День 7. Гособоронзаказ, майор и великое пробуждени

Воскресное утро на заводе «ЭлектроТяжМаразм» пахло грядущей победой над графиком и легким перегаром вечности. До финальной эвакуации из Энска оставалось всего ничего. Аглая, уже мысленно заказывавшая матча-латте в Шереметьево, решительно штурмовала коридоры Третьего цеха. Позади, сонный и помятый, как после центрифуги, семенил Иннокентий, прижимая к груди пустую кожаную папку. Единственное, что отделяло их от Москвы — пятнадцать бланков строгой отчетности с водяными знаками Гознака и суровыми фиолетовыми печатями Первого отдела.

Они вошли в святая святых — на главный пульт управления, который выглядел как декорация к фильму про утерянную цивилизацию атлантов. Повсюду высились исполинские шкафы серо-зеленого цвета, усыпанные тумблерами и круглыми стрелочными амперметрами, которые жили своей, глубоко независимой от законов Ома жизнью.

В центре этого аналогового величия, восседая на перевернутом ящике из-под солидола, обитал Михалыч — потомственный ведомственный электрик шестого разряда. В его левой руке дымилась папироса «Беломорканал», а в правой покоился исполинский паяльник, больше похожий на средневековое орудие пыток. Из старого кассетного магнитофона «Весна», стоявшего на пульте, на весь цех хрипло разливался экзистенциальный плач Михаила Круга про кольщика и золотые купола.

— Доброе утро, — деловито постучала наращенными ногтями по косяку Аглая. — Михалыч, мы за бланками. Время поджимает, Серега уже прогревает свой перкалевый истребитель. Отдавай бумаги, и мы полетели.

Михалыч медленно, как гидравлический пресс, повернул к гостям заросшее седой щетиной лицо. В его мудрых глазах отразилась глубокая, почти библейская скорбь по поводу умственного развития столичного менеджмента. Он затянулся, выпустил плотное облако сизого дыма в сторону датчика загазованности (который предусмотрительно молчал) и лениво ткнул паяльником в сторону главного распределительного щита.

— Не отдам, — хмуро буркнул Михалыч. — Не имею технического права.

— То есть как это — не отдам? — Кеша сделал шаг вперед, и его очки воинственно блеснули в свете индикаторных ламп. — Это документы строгой отчетности! За них майор Сидорчук из нас в Москве сделает два наглядных пособия для кабинета гражданской обороны!

— Молодой человек, — вздохнул Михалыч с интонацией умудренного опытом магистра Йоды. — Ты на щит-то зенки свои ученые вылупи. Видишь герб? Вот под ним и смотри.
Кеша подошел ближе, присмотрелся и похолодел.

На месте старых советских фотоэлементов КФУ-1, которые должны были регулировать подачу высокого напряжения на основную линию, аккуратными стопочками были втиснуты... те самые пятнадцать бланков. Все до единого. Включая тот, пятнадцатый, который Аглая в среду со свойственным ей шиком извлекла из папки «для солидности», чтобы произвести впечатление на местную администрацию.

Гербовые бланки с водяными знаками были плотно свернуты в трубочки, сложены вчетверо и варварски забиты в зазоры между искрящими медными контактами. От дикого напряжения и сорокалетней мазутной смазки бумага Гознака уже успела обуглиться по краям, пустить благородную коричневую патину и намертво, на молекулярном уровне, прикипеть к реле.

— Вы... вы что сотворили? — заикаясь, прошептал Кеша, хватаясь за сердце. — Вы использовали бланки с защитной нитью категории «А» в качестве... в качестве диэлектрических заглушек?!

