он выдумал целую легенду о печати сил Змееносца.
— Это время Иивлика. Сердце нашего корсея пылает сильнее, чем леденящая кровь севера. Я смею предположить, что один из северян может сгореть так же, как сам корсей. Но что, если временно нанести печать? Это первый день активности, мало ли что взбредёт в голову корсею, а к последнему дню Змеевика когда Элл и Эрр скроються за горизонтом тьмы. В ожидании можно вовсе обезуметь! Змееносцы такие не предсказуемые…
Схитрил лекарь.
— Что вы имеете в виду? — воспрянула духом Фрийя.
Убедив себя, что это один-единственный и самый надёжный выход, чтобы спасти себя от порчи репутации, Фрийя ощутила легкий просвет. Вероятно, конец Ликише уже совсем близок, раз за разом его тело подвергалось невыносимой пытке, когда пожирающее пламя испепеляло человеческое тело. Да, его ждал конец. Без славы и чести не на том поле боя, о котором он мечтал посмертно сложить руки на груди, а как бедняга, лёжа на дорогих перинах, проклиная свою кровь и кровь альхидов.
Тени в коридорах сгущались, будто прислушиваясь к каждому слову. Улям, старательно перебирал складки своего потрёпанного соттана, избегал прямого взгляда Фрийи.
— Северяне...— его голос звучал низко, с легкой хрипотцой после пережитого, — они хранят знания, от которых мы сами отказались. Их магия — не взрыв и не блеск, а тихий удушающий шёпот. Они умеют запечатывать то, что должно оставаться скованным. Они могут помочь, но было бы желание...Я не могу просить, а вот вы...
Фрийя замерла, её ногти впились в ладони.
— Вы намекаете, что вы... не хотите ипользовать свою свободу во имя корсея Ликише?
— О, нет, возраст! — поспешно перебил Улям, кашляя в кулак. — Просто... возраст берёт своё. Но если вы боитесь...
Фрийя стала, её силуэт казался неестественно высоким в дрожащем свете свечей:
— Кто боится?! — Прошептала Фрийя пробуя на вкус эти слова. — До безвредного уровня? Я правильно понимаю?!
В её глазах вспыхнула жуткая решительность.
— Но силы все же будут при нем! — поспешил обезопасить друга святозар. — Хватит одного лишь толчка, чтобы вновь пробудить в нем судьбоносного. Ирильцы три тысячилетия боготворили Змея, чтили непомерную мощь бога и не будили его гнев зазря! Они верили, что он способен на разрушения больше, чем творения! Даровали ему дорогие жертвы и молили о здравии. Повторюсь, это время Иивлика — его время. Никто не может точно сказать, как долго его сущность будет дремать и не вырвется снова наружу при смертельной опасности для самого Ликише и отравит нас всех ядом. Это лучший исход, но есть другие пути наказания.
— А нам больше и не надо, — не удержалась женщина и выдала все свои намерения одним маленьким смешком.
Теперь Фрийя серьёзно позаботится о том, чтобы ее названый «второй» больше не препятствовал ее обожаемому сыну! Ее уже не заботили брошенные слова Уляма о божественной силе. Не столь важно то время, о котором многие твердят, призывая поберечь себя. Женщине все казалось, что время магов ушло, дав им, простым мирянам дорогу к светлому будущему. Она вериа, что боги сами ушли, а сними и вся их слава. Вот оно, возмездие! Коссея уже ликовала. Радовалась, что вскоре она ощутит тишину и покой. Оставив все сомнения, быстрым шагом пересекая длинные коридоры, парадные лестницы, женщина навстречу к бореям...
Глава 14
Гостевой дом бореев когда-то была высокой водонапорной башней, а сейчас всего лишь заброшенным хранилищем воды — холодным, пустым, забытым, как старый колодец на безлюдной дороге. Но ныне бывший резервуар превратился в нечто большее — личные покои борейской четы.
Резервуар соединили с главным зданием арочным мостом. Мост этот перекинут через разлом, и он напоминает изогнувшуюся кобру. Тамбур, где толпятся слуги, гудит, как разворошённый улей, полный шёпота и скрипа мягких сапог из сафьяна. Стены украшены бирюзовыми и лазурными изразцами в звёздчатых узорах — они мерцают в свете масляных светильников, словно чешуя райской птицы. Ковры с замысловатыми цветочными мотивами — кипарисы, певчии птицы — поглощают шаги, превращая каждый звук в приглушённый шёпот, как в гареме перед приходом сарфина.
Исполинская статуя… женщина-кариатида, перед которой замирает сердце. Высеченная из чёрного алебастра, непроницаемого для света, она держит на голове шатровую крышу резервуара — словно прекрасная Берегиня, несущая небесный шатёр. Нельзя пройти мимо и не застыть в восхищении перед этим мегалитом. Роскошная, женственная фигура больше походит на гурию из райских садов, однако утварь, что должна была бы украшать её образ, превратилась в лепнину в виде кувшина изобилия — он вьётся вверх по лестнице, словно виноградная лоза, и словно приглашает следовать за ним.
Фрийя ворвалась сюда, словно буря, даже не взглянув на смилодонов — саблезубых исполинов, охранявших покои короля кланов. Тот самый привратник, что осмелился на дерзость — закрыть перед ней двери, — исчез. Остался лишь смилодон: белоснежная шерсть, жёлтые клыки, блестящие, как кинжалы. Звери рычали, но не тронули её — Фрийя неслась с такой яростью, что даже служанки-прислужницы дико завизжали и бросились врассыпную.
Госпожа Мириды ворвалась в покои северян без стука, без спроса, состроила лицо искажённым горечью. Ферсир Даман и его супруга, озабоченные случившимся, сидели на мягком диване, жарко о чём-то споря. Но стоило гостье переступить порог — их разговор оборвался на полуслове.
— Фрийя! — прозвучал возмущенный голос Оритии.
— О! Орития, прости меня, молю! Нет у меня времени для всех этих церемоний.
Фрийя едва перевела дыхание, чтобы объяснить неприемлемое поведение, бросилась к Оритии.
— Наслышаны. — Надменный голос даманиады не мог не задеть коссею. — Что тебя привело?
— Вы, могучий народ Авилона! Несокрушимые покорители сурового заполярья! Только в вашей власти укротить свирепствующий огонь, что пожирает моего сына, сея в нём одну лишь боль и страдания. Дорогая Орития, мы с тобой не так уж и разные — и скоро станем одной семьёй! Соединим наши земли, вдохнём в Элиду новую жизнь! Но… разве возможна жизнь для матери, потерявшей дитя? Весь мир померкнет в моих глазах, если мой сын отправится к предкам.
— Но чем мы можем помочь тебе, Фрийя? — поддалась на Орития, — Твой сын… он проклят огнем?! Мы...
— О, Орития! Ведь вы — бореи! Хоть отошедшая ветвь альхидов, но все же дети северного ветра, рождённые самой стужей! — не сдавалась Фрийя. — Вы одни способны исцелить его! Я знаю, в этом искусстве нет равных!
Ферсир Даман, до этого момента бывший грозной статуей, мгновенно разгадал её ход. Он шагнул вперёд, мощным движением заслонив собою Оритию, будто перед женщиной возникла внезапная и смертельная угроза.
— Ты просишь о невозможном! — Его громоподобный голос прокатился по комнате. — Этот союз возможен лишь потому, что твой первый сын — не маг! Брак с ним не осквернит законов наших богов и не преступит заветов клана! То, о чём ты молишь… это — кощунство! Подумала ли ты хоть раз, какая участь ждёт твоего сына после такой магии?!
— Даман! — Величественная Орития, вопреки своему бойкому нраву, сохраняла ледяное спокойствие — то самое, что всегда усмиряло пыл супруга. Ей хватало одного лёгкого прикосновения изнеженных пальцев, и буря в короле тут же стихала. Фрийя заметила это, восхитилась тем, как искусно даманиада управляется со своим буйным мужем, и не смогла сдержать зависти. — Мы не можем бросить корсея в беде. Таков закон Авилона, забыл? Мы не делим тех, кто просит помощи, на бедных и богатых и кто пришёл к нашему очагу — тому мы обязаны. Таково наставление самого великого Борея! Как когда-то всемогущий подал руку нам, так и мы обязаны идти его путём. Это закон вечного воздаяния!
— Опомнись! — не унимался Даман, взывая к её разуму, но уже тише, под сдерживающим влиянием её руки. — Мы и так переступили черту дозволенного. Это кощунство навлечёт на наш род гнев богов и неслыханные беды! О боги, что же творится в ваших головах, женщины?!
Ферсир Даман был плотью от плоти своих суровых земель. Холодные ветры высекли его характер, а льды севера закалили сердце. Величественный Борей и владыка Авилона, он правил с импульсивной непредсказуемостью снежной бури — внезапной, яростной, но несущей очищение. И если он действовал сгоряча, то движущей силой всегда было благо королевства. Всё — ради Авилона.
Когда он шагал размашисто, как тот закаленный воин, казалось, следом вкатывается зимняя стужа. Он возвышался над всеми; длинные синие волосы ниспадали на доспех, сплетаясь с мехом мантии. Железный обруч на голове, украшенный грубыми сапфирами и тёмным серебром, походил скорее на деталь лат, чем на корону. Но внимание неизменно притягивала его левая рука. Вернее — не рука вовсе, а целое творение из полированного железа, шедевр кузнечного искусства. Она жила той же жизнью, что и правая, — как у обычного человека. Но такова плата за власть над кланами ибо королём бореев становится лишь тот, кто способен удержать меч короля севера — древнее оружие, скованное из первого льда, что породило само северное сияние. Во время обряда посвящения клинок вымораживает живую плоть до самого костяного мозга. Рука, принявшая его рукоять, умирает. Превращается в бесчувственный кусок льда, который крошится, как старая скорлупа. И тогда клановые кузнецы приступают к своему мрачному ремеслу: они выковывают новую руку — из полированного железа, с шарнирами, что подражают суставам, и ладонью, способной сжимать оружие с той же силой, что и живая. Такой обряд проходит каждый повелитель севера ярк-ферсир. Даман не был исключением. Он помнил тот миг, когда плоть осыпалась ледяной крупой, а взамен ему приладили железо. С тех пор его левая рука не знает холода. Она сама — холод. И когда он сжимает ею рукоять меча изо льда, лезвие не причиняет вреда.
— Но как нам быть?! — не сдавалась леди Орития, всем существом стремясь помочь Фрийе. — Он же маг! Должен же быть какой-то путь!
— Я смогу. Нам, бореям, его огонь нипочём, пока он слаб.  Мы же дети севера! Что нам жалкая искра перед нашей стужей? Пусть те нелюди ответят за то, что устроили ловушку для младшего корсея! Мы спасём его любой ценой и обрушим всю нашу мощь на приверженцев хаоса! — Тонкий, но твёрдый голос юной девушки, до сих пор хранившей молчание, прозвучал со смелым решением. — Скоро я стану сарфиной Мириды и женой Лютоса. Мы искореним это зло, терзающее наши земли, и этот союз станет зарей нового будущего! А те, кто сеет страдания, получат по заслугам!
— О, боги… — Орития медленно приблизилась к дочери, заботливо вглядываясь в её лицо. — Ты точно уверена? Ещё минуту назад…
— Да, — твёрдо, не дав матери договорить, ответила девушка. — Я выйду замуж за Лютоса. И я помогу госпоже косее и спасу её сына.
— Любовь моя, — не удержался Даман, и его голос смягчился, наполнившись нежностью. — Моя златовласая снежинка, свет очей моих… Прекраснейшая мелисса во всей вселенной. Я не хотел бы, чтобы это было против твоей воли, но…
В голове Дамана промелькнули воспоминания о счастливых днях, когда его златовласая дочь могла растопить лёд в его сердце заразительным смехом, весёлыми танцами и невинными шутками. Теперь же её лицо стало серьёзным, отягощённым бременем обязательств, легших на хрупкие плечи. Он с сожалением осознавал, что судьба распорядилась иначе. Он искренне желал для своей девочки иной доли — ведь в детстве она грезила не о замужестве с недругом, а о необычайных приключениях.