— А чем мне их еще глушить было? — искренне возмутился Михалыч, стряхивая пепел на пульт. — Твой Пал Палыч в понедельник текстолит на забор пустил, а у меня в среду на третьем фидере дуга пошла! Фотоэлементы со времен Олимпиады-80 ослепли, свет не держат. Поставил бы картонку — сгорела бы к чертям. А у этих ваших бумажек, между прочим, плотность — дай бог каждому! Плотность сто двадцать грамм на метр, пропитка государственная, матовое покрытие. Самый лучший изолятор в условиях дефицита снабжения! У меня на них сейчас весь Третий цех держится.

Аглая, осознав масштаб трагедии, решительно шагнула к щиту и протянула руку к одной из бумажных трубочек: — Так, мне некогда слушать этот бред про дефицит. Я сейчас их просто выдерну...

— Руки убрала, столичная! — вдруг рявкнул Михалыч, и его паяльник угрожающе качнулся в воздухе, описывая синусоиду. — Только тронь! Вытащишь хоть один листок — нарушишь емкостный баланс. Реле замкнет на массу, пойдет обратный ток, и на подстанции выбьет главный рубильник.

— Ну и пусть выбьет! — воскликнула Аглая. — Перезапустите!

— Дура ты, девка, хоть и красивая, — горько констатировал Михалыч. — Если рубильник выбьет, в цеху розетки обесточатся. А если обесточатся розетки — у меня магнитофон заглохнет. «Весна» моя сдохнет. Понимаешь ты своей головой, нет?

— И что? — Кеша недоуменно поправил очки. — При чем тут ваш магнитофон?

Михалыч встал с ящика во весь свой богатырский рост, отчего Кеша инстинктивно втянул голову в плечи.

— А при том, — зловеще отчеканил электрик, — что у меня суточная смена мужиков у станков стоит. Они гособоронзаказ куют, детали для секретных гидропрессов точат. И работают они исключительно под радио «Шансон». Это их производственный ритм! Их ментальная опора! Если Круг сейчас петь перестанет, мужики швырнут ключи, заглушат конвейер и уйдут в бытовку играть в домино до понедельника. Встанет завод — сорвется гособоронзаказ. Нас всех троих тогда Сидорчук не просто посадит, он нас в этой бетономешалке заживо замурует!

Для пущей убедительности Михалыч подошел к Кеше вплотную, обдав его суровым ароматом табачного дыма и канифоли, и ласково положил тяжелую, как кувалда, ладонь ему на плечо.

— Так что слушай меня сюда, аспирант. Бланки твои остаются здесь. Ради спасения обороноспособности Родины и душевного спокойствия рабочего класса. А если ты попробуешь пальцем коснуться этого щита... — Михалыч ласково похлопал Кешу по щеке тыльной стороной ладони, — я тебе лично, прямо здесь, пропишу двухфазный лещ с короткозамкнутым витком. Без всякого трансформатора. Усек?
Кеша судорожно сглотнул и часто-часто закивал. Физика процесса «двухфазного леща» в исполнении Михалыча была ему абсолютно понятна и не требовала дополнительных расчетов — импульс силы обещал быть летальным.

Аглая посмотрела на намертво вплавленные в пульт документы, затем на сурового электрика, затем на Кешу, который уже беззвучно просчитывал траекторию своего полета от леща Михалыча.

— Ну... в конце концов, — Аглая попыталась сохранить лицо, нервно поправляя сумочку, — бланки принесены в жертву стратегическим интересам государства. Мы так и запишем в отчете. Форс-мажор индустриального характера.

— Вот и умница, — одобрил Михалыч, снова усаживаясь на ящик и делая магнитофон погромче. — Летите со своим Серегой, пока небо не закрыли. А за бланки не переживайте — они у меня еще лет десять прослужат. Крепкая бумага, умели же при Брежневе делать...
Кеша бросил последний, полный экзистенциального ужаса взгляд на обуглившийся водяной знак Гознака, торчащий из медной клеммы под напряжением 380 вольт. Идеальный, математически безупречный задел для грядущей московской катастрофы был сформирован. Спасая радио «Шансон» и оборонную промышленность Энска, они официально шагнули в пасть к майору Сидорчуку.