— Мой повелитель, я понимаю твои сомнения, но я уже не та маленькая девочка. Пришло время стать той мелиссой, которой ты желал меня видеть. Я борейская мелисса Хиона ярк-Даманиаида Авилонская— твёрдо произнесла Хиона, подавив внутренний протест. В её осанке и спокойном взоре читались сдержанность и величие самой Оритии.
Изначально Даман планировал укрепить мир с альянсом, найти союзников среди надменных альхидов и спасти свой народ от нищеты и бедствий. Он мечтал выдать дочь за сильного наследника, но Хиона всегда оставалась неприступной. До этого мгновения. Капризный ребёнок, живший мечтами о свободе, в один миг преобразился в подобие своей матери — холодной и рассудительной. Гордо подняв голову, она доказала отцу свою преданность.
— Но разве это поможет? — прошептала Фрийя с наигранной тревогой. — Она ведь ещё так юна…
— Моя дочь на многое способна, — твёрдо вступилась Орития, не позволив усомниться в своей крови. — Да, мы — ответвлённая ветвь альхидского рода, но в наших жилах течёт и борейская стужа! Не смей сомневаться в нашей силе. Она исцелит вашего корсея, но мы останемся здесь, что бы ни случилось.
— О, Орития, прекраснейшая из прекраснейших, не думай о нас так сурово! — полилась лживая лесть с уст Фрийи, сладкая и приторная, как забродивший мёд. — Вскоре нам предстоит породниться! Вы — самые желанные гости в наших стенах, и мы окружим вас почётом!
— Не стоит, Фрийя, — холодно остановила её королева. — Это решение — ради наших детей и будущего. И оно не нуждается в сладких речах.
Фрийя смотрела на Оритию и не могла отвести взгляд. Не потому, что любовалась — потому что завидовала. Жгучей, глупой, унизительной завистью женщины, которая видит ту, кто могла бы быть её соперницей. Орития была прекрасна той спокойной, уверенной красотой, которая не нуждается в кричащих нарядах и ярких украшениях. Тонкие черты лица, словно вырезанные из слоновой кости; тёмные волосы, струящиеся по плечам, как шёлк; глаза, в которых мерцал холодный, но манящий свет. Фрийя же всегда казалась себе грубой, резкой — слишком острой для того, чтобы называться красивой. Её красота была опасной, как бритва, а у Оритии — как замерзшее озеро в лунном свете.
Фрийя провела рукой по своему лицу — жёсткому, с резкими скулами и всегда напряжённым ртом. Она никогда не считала себя дурнушкой, но рядом с Оритией чувствовала себя топором рядом с изящным кинжалом. И это бесило. Бесило настолько, что хотелось разбить зеркало, в котором отражались они обе — идеальная и… просто она.
Фрийя увела за собой мелиссуу Хиону, в который раз, вспомнила Оритию — её спокойное величие, её красоту, которая не нуждалась в грубой силе. Орития никогда не тащила никого за руки. Ей достаточно было взгляда. «Почему она родилась королевой, а я — в грязи? — думала Фрийя, сильнее сжимая запястье Хионы. — Почему она прекрасна, а я должна доказывать, что чего-то стою?» Зависть обжигала изнутри, смешиваясь со стыдом за эту самую зависть. Но Фрийя не умела прощать — ни другим, ни себе. И потому ненависть к Оритии росла вместе с каждым шагом по южному мрамору.
Ядовитая зависть и неприкрытая ненависть охватывали её с новой силой всякий раз, когда перед глазами возникал величественный образ королевы бореев. Её холёная внешность, которой засматривался собственный супруг, была ей ненавистна. Буквально час назад, после того, как Гадесис получил корону сарфина, он напился медового ликёра и принялся воспевать оды любви королеве севера, сравнивая пухлые губы северянки с лепестками цветов. После этого коссеея пришлось запереть в его же покоях вместе с весёлой компанией молодых наложниц, приставив к дверям охрану. И теперь Фрийе, каждый раз приходиться ломать руки и судорожно сжимать пальцы. Ей приходилось задирать голову, чтобы просто поговорить с ненавистной женщиной, поэтому она предпочитала держаться на расстоянии.
На подходе к покоям их встретили святозары, стерегущие больного корсея по приказу хозяйки дворца. Они выставили магические щиты против тёмных чар; ловцы магии с их сумчатыми волками-ищейками тут же учуяли исходящую от гостей мощь и подняли громкое завывание. У самых дверей, где их уже ждали, собралась еще большпая коллегия: лекари, седобородые магистры, клевреты и альхиды. К счастью, коссея успела вовремя, втащив за собой северянку. Молодой корсей уже успел обрасти плотью, и его тело вновь готовилось к жертвенному возгоранию.
— Моя госпожа, — не упустил момента первым обратиться Улям. Ошеломленный при виде мелиссы Хионы, он хотел остановить коссею, но уже было поздно. — Она же еще дитя! Когда я говорил о северянах, то имел в виду более опытного... и не королевской крови!
— Вот об этом позаботишься именно ты! — С торжествующим лицом коссея бросила ликующий взгляд, вручив юную принцессу в заботливые руки Уляма.— Это же была твоя идея? Обезвредить его, запечатать силы или вовсе лишить его жизни! Ведь никто не знает, какие будут последствия? Молись, чтобы подействовало, иначе я покончу с твоим присутствием раз и навсегда!
— О чем это вы?.. — недоумевала Хиона, постигнув, в чем кроется обман, девушка попыталась отвязаться от женщины, но ее цепкие руки коссеи не дали совершить глупую ошибку. От причиненной боли Хиона воскликнула: — Госпожа, вы только что были другой, говорили другие вещи! Ах, южане, не представляете, что творите! Коварные, молите о помощи только в свою выгоду! Если мой отец узнает, он отменит свадьбу! Это скандал!
Жалкие попытки вырваться из цепкой хватки не увенчались успехом. Северянка не сдавалась — тело её напряглось, и в воздухе запахло озоном рождающегося заклятья. Но Фрийя лишь сильнее впилась в её руку, чувствуя, как по коже бегут мурашки от сгустившейся магии.
— Не надейся, — Резким движением она толкнула Хиону к холодной стене, прижав её всем весом. Острая боль пронзила плечо девушки, а дыхание перехватило от неожиданности. Фрийя приблизила лицо к лицу пленницы, и в её глазах вспыхнул холодный огонь превосходства. — Запомни этот момент. Во дворце я — закон и  тебе стоит научиться это уважать. Ведь твоему отцу нужен альянс? Вы же не просто так обратились к нам, южанам? Мне известно, что ваши земли бедны, а толщи снега все чаще спускаются с гор, снося ваши поселения. Помощи вам ждать неоткуда. Вы укрываетесь в темных пещерах и вырытых штольнях, под землей строите города! Скоро о вас заговорят, как о пещерном народе! И я знаю, что твоя помолвка сдвоюродным братом не состоялась. Вскоре обиженный жених Нотт  окажется на ваших землях, так что иди и делай, что тебе велено, иначе я запру тебя в самой высокой башне, где ты проведешь все то время, пока твой отверженный жених не появится у нас на пороге. А мы, в свою очередь, откупимся от него, продав тебя за один глиняный кругляш.
— Госпожа, могу ли я поговорить с мелиссой? Я думаю, мне удастся ее уговорить, — из толпы вышел вперед Улям, заступаясь за северянку, встал между коссеей и мелиссой. — Это была моя идея с северянами. Я вправе отвечать за нее.
— Это так необходимо?! — яростно вскрикнула коссея, услышав тягостные стоны Ликише за дверью. — Минуту назад она вела себя так храбро, возносила себя выше других, а теперь её сковывают какие-то непонятные принципы! Её задача — остановить магию, что терзает моего «горячо любимого» сына, и спасти Мириду от этой напасти! Как видишь, твои братья не справляются, так пусть она преподнесёт свою жертву Мириде!
— Ни о чём не беспокойтесь, «моя госпожа», — не уступал коcсее Улям, и в его голосе звучала медовая ядовитость. — Девочка сделает всё, что вам нужно. Я вам обещаю.
— Только скорее, — сдавленно согласилась Фрийя, приняв позу властного ожидания.
Улям развернулся к мелиссе, с неестественной заботливостью обнял её за плечи и подвёл перепуганную девушку к массивным дверям, из-за которых доносились душераздирающие крики.
— Добрый святозар, я не понимаю, что происходит? — прозвучал тонкий, мелодичный голосок Хионы, дрожащий от страха и непонимания. — Я никогда не видела, как это делается! Да и зачем мне это, если на то есть мои подданные? Она ворвалась к нам в покои, разыграла эту комедию обеспокоенной матери, а теперь...
— По правде говоря, я больше ожидал ваших подданных, но никак не вас лично, — с горечью ответил святозар. — Наша госпожа сильно переживает... Её полож... Её сын умирает! Но вы… Что вы здесь делаете? Добровольно согласились на это? Печально. Я верю в вашу искренность и храбрость, но вы так юны. Если что-то пойдёт не так… Ох, да пребудут с вами боги! — святозар бережно утешал мелиссу, и под его прикосновением синяки на её запястье, оставленные цепкими пальцами Фрийи, бесследно растворились. — Я полагал, что он сможет охладить погорельца, запечатав его силы, но, увидев вас... не знаю, что будет. Может, это и впрямь судьба?
— Добрый святозар, скажи, чему же? — испуганно прошептала Хиона, украдкой поглядывая на недовольное лицо Фрийи.
— Вы не станете запечатывать силы нашего корсея! Этого не требуется. Пусть наша госпожа продолжает думать, будто его магия дремлет, подобно крыланам на утренней заре, но вы же, моя зеленоглазая голубка, ничего не бойтесь и просто войдите.
— Но что мне там делать? Ему необходима помощь святозаров!
— К сожалению, святозары бессильны против такой магии, — мягко пояснил Улем. — Молодой корсей стал жертвой собственного проклятия. Но вы, моя прекрасная мелисса, не говорите об этом никому. Многие заблуждаются, считая нашего корсея сильным и непобедимым, но увы — это лишь маска, под которой скрывается ранимая душа юноши, ищущего любовь и понимание в этом жестоком мире.
— Добрый святозар, я вижу, что вы очень любите корсея, ради вас я спасу его, но как? Какое заклинание нужно, чтобы унять его пламя?
— Не нужно никакого заклинания, — обрадовался Улям, увидев надежду в глазах Хионы. — Ваша природа, которая противостоит огню, сделает всю работу. Вы, моя дорогая, дочь севера и ваша стихия — вода. Ваша магия восстанет из глубин вашей прекрасной души и потушит пожар, что пылает в сердце горячего южанина. Ваша сущность — это и есть ваше грозное оружие против этих напыщенных дурил у входа.
— Раньше я думала, что святозары очень надменны, — с лёгким смешком ответила Хиона, и в её глазах запылали озорные огоньки. — Зачастую вы смотрите на окружающий мир свысока. Мы, северяне, не такие. Мы уважаем дары нашего мира, и он отвечает нам взаимностью. Но, приехав сюда, мы столкнулись с вашей несправедливой предвзятостью. Вы именуете нас «топорниками», а сейчас я узрела нечто невероятное. Оказывается, и среди святозаров встречаются достойные люди. Жаль, что доброта не распространяется на всех миридийцев. Я войду в эти двери и сделаю, что вы просили, дабы доказать, что мы, бореи, не страшимся южан и их предрассудков.
Хиона, как и обещала, смело переступила порог злополучной комнаты мученика, где её встретил удушливый, сладковато-гнилостный запах подгоревшей плоти. Густой дым, исходящий от обугленного тела, клубился тяжёлыми шлейфами, медленно уплывая в сторону открытой террасы.
Глава 15
 Покои корсея дышали тяжёлым запахом гари. Высокие стрельчатые окна были плотно занавешены вишнёвым бархатом — чтобы спрятать тайну болезни корсея от лишних глаз. Воздух, удушливый пропитался острыми, зловонными лекарствами, мазями и микстурками. Но больше Хиону поразило другое.  Стены украшали причудливые силуэты змей, извивающихся в арабесках; казалось, они готовы соскользнуть с золотистой тиснёной кожи и упасть на пол. Стеклянная мозаика — мелкие кусочки синего, бирюзового и белого — мерцала таинственным блеском, переливаясь даже в скупом свете медных светильников, подвешенных к потолку на витых цепях. Посреди комнаты на полу, выложенном затейливой мозаикой из синих и белых плиток, лежал толстый ковёр с выцветшим, но всё ещё богатым узором из медовых деревьев. Поверх него — массивный стол из тёмного, почти чёрного камня, заваленный тяжёлыми фолиантами и древними пергаментами с потрескавшимися печатями. Вокруг теснились низкие столики, резные стулья с высокими спинками, диваны, заваленные расшитыми подушками. Всё было загромождено книгами, причудливыми ретортами, склянками с мутными жидкостями, медными ступками и пузырьками с цветными порошками.
В углу, у стены, замер огромный шкаф тёмного дерева с позолотой. Чешуйчатые дверцы его были плотно закрыты, словно хранили вековые секреты. Над шкафом висела решётчатая панель из дерева, сквозь которую когда-то служанки подглядывали за хозяином, но теперь она затянулась паутиной.
Хиона внезапно поняла, в чьих покоях она находится. Сердце забилось с такой силой, что перехватило дыхание. Холодный ужас начал сковывать движения, наполняя разум воспоминаниями о жутких историях. Истории о демоне, чьё имя боялись произносить даже шёпотом. Оказаться в его логове, среди его вещей, и — что хуже всего — вот-вот встретиться с ним лицом к лицу, было поистине невыносимо.
— Какая жуть! — вырвалось у неё прерывистым шёпотом. — Это же Змееносец!
И она, не в силах совладать со страхом, попятилась назад, к выходу, который внезапно показался таким далёким и таким желанным.
 "Тот окаянный дух, которого все так люто ненавидят! Это он?! Боги милостивые, жрицы, услышьте мой голос! Это невозможно! Почему они утаили это от меня? Зачем?"
Хиона вспомнила рассказы гостивших у них южан — выходцев из той части магического мира, что была окутана мрачными легендами. Они шептались о духе, проклятом самими богами, — Змееносце, что веками переходит из поколения в поколение в роду древних альхидов. Вечном страннике, чье появление нарушает естественный порядок вещей и сеет вокруг себя хаос. Мелисса, сама того не ведая, заслушивалась этими историями всё сильнее и сильнее. Гости Авилонии из кожи вон лезли, чтобы повергнуть наивную мечтательницу в трепетный ужас. Они живописали корсея как демона с рогами, когтями и крыльями, жаждущего крови невинных душ. Но даже за этими пугающими образами скрывалось нечто иное — волнующее таинство, что манило девушку в свои опасные грёзы.
Несомненно, эти рассказчики приукрашали жуткие подвиги Змееносца, но Хиона всё равно слушала их с затаённым восхищением, представляя себе ирильского изгнанника — трагического и могущественного. Но то было тогда. А сейчас она стояла в самом логове легенды — и от былого восторга не осталось и следа.
От страха Хиона вся задрожала, но жалостные стоны корсея внезапно пробудили в её душе тихое сострадание. Тело юноши лежало на каменной плите все больше покрываясь чёрным слоем обугленной кожи, сквозь трещины которой пробивалось загадочное багровое свечение, словно под пеплом тлели угли. Что это могло быть -- она не знала. Столь ужасного заклинания мелисса не видела никогда. Но все же любопытство пересилило страх. Сделав несколько осторожных шагов вперёд, она попыталась разглядеть происходящее. И в тот же миг услышала странный, тонкий звук — отдалённый, но отчётливый. Точно металлический молот, бьющий по наковальне. Нет, она не могла ошибиться! Этот звенящий, ритмичный стук нельзя было спутать ни с чем. Казалось, будто самое сердце корсея выковано в руках невидимого кузнеца и всё ещё продолжает закаляться в горниле.
«Железное сердце? Какой маг отважится на такое? Говорят, это нестерпимая боль! Бедняга и вправду сам себя проклял… Но зачем? Что заставило его так мучить себя? Несчастный! Словно он пытается искупить какую-то вину… Добровольно обрёк себя на вечные муки!»
Мелисса осторожно подошла к плите, что служила ему ложем, коснулась его обугленной руки и едва слышно прошептала:
— Корсей, вы слышите меня? Слышите мой голос? Корсей Ликише! Я вижу вашу боль. Вижу, что вы с собой сделали… Это утрата. Вы оплакиваете того, кто был вам дорог, мучаете себя, потому что душевная рана горит сильнее любого пламени. Я верю, что вам невыносимо больно. Но вы прокляли не только себя — вы прокляли весь свой род! Это путь к погибели! Вы и ваши близкие в страшной опасности, слышите? Проклиная себя, вы обрекаете на страдания мать, отца, всех, чья кровь течёт в вас! Вы отвернулись от предков, что некогда восседали на вашем троне! Корсей, вы меня слышите? Мы все ошибаемся, но все же способны на милосердие, сострадание, любовь! Мы — это то, что нас наполняет. Не губите свою душу! Вернитесь к нам и взгляните на себя иначе — есть и другая сторона, та, где вас любят! Святозар Улям пошёл против воли всех, чтобы спасти вас! Он верит в вас — это видно! И я верю, потому что нет мира без любви. Вы не так страшны, как о вас говорят.
Ликише, прекратите это самоистязание! Вина — как паразит: она пьёт вашу жизнь и не отпустит никогда. Слышите? Никогда! Корсей Ликише, вы слышите меня?
Сияние в теле корсея разгоралось всё ярче, а Хиона рядом с ним ощущала, как всё её существо пронзает нарастающий холод. Чем ближе она подходила к испепеляющему очагу, тем сильнее леденел воздух в покоях. Природа севера, дремлющая в её крови, восстала из глубин, дабы вступиться за свою обладательницу. А спустя мгновение комната начала стремительно покрываться инеем. Морозные узоры поползли по стенам, хрустальный налет сковал книги и склянки, а температура упала так резко, что дыхание превращалось в пар. До очередной вспышки оставались секунды, но девушка не отступала. Теперь слова святозара прояснились в её сознании, став ясными как день. Ей и вправду не нужно было творить никаких заклинаний — лишь отпустить на волю свою внутреннюю стихию. Но для Хионы этого было мало. Она жаждала не просто потушить пламя, а исцелить сам источник боли.
Обугленная куча дрогнула. Из пепла поднялся Ликише — весь в огне, с треском и шипением, словно сама бездна выпустила своего пленника. Он горел, но не сгорал: пламя облизывало его тело, вплеталось в волосы, плясало в глазницах. Это уже не был человек, это был демон. Он выпрямился, вырос над Хионой, заслоняя собой потолок и стены. Она вжалась в угол, чувствуя, как воздух становится раскалённым, а разум отказывается верить в увиденное. Ликише вознёсся над ней — чёрный силуэт в багровом ореоле, витал в центре нарастающей бури, его тело окутано пламенем и каждый мускул напряжен, будто сама ярость обрела плоть. Даже с закрытыми глазами он видел — видел страх Хионы, ее попытки сопротивляться.
«Всесильный Борей, помоги мне! Без тебя мне не справиться!» — подумала мелисса, призывая своих покровителей на помощь.
Мозаика тут же покрылась толстым слоем инея, трескаясь под тяжестью нарастающего холода. Воздух превращался в студеный туман, обволакивающий ее фигуру в белый плен. Кожа Хионы стала белее мрамора, почти прозрачной. Ее дыхание больше не поднималось паром — оно застывало в воздухе, превращаясь в крошечные кристаллы, падающие к ее ногам. Пекло Ликише — где воздух дрожал от зноя, а каждая вещь вот-вот могла воспламениться, а царство Хионы — где даже время казалось застывшим в вечном холоде. Но там, где две стихии сходились, происходило нечто пугающее. Влажность сгущалась в висячие ледяные кинжалы на потолке. Пар шипел, как раненый зверь, превращаясь в ядовитую мглу. Потолок трещал, не выдерживая веса наледи, и глыбы льда рушились вниз, разбивая мраморный пол.
Хиона стояла, окруженная ледяным сиянием, ее голос звенел, словно колокольчик. Она не переставая молится борейским богам, все же не отступала от идеи спасти душу корсея Ликише:
— ... я чувствую твою истинную силу! Ты не тот монстр, каким тебя рисуют!— ее руки дрожали.— Дай мне очистить твое сердце! Я вижу тебя — не змея, не чудовище, а человека, запертого в собственной ярости! Ликише, отзовись же!
Лед вокруг нее трещал, отражая внутреннюю борьбу. Пол превратился в лабиринт трещин, готовый поглотить любого, кто сделает неверный шаг
Ликише услышал тонкий голосок и вздрогнул, его пламя замерло на мгновение.
— Что... ты делаешь? — сказал Ликише и его голос прозвучал неестественно, как хор чужих существ, говорящих через него. — Зачем тебе спасать его?
— Я должна! — Хиона сделала шаг вперед, и лед под ее ногами расцвел узорами. — Ты безумствуешь, но это не ты! Ты мечешься, как дух, не нашедший покоя в Синих Водах! Ответь мне! Что гложет тебя изнутри?! Что за скорбь тебя мучает?
Ликише сжал голову руками, будто пытаясь зажать внутри что-то, что рвется наружу, истошно завопил от боли. На миг воцарилась тишина и пламя Ликише вспыхнуло с новой силой, но теперь в нем не было прежней ярости. Оно горело по другому, медленно утихая, превратившись в мерцающий ореол. Он больше не рвался в бой с Хионой. Он будто ждал разговора.
— Этот альхид... — его голос звучал глухо, будто доносился из глубины колодца, — Он возненавидел мир, который я создал. Он отвергает жизнь... а значит, отвергает и меня.
Хиона замерла. Лед вокруг неё дрогнул, так же постепнно отходил превращая комнату корсея в парилку.
— Что значит? Что тебе нужно от корсея Ликише?
Тень пробежала по лицу Ликише, и на миг показалось — человечность ещё не покинула его до конца.
— Корсей сейчас стоит перед выбором — жить или умереть. — Он поднял руку, разглядывая язычки пламени на пальцах. — А я... я всего лишь его мысль и его боль. Может быть... душа. Если она у него ещё осталась. Я его смысл жизни.
Хиона призадумалась.
Тишина повисла между ними, тяжелая, как предгрозовое небо. Хиона вдруг поняла: она говорила не с Ликише, а с тем, что храниться внутри него.
— Ты... не корсей?— её шёпот был едва слышен.
Существо, носившее облик Ликише, наклонило голову. Пламя вокруг него больше не жгло — оно мерцало, как светлячки в болотах.
— Мало кто удостаивается разговора с живым богом, девочка. Разве у тебя нет ко мне никаких вопросов? Нет желаний? Что ты хочешь от встречи с живым богом?
Свет в его глазах притушился, оставив лишь тёплый отсвет — как последний уголь в потухающем костре. Кожа затянулась, обретя здоровый цвет, волосы проросли на теле, будто сама плоть вспомнила, что должна быть живой. Дыхание стало ровным — слишком ровным для человека.