Дорога в Москву наглядно иллюстрировала фундаментальный закон сохранения энергии: если в одном месте харизмы прибыло, то в другом её выкачало до полного вакуума. На борту ведомственного Ан-2 произошел тектонический психологический энергообмен, поменявший героев полюсами.

Иннокентий, растративший весь свой ментальный уран во время субботнего бенефиса перед чучелом двухголовой лисы, теперь представлял собой печальное зрелище. Он был выжат, обесточен и напоминал аккумулятор, который забыли выключить из сети после полной разрядки. Серая роговая оправа очков сползла на кончик носа, а в руках вместо вчерашнего боевого шеста-указки дрожал блокнот. Кеша панически, со свистом икал и судорожно вычислял на полях вероятность падения «кукурузника» при встречном ветре скоростью 12 метров в секунду, учитывая, что левое крыло самолета, по заверению пилота Сереги, «держится на честном слове и энском духе».

— Если... если плотность воздуха упадет еще на два процента, — заикаясь, бормотал Кеша, ловя глазом каждую заклепку на вибрирующей обшивке, — наши плоскости просто превратятся в элероны Шрёдингера. Мы будем одновременно и лететь, и совершать свободное падение в подсолнухи...

Аглая, напротив, являла собой чистый триумф провинциальной курортной реабилитации. Насыщенный мазутом, канифолью и фиолетовым дымом химкомбината воздух Энска подействовал на нее как чистый адреналин. Она была бодра, свежа и буквально излучала хищную, альфа-менеджерскую энергию. В ее глазах горел зловещий огонек готовности крушить столичную бюрократию в мелкую щепу.

Когда самолет в очередной раз ухнул в воздушную яму так, что у Кеши внутри перекувыркнулись все внутренности вместе с остатками докторской колбасы, Аглая лишь по-хозяйски притянула физика к себе. Она уверенно уложила его взъерошенную голову на свое плечо, пахнущее дорогим парфюмом и немного — вчерашним кавитационным шоком.

После посадки рейса Самара-Москва из Шереметьево они выходили как каноническая пара после жесткого рейдерского захвата. Пока Кеша, шатаясь от турбулентности и пережитого экзистенциального ужаса, пытался сообразить, в какой координатной сетке находится его левая нога, Аглая уже одной рукой перехватывала багаж, а второй — вызывала такси, параллельно строя по телефону подрядчиков. На плече у нее всю дорогу до НИИ благополучно дремал Иннокентий, периодически всхлипывая во сне про дифференциальные уравнения. Сверху Аглая выглядела как абсолютно довольный топ-менеджер международного класса, который только что успешно поглотил депрессивный региональный рынок, обанкротил местный обком и везет домой главный трофей в виде слегка помятого научного сотрудника.

В салоне такси Аглая победоносно барабанила пальцами по кожаной папке, в которой вместо пятнадцати бланков Гознака теперь сиротливо лежала обертка от сырка «Дружба».

— Ну держись, Тамара Степановна, — хищно щурилась Аглая на пролетающие за окном башни МКАДа. — Сейчас мы покажем вашей бухгалтерии, как работает ламинарное течение капитала.

Кеша в ответ лишь тихо и беззащитно угукнул в ее плечо, окончательно смирившись с тем, что траекторию их движения в этой вселенной теперь задает исключительно Аглая Дмитриевна. Полярность энергии была зафиксирована намертво.

Коридор третьего этажа НИИ встретил вернувшихся из провинциального ада путешественников могильной тишиной, нарушаемой лишь зловещим стрекотом допотопного матричного принтера за дубовой дверью с вывеской «Главный бухгалтер». Воздух здесь был густо замешан на запахе валерьянки, архивного картона и тридцатилетнего опыта беспощадного урезания суточных.