Хиона ахнула, увидев внезапную наготу, но прежде чем крик вырвался — ладонь прижалась к её рту. Тёплая. Человеческая. Но с силой, от которой застыла кровь.
— Тише, снежинка. Я верну тебе голос... если ты не будешь его тратить попросту!
Он отнял руку, но теперь стоял слишком близко — так близко, что Хиона видела в его зрачках будто плавали звёзды.
— Мне... мне трудно сказать что-либо.
—  Вот так и всегда, когда я прихожу, а вам сказать нечего.
— Но как же... разве я смею что-либо просить? Моя жизнь не важная в глазах божественной сущности?
—  Вы не представляете на сколько важная.
— Важная?
— Очень.
— Я впервые смотрю на этот мир глазами плоти. Мне... мне тепрь понятно суть жизни! -- Пальцы, ещё пахнущие дымом, провели по ледяному узору на стене, и лёд растаял без шипения. — Расскажи мне о моём роде. О том, как живут те, в чьих жилах течёт моя кровь.
Его голос звучал слишком человечно для бога и одиноко. А за окном уже Эрр поднялся выше, окрашивая всё в синие тени. Будто сам мир затаил дыхание. Хиона замерла: вечность смотрела на неё глазами Ликише. Лёд не трещал — он таял, превращаясь в голубое свечение. Девушка промокла насквозь. Платье облепило тело, обрисовывая хрупкую девичью фигуру.
— Рассказать как живт твой род? Разве ты не знаешь?
— Этот альхид прячет меня далеко в своем сознании.
— Но зачем? Зачем?!
 — Я провёл больше шести жизней в этом мире. Рождался и умирал в телах чистокровных, чтобы понять суть вашего существования. Страх... честь... любовь... горе... Я знаю это всё. Отпускал каждого Змееносца в мир предков,— в его глазах мелькали тени ушедших, — Не важно, как они умерли: в бою или в постели. Мы шли как равные, держась за руки. Но этот...Когда я впервые ощутил его силу, я уже видел его судьбу. Вся его жизнь была как на ладони... но этого предательства в ней не было! Он проклинает свою кровь, снежинка. Он ненавидит отца... а отец его я. -- Его голос сорвался впервые за всю беседу:— Я позволил ему родиться! А он... Смерть теперь родней ему, чем жизнь. Но если ты... если ты сможешь научить моего сына прощать себя...
— Я не могу!
— Что ты сказала?
— Не могу!
— Что-то тебя сдерживает?
— Да.
— Что именно, ответь, смелая борейская мелисса.
— Я — невеста крон-корсея Лютоса, — произнесла она, и в голосе её не было ни тени радости, только горькая покорность. — Наша свадьба скоро свершится и я стану женой сарфина.
Лед вокруг неё вздыбился тонкими иглами, выдавая волнение, которое она так старалась скрыть. Существо в облике Ликише впервые выглядело искренне удивлённым. Его пламя замерло, а в глазах вспыхнуло что-то, напоминающее давно забытый интерес.
— Значит ты невеста этого альхида?
— Нет.
— Ты сказала — жена Сарфина. Так смотри же: Сарфин — это я! Я — душа, что старше плоти, заточённая в этом теле. Я — Змееносец! Я — Сарфин Ириля! А ты обещала быть моей — и слово твоё отныне принадлежит мне.
— Это не так! Нет никакого Ириля. Есть Мирида. Мы в Мириде!
— Мирида?
— Именно.
— Ириля... не существует?
— Нет.
— Тогда скажи мне, снежинка... кто же восседает на троне Мириды?
— Сарфин — Аллель Асхаев-Дан. А его крон-корсей — Лютос Асхаев-Дан. Вот кто будет моим мужем. Вот кто станет сарфином Мириды. И Лютос — не маг!
— Альхидами должен править Сарфин. То есть я, а не какие-то не маги. Они — всего лишь простые люди, миряне. Они отвергли мою силу и скрылись в глубине леса, подальше от моего взора.
— Целое поколение не знало Змееносца! Люди Ириля ушли, спасаясь от проклятия, но оно настигает их даже за полярным кругом. Мы сбились с пути. Мы не страшимся богов, вершим любой произвол  и не ждём возмездия.
— Что же произошло?
— В трактатах пишут, что Змееносец, кровожадный драконище с мощными рогами и копытами как у туров хотел сжечь Ириль дотла. Корсей Аллель его убил — смертным клинком и своей великой силой! Но перед смертью Змееносец успел ухмыльнуться и наложить Эхо. Связал Элл и Эрр и теперь Эрр высасывает жизнь из Элла через каждую трещину в Элиде. Мы живём на костях мира, который медленно умирает, а виноват во всём этот ваш «прощальный подарок».
Змееносец умолк. Но в этой зловещей тишине слышалось больше, чем в любых его речах: скрежет сдерживаемой ярости, ледяное дыхание и насмешка, от которой кровь стыла в жилах. Хиона замерла, чувствуя, как безмолвие давит на плечи.
— С рогами и копытами? Злобное драконище? Разве я похож на столь ужасное существо?
— Нисколько!
— Так почему же ты верила в это?
— Из-за страха.
— Разве я могу уничтожить Элиду? Я ведь тоже живу здесь, вместе с вами, и дышу этим воздухом.
— И правда… Что же это я? Верила этим словам, даже не подозревая…
— Я тоже верил. Когда отпустил вас. Вы ушли искать новую землю — и всё равно вернулись. Я помню. Это была кровавая распря. Низшая каста альхидов, ярки, возненавидела высшую знать асхов и ушла за полярный круг. Так что же, — голос его упал до шёпота, — заставило ярков встретиться с асхами? Что погнало их обратно через ледяную пустыню — голод? Месть? Или… — он прищурился, и в глазах зажглись два далёких, холодных солнца, — или просто старая, добрая ненависть, которая оказалась сильнее страха?
Хиона сжала кулаки — её ногти впились в ладони, оставляя кровавые зазубрины.
— Это... другое, — прошептала она, но тут же поправилась, — Нет. Необходимость.
Её взгляд встретился с горящими глазами Ликише.
— Мы вымираем! Наш лёд тает, наши дети рождаются без силы. Бореи гибнут... Лавины спускаются с гор хороня целые поселения под толщей снега! А ваш крон-корсей предложил спасение.
Ликише замер, заглядываяя в глаза, он вдруг рассмеялся.
— И ты согласилась? Согласилась стать жертвой ради своего народа?
Хиона не ответила. Она стояла перед ним опустив ресницы, но было поздно — алые пятна на её щеках уже выдали стыд.
— Это я... отказала первому жениху и он начал мстить. Апарктисы... Они приходили, как ночные тени забирали еду, детей магов, даже камни с алтарей! А теперь у них есть оружие, что стирает целые поселения! Как?! Десять лет назад они были нищими! А потом главой клана апарктисов стал мой дядя Зефир, — имя застряло в горле, будто отравленный клинок. — И всё изменилось. Их кузницы рокочут день и ночь. Их учёные шепчут с чем-то нездешним. Он даже обряд с мечом не прошел. Говорил, что это удел старого времени!
Ликише наклонился ближе, и его дыхание обожгло её щёку:
— Твой дядя продал душу за эту мощь темным силам.
Хиона задрожала.
— Поэтому я здесь, — прошептала она. — Лютос... он единственный, кто может противостоять им. А я... я плата за эту защиту.
 Ликише снова рассмеялся — горько, жестко, по-змеиному. Он провёл рукой по воздуху, и на мгновение между ними вспыхнул образ — планета, опутанная золотой сетью, где каждая ячейка дрожала от разрывающихся связей.
— О, глупенькая. Как печально — и как предсказуемо. Человечество вечно делит землю: свою, чужую, ничью… Альхиды, бореи, ярки и асхи, но люди, звери, птицы — все вы сплетены, как нити в руках судьбы. А я… я хранитель этих нитей. Вот что отличает ваш мир от прочих. Я видел миры, где гармония мертва, а тишина тяжелее пепла. Где жестокость стала единственным законом. Поэтому я здесь. Поэтому вижу вас насквозь. И за темные дела судимы будут все!
— Но тебя не было! Ты ушёл — и нити порваны! Ты дал альхидам полную свободу творить, что вздумается. Нас винишь за шаткое равновесие, а их грехов не видишь? Клан Зефира раньше и оружия-то нормального не имел! Год назад они еле караванные обозы тянули — а теперь у них армия!
— И чтобы выступить против соперника клана, борейская мелисса согласилась выйти за южанина?
"Ярки и асхи снова вместе..."
— Видимо так!
— Даже если не любишь избранника, то все равно поступила бы правильно?
— Правильно? Я уже не знаю, что такое правильно!
 — Такой поступок — не справедлив. Он -- обманутый жених не вынес отказа. А ты никогда не позволяй себе давать людям надежду, если в ней пусто.
На жестокие слова Змееносца Хиона стояла, сжимая пальцами подол промокшего платья, и не могла вымолвить ни слова. Она смотрела на свои руки — обычные девичьи руки, которые ещё час назад поправляли волосы и мечтали о нежных объятиях. Слёзы пришли не сразу. Сначала шок. Глухая, тянущая пустота, где нет места мыслям, потом — паника: короткие, рваные вздохи, взгляд бегает по стенам, ищет выход. А затем слёзы хлынули сами — горячие, солёные, беспомощные. Она не вытирала их, позволяя стекать по щекам, смешиваясь с дождевой водой и собственной беспомощностью.
— Но я… я не хотела! — вырвалось у неё — сначала шёпотом, потом громче, с надрывом. — Просто так вышло! Он не понял моих слов! Я начала говорить, а он как всегда разозлился, а потом он перерубил прислугу, что невольно стали свидетелями отказа! Я испугалась и сбежала. А теперь стояю здесь и прошу защиты для моего народа... прошу у того, кого нет и капли этой магии, но есть власть...
Хиона упала на колени, уткнулась лицом в ладони, плечи её содрогались от беззвучных рыданий. Вся её наивность, все мечты о великой любви, о прекрасном принце, который придёт и спасёт, — рассыпались прахом. Вместо этого пришло прожорливое чудовище с бездонным желудком.
— Ярк-мелисса...
— Нет! Я простая девочка! — всхлипывала она, поднимая мокрое лицо к потолку, словно там, в пустоте, был кто-то, кто мог бы её рассудить. — Простая девочка с простыми мечтами о любви! Неужели моя жизнь не дороже одного кругляша? Для этого ты создал нас?
Она говорила о монете — жалком медном кружке, который кто-то бросил на кон, даже не моргнув. В её мире любовь должна была стоить дороже. Намного дороже! Но раскаяние жгло изнутри сильно. Потому что она понимала: её «не хотела» и «просто так вышло» не вернут того, что уже случилось. Слова бессильны и слёзы бессильны. Осталась только боль — чистая, девчоночья, никому не нужная.
— Но у асхов есть ещё один наследник! — его голос звучал так, будто сама судьба говорила его устами. Хиона замерла. Не смея поднимать голову, от страха задрожала.  — Ты думаешь, что ярков не случайно загнали на юг? Чтобы столкнуть вас с тем, кто должен стать твоим женихом? Ты думаешь, это просто судьба и ее не изменить? Нет. Ты стоишь перед другим наследником. Перед тем, кто может спасти и ярков и асхов, обьединить две ветви... если ты осмелишься.
Он протянул руку — и в воздухе, дрожа и переливаясь, возник образ: две короны, сплетённые воедино. Хиона резко вскочила на ноги, не сводя глаз с того, как борейский венец, грубый и могучий, обвивается вокруг хомута Змееносца — изящного, но вто же время зловещего. Они срастались, словно две змеи в смертельной схватке, и девушка замерла, затаив дыхание.
— Но… нет! Я не могу! — Хиона отпрянула, её голос дрожал. — Это неправильно! Так же, как и... и...
Она не договорила. Страх и сомнение сплелись в её груди в тугой узел. Ликише не настаивал. Он лишь смотрел на неё.
— Тогда скажи, что правильно? Брак по принуждению? Гибель твоего народа? Молчание, когда мир рушится? --- Он повернулся к окну, где Эрр уже касался горизонта. — Или... один шаг — в неизвестность, но к правде?
Мысль о браке с Ликише — не просто с корсеем, а с вместилищем самого Офиуса — никогда прежде не посещала её разум. Если бы кто-то другой произнёс такое вслух, она бы рассмеялась, назвав это безумием. Но сейчас перед ней стоял не кто-то другой. Он сам --- Офиус. Тот, чьё имя заставляло трепетать целые народы. Тот, перед кем склонялись даже боги. И, кажется, он не шутил.
Хиона чувствовала, как что-то внутри неё откликается на его слова. Разум кричал, что это безумие. Сердце — что это судьба, а душа... душа жаждала этой силы. Она всегда тянулась к великим и Ликише был величайшим из них. Ее тайные мечты постепенно воплощаются в жизнь. И тогда она вспомнила как расспрашивала гостей с юга о нём. Ее сердце горело страстью от вымышленных историй, где она — его невеста. Тайные фантазии о том, как стоит за его спиной, а мир склоняется перед ними. И теперь...Ее мечта была так близко, но почему так страшно?
— Желания... опасны,— прошептала она, невольно выдавая свои мысли. Ликише улыбнулся — не мягко, а как хищник, видящий дрожь жертвы.
— Особенно сильные, — согласился он. — Но разве не ради них стоит жить?
--- Стоит.
"Она — уже моя невеста. Просто ещё не знает".
Его пальцы коснулись её подбородка, заставляя поднять взгляд.
— Ты уже выбрала, снежинка. Ты просто боишься признаться.
Хиона стояла, словно между двумя безднами. Мысль об втором отвергнутом женихе заставила её содрогнуться. Головой она была уже рядом с Ликише, но перед глазами стоял мучающий образ отца --- ферсира Дамана. Точно, как снежная буря он спустил неверную на землю. Поднявшись во весь рост его лицо было мертвее всех мертвых. Холодной как лед, с искрящими от ярости глазами. Длинные синие волосы короля и длинная борода, точно, как щупальца злобного осьминога, извивались в разные стороны. Той самой железной рукой, которой он мог сдерживать ледяной меч и карать своих врагов, он так и вонзался острием до тоненькой шейки дочери...
Точно предвидение.
Вопрос повис в воздухе,тяжёлый, как предгрозовая туча.
Хиона резко рванулась к выходу, но её порыв был слабым. Сильные руки Ликише сомкнулись вокруг её хрупкого тела, не оставляя выбора. Она замерла, ощущая жар его кожи сквозь тонкую ткань одежды. Эту тяжесть древнего взгляда, который видел её насквозь. Тот страх — не перед ним, а перед тем, что она сейчас сделает.
Последний шанс отказа:
— Отпусти... — её голос дрогнул, но в нём не было силы.
Ликише не отпустил.
— Ты уже знаешь ответ,— прошептал он. — Зачем лгать себе?
Его дыхание обожгло её шею, и она поняла — бежать уже некуда.
— Я...
— Отдай мне свой первый поцелуй — и время потеряет над нами власть. Мы станем вечностью вдвоём.
— Но...
— Не сопротивляйся, снежинка...
Но когда губы Ликише коснулись её робких уст, она перестала думать.Она прижалась к нему, забыв холодной гордости севера, страхе перед будущим. В этот миг существовал только он — его руки, его дыхание, его жажда, которая зеркалила её собственную.
"Теперь я навечно твоя..."
Его губы переместились на шею, оставляя огненные следы. Она вздрогнула, но не оттолкнула — напротив, впилась пальцами в его плечи, желая большего. Ликише приподнял её, намереваясь перенести к ложе, когда... Раздался ярый голос за дверью. Хиона замерла на миг. Губы горели, тело помнило жар его объятий, но страх оказался сильнее. Она резко вскинула руку, и из ничего родился ледяной  валун тяжёлый, с рваными краями. Не думая, она обрушила его на затылок Ликише. Глухой удар, как захлопнувшаяся дверь склепа. Корсей обмяк и рухнул к её ногам.
"Я сделала это..."
Она замерла, глядя на его неподвижное тело. За дверью раздавались крики, удары, злобный шёпот коссеи, отдающей приказы.
 "Ломайте дверь!"
Хиона вскинула руку и лёд на дверях растаял. Святозары уже заносили ноги для удара, но дверь открылась сама. Фрийя ворвалась внутрь, кипя от ярости и застыла. На полу без сознания валялся Ликише. Над ним сама Хиона. Испуганная, но твёрдая.
— Что ты наделала?
Хиона выпрямилась и с гордостью ответила:
— То, что должна была. Корсей больше не опасен.
Глава 15
Прошло семь дней после того, как северяне поселились в Мириде. Молва о варварах в городе приняла самый потрясающий оборот, передавая самые немыслимые слухи об удивительных гостях. Тем временем Хиона всё время думала о Ликише и не раз прокручивала в голове последние события, что навсегда изменили её судьбу. Ей не терпелось снова испытать его жар, ощутить обжигающий взгляд, которого все так боятся. Однако после случившегося девушка не осталась без пристального внимания Фрийи. Несносная женщина неустанно подозревала её во всём то и дело распрашивала ее. Хотя Хионе и пришлось утаить некоторые события, и то,  как совсем юной девчонке удалось запечатать силы Змееносца. Девушка скрывала правду даже от родной матери, но королева будто сама стала свидельницей тех дел. Оритии всё было и так понятно — никакой печати не существовало. Она, как никто, понимала, что чувствовало её родимое дитя и чего та опасалась в случае разоблачения. А разговор о предстоящей свадьбе Хиона стремилась избегать. Не могла ничего с собой поделать — она сторонилась жениха, не решаясь приблизиться к нему. Не о чем было говорить. Частые выезды на званые обеды, ужины и пиршества не могли заполнить холодную пропасть, существовавшую между ними. Со стороны казалось, что это тяжёлая черта характера самих борейцев, но на самом деле девушка всеми мыслями была далеко от Лютоса.
С головой канула к Ликише.
Мать Хионы, как и ее дочь, тщательно скрывала подробности произошедшего в покоях младшего корсея. Страшились лишний раз сболтнуть после того, как узнали, что их могут вероломно подслушивать. С каждым днем Орития все чаще задумывалась, что ее решение со свадьбой является ошибочным для Авилонии и всего севера, тем более для ее единственной дочери. С каждым днем ощущала то коварство альянса присуще веками назад, до начала распри. А сейчас причина всему — капризное поведение самой коссеи или слишком показательная неприязнь.
Потому она устраивала беседы с дочерью только под громкий храп ферсира Дамана.
— Мама, ты никогда не поверишь мне, он точно, как фитиль в огне! Горел! — Мелисса все никак не унималась, с трепетом вспоминая прошлые события. — Его глаза светились огнями, но я была храброй, не отступала. Однако я становилась холодней и даже изменилась. Стала похожа на борейскую богиню. Как ты в тот день, когда обрушился ледник. Была белая как снег!
— Тебе угрожала опасность, потому великий Борей приходит к нам на помощь. Наши боги не оставили нас беззащитными, — напомнила Орития, с предостережением глядя на свою дочь. — Ты связала себя с этим демоном — Офиус. Ох, Фрийя, за что она с нами так? Ведь эта женщина знала, кто ее сын, и не предупредила! Я думала он навечно заперт в чертогах темной крепости. Какой ужас! Отец был вне себя от ярости, едва терпит этих обманщиков. Коварная,.. коварная женщина!
— Мама, это судьба! — Голос Хионы дрожал, ломался, но не сдавался. — Он — Офиус. Все называют его чудовищем. А я увидела… мальчика. Ранимого, потерянного, ищущего любви. Ему больно. Как и нам.
Орития смотрела на дочь так, будто видела впервые.
— Дитя… Ты говоришь о духе, который старше камней Элиды. Неужели ты веришь, что он способен…
— Чувствовать?! — Хиона вскочила, глаза её горели. — Да! Он не забыл, как это — чувствовать. Я видела его глаза, мама. В них была такая тоска, что у меня сердце разрывалось. Он заперт в этой роли. Как и мы. Как и ты. Мы все притворяемся! Такие вежливые, понимающие, правильные, а он хотя бы не врёт.
 Орития невольно отступила на шаг, впервые по-настоящему испугавшись за дочь - не за её безопасность, а за её рассудок.
— Ты влюбилась в древнее зло, — констатировала королева с ледяной ясностью, она ходила вокруг до около вокруг дочери. — И это хуже, чем если бы ты просто предала наш род ради страсти. Ты веришь в него.
Хиона не отрицала. Она лишь подняла подбородок с новым, невиданным прежде упрямством, и в этот момент Орития увидела - её дочь уже сделала выбор. И никакие доводы разума не заставят её свернуть с этого пути.
Корсей Ликише стал для Хионы настоящим наваждением — нет, хуже того, проклятием, преследующим её повсюду. Первые дни после их роковой встречи девушка и впрямь походила на одержимую: взгляд её стал отсутствующим, пальцы непроизвольно сжимались в кулаки при любом упоминании о нём, а по ночам она ворочалась в постели, бормоча что-то сквозь сон.
Даманиаида Орития видела это и содрогалась. Она молилась, чтобы её дочь исцелилась от этого страстного недуга, но в глубине души боялась самого страшного: а что, если они встретятся снова? Что произойдёт, когда её бедная, ослеплённая пылкими чувствами дочь окажется лицом к лицу с этим Змееносцем? И ещё больше её терзал другой вопрос: а как поведёт себя сам корсей?
— Дочка, ты хотя бы не витала в облаках! — строго поправляла её даманиаида, сжимая её плечи в тщетной попытке встряхнуть. — Если жрецы узнают, с кем ты связалась, они тут же оклевещут тебя, перевернут всё так, как им выгодно! Кланы потребуют мщения! Ты связалась с магом — они вправе вынести тебе приговор, и тогда уж никто не встанет на твою защиту!
Хиона молчала, но в её глазах все еще читалось детское  упрямство. Она не могла объяснить даже самой себе, почему её так тянет к нему. Почему его образ не отпускает её, словно две половинки одного целого, разорванные и жаждущие воссоединения.
— Ты думаешь, он испытывает к тебе то же самое? — спросила она резко, надеясь хоть как-то достучаться до разума дочери. — Он из древних, Хиона! Ты для него лишь искра в вечности. А он для тебя...
Но слова застряли в горле. Потому что она видела: Хиона уже не слышит её. Даманиада понимала: её дочь уже потеряна. Но она не могла просто так сдаться.
— Жрец прознает — и призовёт к ответу!
— Жрец? — Хиона вскинула голову, и голос её зазвенел, как натянутая тетива. — Жрец всего лишь смертный в заплеванной храмовой робе, горстка праха, возомнившая себя судьёй. А тот, с кем я говорила… сам Змееносец. Тот, пред чьим именем трепещут сами боги, чья тень падает на миры, как кара или благословение. И ты в самом деле думаешь, что какой-то полуночник, этот мотылёк у подножия алтаря, осмелится солгать о Нём? Что его жалкий язык повернётся изречь хулу на того, кто старше храмов и священнее их пустых обрядов? Не будет лжи, п отому что страх — лучший страж правды.
Она резко пронеслась по комнате, и лёд на полу потрескался веером от её ног.
— Мелисса Хиона ярк-даманиаида Авилонская!
— Мама!
— Не смей!
— Я душу свою положу за то, чтобы доказать: его оклеветали! Мы под носом своим истины не видим! Он не разрушал Ириль, не создавал Эхо! Это альхиды всё выдумали! — Хиона рассмеялась горько, надтреснуто. — Но чтобы спасти мир, он на всё пойдёт! Он предложил союз! Союз между нашими родами! Он хочет воссоединить ярков и асхов! Слышишь? Это судьба!
Королева побледнела, словно увидела призрак:
— Хиона! — испуганно прошептала даманиаида. — Ты переходишь все границы. Жрец — уста богов на земле. Если он донесёт твои слова...
Но девушка лишь гордо вскинула подбородок:
— Пусть попробует. Мне есть что сказать богам, восседающим на пьедесталах. Они, чьи имена шепчут в храмах и чьи статуи покрыты орихалком. Они же видели, как невиновного приносят в жертву их же трусости и слышали его отчаянный крик. Змееносца предали, его не было целое поколение! От него тут же отвернулись, как только желания просьбы молящихся перестали исполняться. Как это по человечески! Жрец говорил о судьбе, о равновесии, о великом замысле. Но где был божественный замысел, когда ложь ползла по Элиде, как мороз по стеклу? Когда невинного обвинили в том, чего он не совершал?! Жрецы боялись испачкать свои виссоны, а святозары боялись лишиться своих соттанов?
Мне есть что сказать богам. Но они не услышат. Потому что боги глухи к тем, кто не приносит им жертв. А я невеста самого Змееносца и несу предателям только правду.
В её глазах горело нечто, отчего даже у матери дрогнуло сердце. Будто она уже видела нечто, что недоступную простым смертным, когда соприкасаються к бесконечности.
— Немедленно замолчи, иначе ты будешь просить прощения за свои слова!
— Просить прощения? У жреца?! — Хиона засмеялась резко. — За что? За то, что осмелилась увидеть в Змееносце не чудовище, а живую душу? За то, что не испугалась его и поверила в его правду?!
Орития шагнула вперёд  и в тот же миг морозный вихрь пронёсся по покоям, взметнув русые пряди дочери. На мгновение над её головой замерцал свет, словно невидимая диадема из чистого льда и хрусталя венчала её, даря облик неземной девы.
— Хиона... дочь...
— Я не отрекусь. Ни от Змееносца, ни от того, что между нами было. Если это проклятие — тогда пусть я сгорю в нём. Если это грех — тогда я приму и его!
Даманиаида отступила, её лицо стало бледным.
— Ты... ты не понимаешь, что говоришь...
— Понимаю. Лучше, чем кто-либо. — Хиона повернулась к окну, где уже алый свет Элла занимал небосвод. — Ты боишься, что жрецы осудят меня? Что кланы отвернутся? Пусть. Но знай одно, если Змееносец действительно захочет меня... ни Борей, ни все жрецы этого мира не смогут нас разлучить.
Где-то вдали завыл ветер — то ли предостерегая, то ли предвещая бурю
— Ах, так вот оно что? — Орития резко изменилась в лице, её шёпот стал острым, как ледяная игла. — Ты, дочь бореев, отдала свой первый поцелуй южанину — да ещё и Змееносцу! Ты сама знала, что последнее слово было за тобой, а теперь обвиняешь нас в жестокости? Ты связала его судьбу, даже не спросив! А если он ненавидит северные кланы? Если у него уже есть возлюбленная в той крепости откуда он прибыл? Ты лишила его выбора — и готова довольствоваться жалкой участью второй жены?
Хиона стиснула зубы.
— А может, не зря я это сделала? — её голос дрогнул, но не от сомнений, а от ярости. — Я знала, на что иду. И лучше целовать самого демона, чем терпеть Лютоса! Я не переживу ни одной ночи с ним, мама. Уж лучше смерть, чем это! Вы знали и не сказали мне! Утаили от меня вот то, что называеться Лютосом!
Королева замерла, увидев в глазах дочери слезы.
— Не правда, родная.— прошептала она. — Мы тоже были в неведении. Мы не знали, правда!
— Нет! Я не верю вам! Это невыносимо!
Слёзы Хионы повисли в воздухе, словно хрустальные капли, застывшие на щеке. Орития смотрела на дочь — уже не как на ребёнка, а как на женщину, сделавшую свой выбор. Как быстро закончилось детство. Как жесток мир, отнявший у её девочки наивные мечты. Материнское сердце резко колотило. Не за трон и не за земли, а за судьбу единственной дочери.
Фрийя, змеиться в тени, Лютос с его ангедонией, дворцовые интриги — всё это теперь падало на хрупкие плечи Хионы. А если не выдержит? Орития поняла --- её дочь права. И теперь оставалось только одно — исправить то, что ещё можно исправить. Это было ршение даманиаиды. Она глубоко вздохнула, сильно стиснув руки так, что кровь отхлынула от пальцев.
— Хорошо,— её голос звучал тихо, но твёрдо. — Но запомни: с этого момента ты не имеешь права на слабость. Ни слезинки, ни капли сомнения. Если ты выбрала этот путь — иди по нему до конца.--- Она подошла к окну, где Эрр уже касался горизонта, окрашивая небо в кровавые тона. — А я... я сделаю всё, чтобы твой Змееносец остался в живых. Хотя бы до той поры, пока ты не научишься защищаться сама.
Глава 16
Фрийя долго ждала, когда проснется ее названый сын. Город уже пережил смуту и готовиться к пиршеству, как только корсей придет в себя, Фрийя обещала устроить празднество в честь его выздоровления. Тем временем сама коссея ждала этого момента и уже знала, какие прозвучат первые слова для Ликише. Ей давно надо было поговорить с Ликише с глазу на глаз, но так и не смогла подойти к нему, чтобы объясниться. Страшно боялась себя, а не его. Не могла смотреть в глаза тому, кого она когда-то заказала в тот самый злополучный день рождения. Тогда страх перед неизвестным руководил этой жестокостью, но сейчас, в данный час, она устала бояться.
Три дня и три ночи Фрийя не отходила от постели Ликише, словно тень, прикованная к своему «сыну». Её нутро шевелилось от тревоги — она чувствовала его. Аморфа. Того, кого никто не помнит, но чьё присутствие витает в каждом тёмном углу дворца. С недавних пор по коридорам что-то бродит. Тяжелое дыхание за спиной, будто высасывает целую жизнь. Шаги, которые никто никогда не видит. Запах—гнилой,сладковатый, как разлагающаяся плоть.Стены, некогда белоснежные, теперь похожи на грязные подворотни, исписанные отчаянными мольбами о спасении. Пропажи начались неделю назад. Молодые рабыни — исчезали бесследно, служанки — находили обглоданные кости. Даже юные святозары — от них оставались лишь лужи крови и соттан.
Фрийя воспользовалась моментом — она обвинила Змееносца, но Улям лишь смеялся в ответ:
— Ликише безобиден как младенец! Разве змей с роста в дворец  смог спрятаться от вашей бдительности?
Но Фрийя не верила — всё искала подвох, чтобы очернить корсея Ликише. Как ни старалась коссея подкинуть слух среди знати, Улям уже опровергал любые домыслы.
К вечеру, третьего дня, корсей открыл глаза. Слабый и исхудалый он смутно помнил, что с ним произошло, но странное чувство пустоты внутри не отпускало его. Сердце ныло от потери чего-то важного, непонятного, а голова раскалывалась от боли. Узнав о пробуждении корсея, Фрийя уже раздавала распоряжения суетливым рабыням.
— Вы! — указывая пальцем на двух шустреньких девчонок. — Расскажите радостную весть повелителю, коссею Гадесису, его сын корсей Ликише проснулся! А ты иди и сообщи то же самое всем слугам и рабам во дворце! Пусть ликует Мирида, корсей Ликише переборол недуг! Несите горячий бульон и чистые простыни! Немедленно!
Дав распоряжения женщина в предвкушении будущего разговора металась по покоям как настоящая мать. Такая заботливость, бережность с корсеем; первым делом она приложила ладонь ко лбу Ликише, а после внимательно посмотрела на затылок, пригладила ватные примочки, расправила покрывало, взбила подушки.
— Ликише! — послышался любящий, полный материнской нежности голос. — Я волновалась за тебя. Мы все волновались за тебя! Лекари и святозары не отходили от твоей кровати, ждали твоего выздоровления. Мирида молилась Берегине, чтобы Великая смилостивилась над тобой и оставила нам тебя как надежду!
Дешёвым фокусом показался весь этот сострадательный театр у кровати. Фрийя, стремясь быть такой радивой, выдавая просто божественную бережливость, но плохо играл свою роль ее взгляд полный отвращения. Голос фальшивил. Наигранная вежливость, все это притворство, оно все могло привидеться как настоящая любовь матери к сыну, но Ликише видел все. Он видел растерянные лица тех миловидных девочек похожих на маленьких ангелочков,окутанные в широкие белые простыни, даже они не поверили в искренность госпожи.
— Да, — слабым голосом ответил корсей, его сонный взгляд упал на новые предметы в покоях. Фрийя не могла догадаться, что «материнская любовь» уже раскрыта. Она стала у кровати, сияя задушевной улыбкой, а он уже не верил.
— … о,я вижу, ты выкарабкался. Это о многом говорит! В молодости твой отец был таким же сильным, — предалась воспоминаниям Фрийя, посмотрела на Ликише, но так и ничего не поняла. — Ты очень похож на своего отца. Все как двадцать пять лет назад. На меня смотрели такие же выразительные глаза Данов. Я всегда разгадывала необузданную, склонную к лихим поступкам его натуру, лишь взглянув эти в глаза! Истинные глаза рода сарфина, Асхаев-Данов.
— Черные? — Ликише усмехнулся сквозь слабость. — У твоих предков — небеса Эрра в глазах. Не ищите мама во мне родства.
— И то верно, — согласилась Фрийя. — Черные, как безлунная ночь в пустыне. Такие только у тебя: выразительные и глубокие, как у Гадесиса. Соглашусь, что тайна твоего рождения вышла наружу в не очень хорошем виде. Правитель в плохом здравии и давно хотел открыться, так как он чувствует вину перед тобой. Он уже давно кается над своим поступком, поверь. О, мой мальчик, хоть я тебя не рожала, но я была твоей матерью...Что правда, очень плохой матерью.  А теперь посмотри правде в глаза: это я сделала тебя тем, кто ты есть. Я — причина твоего роста, твоей злости, твоей одержимости. Не будь меня — ты так и остался бы никем.
— Не забывайтесь! — Ликише оборвал Фрийю. — Вы пытались убрать меня!
— Это была чистая самозащита! А самый лучший мир, как известно, приходит именно после самой страшной войны.
— Вы хотите мира?
— Эти распри не к чему не приводят! Давно пора заключить пакт между Ирилем и Миридой!
— Согласен, однако мне необходимо ваше признание, мама. Скажите, кто моя мать? Из какого она рода?
— Я ею не интересовалась, — Коссея пожала плечами. — Святозарина, кажется, рода не знаю. Даже в лица её не помню.
— Мне повелитель все рассказал, — Ликише окинул взглядом стены, что вот-вот перенесли свежий ремонт. — И не знаешь, из какой семьи была моя мать?
— Я ничего о ней не знаю, но до твоего совершенолетия я думала, что ты мой сын, — снова солгала Фрийя с каждым вопросом она становилась жестче и более натянутей как струна. — Кто эта святозарина, мне и по сей день неинтересно. Зачем мне имя разлучницы? Под моим присмотром ты вырос. Я видела тебя каждый день и много злилась, понимаю что не права. Я ненавидела тебя из-за сходства с ней и… все говорили, что ты истинный Дан из дома Невест. Все сарфины династии в одном лице! Ты же должен это понимать! Те гобелены, фрески в наших галереях, образы асхов --- все вы похожи. Будто писали портреты с одного и того же лица. Однако я та, которая пожалела тебя! Я растила тебя, хочешь ты слышать это или нет.
Самые разные предметы: книги, графитовые палочки, печати, свертки бумаги, линейки, ламповые часы и другие принадлежности для письма не лежали в совершенном порядке, как любил корсей, а кое-как раскиданы по столу.
— Я считал себя вашим врагом, но никак не сыном. Враг — это тот, кого можно победить, изгнать или убить. А сына… сына матери любят, а меня вы ненавидели. Но вы не делали ни того, чтобы видеть плачущего ребенка. А точнее: вы делали все, чтобы не видеть это рядом с собою. Вы просто смотрели сквозь меня. даже пустое место для вас значило больше, чем я. Так скажите мне, мама, кто я для вас? Если не враг и не сын, то кто? Чужак, случайно выросший в вашем доме? Или живое напоминание о той ошибке, которую вы всю жизнь пытаетесь забыть?
Фрийя молчала, Ликише лукаво усмехнулся.
— Я...
— Теперь я знаю одно: врагов я выбираю сам, но вас я не выбирал. Мне просто… не повезло.
 Единственное, что мог выговорить Ликише глядя на новые коврына полу. Свежие занавесы открытой террасы плавно развевались на легком, едва осязаемом ветерке, а переливающийся золотом зеленый занавес над новой кроватью должен восхищать любителя роскоши, но для корсея Ликише всё это богатое убранство лишнее.
Фрийя опустила взгляд, и впервые за этот долгий, полный боли разговор её голос дрогнул.
— Ты прав. По праву крови ты имеешь право на этот проклятый титул сарфина. — Она сжала пальцы, словно хотела удержать слова, но те всё равно сорвались с губ. — Но задолго до твоего рождения… Мириду уже унаследовал Лютос. Весь закон, все договоры, вся верность северных кланов, Визерия — всё было скреплено его именем. Я не могла всё это разрушить.
— Я знал об этом.
— Пойми, Ликише, Змееносца не было! Он не возродился в новом Сарфине. Мы думали, что он погиб навсегда — и перестали искать. А он всё это время ждал. Ждал, когда появишься ты.
— Но повелитель Аллель...
— Пойми, Ликише: ты появился слишком поздно. Мир уже был поделён, и твоя колыбель оказалась далеко от трона. Это не моя жестокость — это просто жизнь. Я тоже многое пережила. Моя дочь Лючви не прожила и дня… А Гадесис до сих пор скрывает, где её могила. Ты думаешь, я не знаю, что такое терять? Но одно дело — горевать о мёртвых, и совсем другое — перекраивать мир ради живых, который уже скреплён чужими клятвами. Я не враг тебе, Ликише. Просто… у меня не осталось сил быть матерью двух взрослых сыновей.
— Значит, я все еще что-то значу для тебя? — Ликише решил сыграть в ее игру.
— Возможно, — тихо ответила Фрийя. — Просто… значишь не там, где хотел бы.
Книги, сложенные по размеру и цвету брошюр, вовсе отсутствовали на полках…
— Можно же постараться и изменить все? Но есть вещи, которые нельзя...
— Я не понимаю, о чем ты? — насторожилась Фрийя. — О каких вещах ты говоришь?
 В воздухе пахло благовониями… и гарью.
— Не тяните, мама. Я не сын и не наследник — вот правда. Вы меня не видели никогда. А в день совершеннолетия, когда я сам себе косу отрезал, вы прислали в подарок свинопаса. Ни любви, ни жалости — одна ненависть. Врагов так не убивают.
— Ясно. — Речь Ликише полоснула по сердцу, но Фрийя взяла себя в руки. — Значит, не к лицу мне прикидываться заботливой матерью. Пусть будет так, как ты сказал.
Она отвернулась. Ликише скользнул взглядом по комнате. На полках теснились канделябры, украшенные золотой филигранью; натёртые до зеркального блеска торшеры с хрустальными подвесками отбрасывали дробный, холодный свет. Всё здесь было новым — чужим, без единой зазубринки памяти. Но его внимание приковали двери: огромные полотна из латуни, отполированные до зеркального состояния. Магический замок, сложный, как головоломка, не имел видимых скважин. К нему не подобрать ключа, но корсей знал ка открывать подобные двери.
— Ты приехал сюда без предупреждения целым караваном, — начала Фрийя. — Конечно, я испугалась! Твой кафтан из синего плюса. Мы подвели самих себя, не взяв в счет тебя. Жаль, конечно, что так получилось. Все то время, что ты провел в Ириле было тихим, словно тебя никогда и не было. Для меня было настоящим шоком. Когда ты предстал передо мной и добавил фразу: «...одному из...». Молва о твоем дебюте до сих пор не смолкает. На улицах Мириды люди не перестают говорить о тебе и о возрождении Ириля. Все славят твоё имя, желают скорейшего выздоровления и ждут официального выхода перед народом!
Под пустым шкафом, в самой противоположной стороне покоев, засиял красными бликами странный предмет, похожий на драгоценный камешек...
Временное молчание Ликише казалось для коссеи чуть ли не вечностью. Фрийя прекрасно понимала, что это приведет ее к краху. Что вот-вот она падет под невыносимым давлением. Момент падения ее власти настал. Это был злополучное начало и конец. В последнее время это стало остро ощущаться, если вспомнить громкий скандал с превалирами, которые покинули превалириат при появлении женщины в зале. Даже если эта женщина — мать крон-корсея.
— Мне не нужен ваш город, — проговорил Корсей с ледяным спокойствием, словно он давно заучил эти слова. — Я пришёл не за этим. И пока ничего не решил.
Ликише и Фрийя резко обменялись взглядами, но лицо женщины оставалось все таким же напряженным.
— Правитель нездоров, — отрезала Фрийя. — Святозары погрузили его в вечный сон. Он мучился после вашей встречи. Мы скрываем это — словно ничего не было. На его теле — следы змеиных укусов и ожоги ядом. Тебе вход закрыт до официальной смерти. Таково решение ордена. Лютос — наследник трона, пусть и негодный. А ты — маг и Змееносец. У вас равные права. Но не равная судьба.
— Не смей мне говорить про равные права!
— Так решил Превалириат! Высочайшие скрепили печатью в миг его появления на свет. Сами мудрецы скрестили персты — и ты не дерзнёшь их суду перечить. Умоляю, не надо! Внемли же, Ликише. Что ты ищешь? Мирида — не Ириль! Здесь не восседал твой прародитель. Здесь нет твоего престола. Змееносец — лишь тень былого, как и сам Ириль — прах, развеянный над бездной. Так зачем тебе Мирида? Отрекись от этого проклятого порога, покинь его немедля, покуда не поздно! А Ириль… Ириль никто не посмеет потревожить, доколе ты правишь им как истинный властелин.
— Я готов идти до конца!— настойчивость Ликише ошеломляло Фрийю, женщина едва не упала в обморок, ощущая, как ее жизнь постепенно уходила из-под ног.
Затянулась вымученная пауза, Фрийя едва могла выстоять:
— Что будет с Лютом? — Сердце Фрийи лихорадочно забилось в груди. — Что будет с нами?
— С вашим сыном, Фрийя, ничего не случится, если он сам этого не захочет, — заверил ее Ликише и хотел что-то добавить, как в их разговор, едва пролезая сквозь дверной проем, внезапно вторгся тот, о ком зашел их разговор.
— О, проснулся? Я видел твой караван, когда ты зашел в город. Моя первая мысль была, что к нам едет сам сарфин, но если это не так, то какой-то очень богатый торговец, — раздался глухой голос старшего брата Лютоса. — Какие дары из Ириля ты привез?
Крупное тело брата в первую минуту заставило Ликише похолодеть от ужаса. Прежде он помнил его совсем иным — не таким жирным, не таким брюхатым, не таким омерзительным до тошноты. Ликише долго смотрел на этот кошмар, от которого во рту пересыхало, и впервые в жизни ощутил такую острую, раздирающую противоречивость чувств. Он просто не знал, как ответить брату. Откормленный, ленивый брюхан в неизменно красном одеянии больше походил на раздувшийся овощ в потрескавшейся кожуре. Сальные кудри прядями прилипали к лицу; пористая, запотевшая кожа блестела; губастый тройной подбородок обвис, как у старого пса. Глаза, измученные и мутные, прятались в отёчных мешках, а нос напоминал картофелину. С невероятной неуклюжестью массивная туша плюхнулась в кресло напротив кровати. В этом кресле прежде часто восседал сам Аморф, а иногда Фрийя проводила в нём ночи, боясь упустить Ликише из виду. Теперь же дерево жалобно треснуло, и звонкий звук разнёсся по покоям. Лютос едва уместился; его неповоротливая рука задела столик с микстурами и мазями — и всё полетело на пол.
— Лютос, тебе здесь не место, — голос матери прозвучал глухо, словно она сама боялась произнести эти слова. Её взгляд метался, но ни на миг не останавливался на сыне. — Разве ты забыл? В этот час у тебя…
— Увеселения? — перехватил крон-корсей, и его голос, влажный, с присвистом, растёкся по комнате как гной. — А я вот развлёкся иначе. — Он наклонился вперёд, и кресло под ним заскрипело, как живое. — Решил проведать нашего «второго». Смотрю, что тут? Чем это вас кормят, а? Супами? Или тем, сладкими мистурками?
Он улыбнулся. Улыбка была страшнее его удара — редкие, жёлтые зубы, дёсны тёмные, язык неестественно длинный. Он облизал жирные губы и медленно перевёл взгляд на столик с разбитыми склянками.
— Слабости, мама. Ты потакаешь его слабостям. А я ведь тоже когда-то был слаб… пока не понял, что сила — это когда ты можешь сделать больно. И ты, мамочка, это отлично знаешь.
Его ноздри раздулись. Казалось, он принюхивался к чужому страху.
— Запах лекарств… запах смерти… нет, это запах жизни, которую выжимают по капле. — Он хохотнул — сухо, как треск костей под ногами. — Нравится мне тут. Останусь.
Голос Фрийи дрогнул:
— Лютос, я не стану повторять. Уйди. Я приду позже.
Она метнулась к сыну, пытаясь загородить ему путь, но тот даже не пошевелился.
— Я знаю, мама, чего вы добиваетесь, — усмехнулся Лютос, и в его голосе зазвучала глухая, вязкая угроза. — Но я не сдвинусь с этого места. Мне не терпится побеседовать с братом.
Он протянул пухлую руку вперёд, отстраняя мать, как надоедливую муху.
— Лютос?!
— Не мешай!
Будто в полусонном оцепенении Лютос сросся с креслом. Он тыкал пухлым, влажным пальцем в сторону брата, но вдруг его взгляд упал на тарелку с бульоном. Не спрашивая, он притянул её к себе и начал жадно хлебать, громко причмокивая и облизывая ложку с противным чавканьем. Когда тарелка опустела, он вытер засаленные ладони прямо о свой красный виссон, а затем, не поднимая мутных глаз, обратился к Ликише:
— Хочу знать: почему старый город, который исправно платил налоги, перестал пополнять казну Сарфина? Отчего наши послы возвращаются с пустыми руками? И почему тебя вечно нет в Ириле? — Он рыгнул и продолжил, не дожидаясь ответа. — Совсем недавно я совершал пеший поход — в поддержку одной деревни, названия которой уже не припомню. Та, что к югу от Ириля, кажется. И тогда мне очень хотелось повидать тебя, призвать к службе. Но меня, крон-корсея Мириды, остановили на рубеже! — Его жирные губы растянулись в подобие улыбки. — Ответь, братец: ты, что, испугался?
— Ты пешком ходил ради голодающего поселения Юшалы? — опешил Ликише, с сомнением оглядывая не самые выносливые формы брата.
— Юшала? Это была Юшала? — Лютос скривился. — Это никуда не годится. — Его лицо оставалось холодным, безразличным, почти мёртвым — и это пугало сильнее любых угроз. — Странное название для деревни, где нет ни одного дворца и не наберётся и десятка домов, — с ледяной иронией добавил крон-корсей.
— Эта деревня — родина знаменитых гончаров! — вскипел Ликише. — Она нищая, как игольное ушко, но это люди! А Юшала — знатная фамилия! Нельзя так говорить о своих подданных! Эта деревня славилась своим ремеслом, пока не случилась беда. Недалеко от них произошёл подземный обвал, и теперь Юшала рискует…
— Всё! Всё! Всё! — оборвал брата Лютос с такой жестокой пустотой в голосе, что у Ликише перехватило дыхание. — Мне не интересна твоя занимательная география. Это просто кучка неудачников, которым не повезло. И точка.
— Эта кучка людей сейчас умирает от голода! — не выдержал Ликише.
Но Лютос молчал. Ни тени сочувствия, ни проблеска мысли. Пустота. Словно в его глазах отражалась сама холодная бездна.
Наконец он процедил:
— Эта кучка людей не поприветствовала своего сарфина. И не накормила его, когда он соизволил прийти. Так что пусть дохнут — заслужили.
Он отвернулся к окну, будто разговор был кончен.
— Сарфина? Как ты смеешь называть себя так, когда правитель ещё не покинул нас?! — вспылил Ликише на глазах у Фрийи.
Обычно на подобную дерзость корсей отвечал ядовитыми феромонами — отравлял воздух. Но теперь ничего не произошло. Фрийя с облегчением выдохнула. План удался — они выиграли время, хотя и ненадолго. Чтобы Ликише ничего не заподозрил, ей пришлось притворяться: она чуть почесала нос и изобразила лёгкое помрачение.
— Ликише!…
Но братья уже не обращали на неё внимания.
— …Ну, это вопрос времени, — хмыкнул Лютос. — Скоро я стану властителем этих земель. И ты, и твоя Юшала — все склонитесь передо мной
Лютос хотел добавить ещё что-то колкое, но Фрийя успела остановить спор, бросив угрожающе:
— Лют! Ты объяснишь мне, почему я не знаю об этом походе? Вы снова с друзьями с ума посходили? Вам опять что-то взбрело в голову? Как вы могли покинуть дворец — там же опасно! Пойми: если тебе станет хуже, Мирида не переживёт такой утраты. Я не переживу! Эта проклятая хворь растёт с каждым днём. Она погубит тебя, если ты будешь вести себя так беспечно.
Ни женщину, ни самого крон-корсея ничуть не заботила судьба пострадавших в Юшале.
— Это была небольшая прогулка, — лениво отозвался Лютос. — Я же должен выходить из-под твоей опеки? Эта непомерная материнская любовь меня душит. Вы не даёте мне ходить самому.
— Какие прогулки, если ты едва по дворцу передвигаешься?! Нас снова посетит армия портных — шить тебе новые наряды. Я вижу, ты снова прибавил в весе. Ни диеты, ни упражнения не помогают. Не пойму, в чём дело?
— У меня есть рабы и слуги. Они за меня соблюдают диеты и упражняются по четыре часа в день.
— Ах, вот оно что?! — мать-коссея даже отшатнулась. — Теперь мне всё ясно. Но скоро и этих у нас не будет. Вставай. Пусть помогут добраться до твоих покоев. Нам предстоит серьёзный разговор.
— Я всего лишь хотел…
— Замолчи! Не смей перечить матери! Ты же знаешь — я желаю тебе добра. Но ты меня вынуждаешь. Отныне тебя будут сопровождать святозары. Это мой приказ. Он не обсуждается. И не оспаривается.
С трудом Фрийя и молодые служанки подняли крон-корсея с кресла, которое вот-вот грозило развалиться под его тяжестью. Раздутый, как бочка с водой, Лютос давно страдал водяной хворью. Чтобы удержать рвущуюся кожу, под ярким шёлком его руки и ноги были обмотаны толстыми бинтами, сквозь которые сочилась сукровица. Обагрённые пятна на красном кафтане не бросались в глаза, но Ликише заметил рыжеватые отпечатки на обивке кресла.
Перетаскивая сына, Фрийя громко причитала, нагоняя страх на перепуганных служанок. К счастью, за дверью уже показались святозары — они перехватили тяжёлое тело корсея.
Но Ликише не унимался.
— Лютос! Ты говоришь, что любишь пешие прогулки. Тогда тебе должно быть известно: Ириль не пропускает чужаков без хозяина. Пока ты совершал свой поход, я был в Юшале, но ни тебя, ни твоего пешего похода там не было!
— Мне всё равно, как называется эта деревня, — бросил Лютос, даже не обернувшись. — Они не уважают своего сарфина. Я объявил их изменниками. И они будут наказаны.
— Через Офиуса! — выкрикнул Ликише, и его голос вдруг упал до шёпота, полного зловещей силы. — Клянусь: если ты пальцем тронешь Юшалу, я разбужу всего Его.
От гнева лицо Люта мгновенно надулось и покрылось испариной. Младший брат выставил его лжецом перед матерью — и теперь она непременно примется допытываться о походе. А Лютос меньше всего на свете желал, чтобы кто-то прознал о его тайных вылазках за стены дворца. Он так тщательно прятал свои безумные увлечения, притворяясь больным, что даже самые острые уши не могли уловить и намёка. Все кругом твердили: старший корсей тяжело болен. Болезнь — немыслимо странная, жуткая, грязная, проросшая оккультной мистерией — окутывала немощного человека, словно саваном. Но за простой хворью крылось нечто большее. Похоже, древний призрак пробивался в этот мир через живого. Кто же скрывается за спиной корсея, чтобы вершить свои чёрные дела? Ликише мог бы задуматься, мог бы попытаться разгадать, кто или что завладело братом, но оставил эти неразгаданные вопросы на потом. На очень долгое потом.
А пока его оставили одного, голова разрывалась от нестерпимой боли. Пропитанная лечебной настойкой повязка на затылке не помогала. Приклеивалась к волосам, из-за чего Ликише стащил ее с головы и отбросил в сторону. Мысленно осудив святозаров, которые не смогли излечить его шишку, оставили открытую рану.
 "Ах да, наши драгоценные альбиносы — помешанные на своей грандиозности. Не сумели приложить паршивую припарку? Или им запретили возиться с моей раной? Интересно, откуда у меня этот роскошный шишак? И что за цирк здесь разыгрался?"
Пока в покоях никого не было, Ликише встал с кровати и резво метнулся к тому красному камешку, что всё это время притягивал его внимание. «Тебя можно называть уликой», — мысленно обратился он к находке, словно к живому существу, что притаилось под шкафом и тряслось от малейшего дуновения. «Странные перемены в комнате: защитные знаки на стенах, водяные заклинания, послания магов и старых волшебников… Все они пытаются подавить мою силу. Но это невозможно! Со мной — мощь всей вселенной. Однако есть Аморф… Только ему сквозь эту толщу защиты не пробиться — уж слишком постарались. Может, потому я и не испускаю яд? Интересно, где он всё это время пропадает?»
Ликише не придал особого значения своей находке. Самый обычный круглый камешек ничем не отличался от других драгоценных камней, если не учитывать один странный факт: все камни Мириды — гранёные, а камни Севера — гладко-овальные. В его голове одно за другим пронеслись самые разные предположения. Возможно, камешек принадлежал его матери или какой-нибудь служанке, что хлопотала возле него. Дуреха потеряла своё месячное содержание и теперь, наверное, бьётся в истерике. В надежде, что хозяйка непременно явится за своим сокровищем, Ликише нарочно оставил находку на столе.
Его куда больше волновали значительные перемены в собственных покоях. Широкий шкаф, где должны были храниться его сундуки, пара шкатулок с амулетами и снадобьями для скорого исцеления, — всё исчезло. На полках не оказалось ни книг заклинаний, ни пособий для медиумов, ни любимых с детства художественных книг. Пропали даже самые обычные вещи на столе — и те, которыми он особенно дорожил.
Распахнув дверцы шкафа, Ликише обнаружил лишь пару коротких халатов из лёгкой красной ткани, штаны, ещё один кафтан, халат, один пояс да чулки из тонкой кожи на толстой подошве.
— Кто-то унёс мои вещи?! — в недоумении повторял он, глядя на эту странную подборку. — Где все мои слуги из Ириля? Да что здесь происходит?
Ликише хотел выйти из покоев и потребовать объяснений у той, которая, скорее всего, причастна к подобным выходкам, но новая дверь была заперта. Злость снова рвалась наружу, точно, как его змей, он хотел вернуть краденное. Мирида не собиралась идти на встречу к Ирилю, и это его сильно огорчало. Мать упрямо следовала своим привычкам. Возомнив себя сарфиной, управляла городом, творила все, что заблагоразумится тем не менее, где-то глубоко, в глубине темного сердца, Ликише надеялся на благоразумие семьи. Во сне молил богов, просил помочь им прийти, образумить и прийти к правильным выводам. Но с каждым разом эта надежда, как увядающий цветок в пустыне, погибала без воды. Он хотел добиться их уважения, любовь матери, но как все безутешно. Взирая на творящее вокруг как тут не согласиться с Аморфом и взять город с помощью силы и крови.
Ликише бросился к дверям, он хотел потребовать ответы у Фрийи, где находится его свита и куда подевались его вещи. Закутавшись в покрывало, он потянуть ручку и отворить двери из жёлтой, точно как орихалк, но до боли знакомый узор на металле тут же остановил его.
— Шесть шестерёнок? Серьёзно? — Ликише скривился. — Выглядит как дешёвка с базарной лавки! Примитивный механизм. Простейший ребус. Ха! В Ириле мне доводилось открывать двери планетарной сложности — эпициклическим движением колёс, с водилами и воздушными сателлитами! Я нашёл склеп первых асхов, от которых пошло всё наше знание, — и справился с самой хитроумной комбинацией. А здесь? Жалкое подобие. Мирида… город без прошлого. В моих глазах она уже потеряла будущее. Это место не имеет ничего общего с великим городом предков. Грешные людишки тешат себя одной мыслью — о короне, которая на их головах ничего не значит.
Ликише усмехнулся.
Он припал к двери, вслушиваясь в звуки за ней. Подозрительная тишина только разожгла интерес. Недолго думая, маг принялся колдовать. В голове молнией пронеслись заученные слова, а на груди корсея точно по рисунку возникли шестерёнки и зубчатые колёса — разных цветов и размеров. Сложный механизм складывался в замок, но только не для Ликише. Он обвёл пальцем каждое колёсико, заводя механизм. Крутил их одно за другим — и не заметил цепной реакции, которая вскоре должна была привести весь замок в движение.
«Основного колеса здесь нет, а это значит, что оно воздушное!» — подумал он и взялся рисовать в воздухе недостающее «воздушное» последнее колесо и его водило, которое магическим образом передаст вращение, а осевая наконец-то откроет двери.Шестеренки послушно закрутились в забавном ритме, и затворка послушно зашевелилась. Дверь легонько отворилась, пропуская холодный воздух из коридора. Пустота пространства внушала странное ощущение. Видимо, он был тут не один. Как будто кто-то невидимый стоит перед глазами и смотрит на него испепеляющим взглядом. Его опасения полностью оправдались, когда перед его глазами качнулся воздух, будто мелкая рябь на песочном берегу моря.

"Магия невидимости укрыла караульных! Святозары", — подумал Ликише, вернувшись обратно в спальню. — "Они всерьёз решили захватить меня в плен? За дверью так и разит их магией, а это может значить, что они повсюду! Глупцы, наивно полагают, что я не учую их. Следят за мною, словно я мерзостный человек. Убийца с падших улиц. Эти святозары, как надоедливая белая муха, что так и норовят пометить свой кусок пирога своими заразными лапками, но этого удовольствия я им не доставлю. Не думайте, что так все просто со мною!"