Кеша робко прижался спиной к крашеной стене, судорожно обнимая пустую кожаную папку так, словно это был противокумулятивный щит. На его бледном лице читалось четкое понимание: Тамара Степановна — это вам не Изольда Тихоновна со сломанной адиабатой. Тамара Степановна за нецелевое использование пяти рублей шестидесяти копеек могла расчленить любого доктора наук без анестезии и составить из его костей идеальный балансовый отчет.

— Кеша, стой здесь и держи оборону, — сухо скомандовала Аглая, поправляя блейзер с решимостью полководца, идущего на штурм Карфагена. — Если я не выйду через двадцать минут — вызывай МЧС и Пал Палыча.

— Аглая Дмитриевна, может не надо? — прошептал Кеша, округлив глаза за стеклами очков. — У нас же нет ни одного чека! Кассовый аппарат в гастрономе Энска утонул в мазуте в среду утром!
— В Энске я видела то, что твоей Тамаре Степановне не приснится и в кошмарном аудите, — хищно улыбнулась Аглая. — Я прошла школу Пал Палыча. Моя психика закалена двухголовой лисой. Жди.

Дверь бухгалтерии распахнулась и захлопнулась за ней с глухим, зловещим стуком.
Внутри цитадели зла, за исполинским столом, заваленным гроссбухами, восседала сама Тамара Степановна — монументальное олицетворение финансового контроля СССР, чудом дожившее до наших дней. Над ее очками на цепочке возвышался начес, способный поспорить по плотности с «вавилонским ульем» Изольды, а взгляд лазерных глаз был устремлен в монитор с «1С: Бухгалтерией».

— Отчетность за командировку сдается в течение трех рабочих дней, — не поворачивая головы, скрипнула Тамара Степановна голосом, от которого в жилах Кеши за дверью застыла кровь. — Чеки, квитанции, билеты КЛМ на стол. Нет документов — нет компенсации. Будете выплачивать из оклада до конца пятилетки.

— Слушайте меня сюда, Тамара Степановна, — Аглая по-хозяйски отодвинула стул, села напротив и с грохотом опустила на стол пустую папку. — Никаких чеков не будет. Будет суровая производственная реальность, помноженная на форс-мажор оборонного характера.

Главбух медленно повернула голову. На ее лице отразилось искреннее изумление, смешанное с желанием вызвать конвой.

— Что-что? — переспросила она. — Милочка, вы в своем уме? Без оригинальных кассовых ордеров я вам даже за проезд на трамвае три копейки не спишу!

— А как насчет спецрейса ведомственного Ан-2 под управлением пилота Сереги? — Аглая подалась вперед, фиксируя взгляд Тамары Степановны, как гипнотизер кобру. — Кассовый чек за перелет Самара — Энск сгорел вместе со стартером самолета на грунтовой полосе аэродрома «Энск-Заводской». Вот вам акт прямых затрат, написанный на обороте меню ресторана «Ностальгия». И если вы его не примете, я лично сообщу в Министерство, что бухгалтерия НИИ саботирует логистику секретных оборонных объектов из-за отсутствия фискального налога на перкалевую авиацию!
Тамара Степановна икнула. Такого напора и уровня агрессивного менеджмента эти стены не видели со времен визита госкомиссии в 1985 году.

— А... а проживание? — уже менее уверенно спросила главбух, на всякий случай отодвигая от Аглаи любимую кружку. — Где квитанция гостиницы?

— Квитанцию за номер «Люкс-Ветеран» в пятницу вечером съела двухголовая лиса, — абсолютно серьезно и безжалостно отчеканила Аглая. — Экспонат краеведческого музея в состоянии кавитационного шока вырвал документ из рук Иннокентия Сергеевича, когда тот рассчитывался за суточные расходы. Вы хотите поспорить с таксидермическим феноменом, утвержденным Обкомом партии?! Или, может, вы сами поедете в Энск выбивать дубликат у электрика Михалыча, который сейчас слушает радио «Шансон» под напряжением в триста восемьдесят вольт?!

В коридоре Кеша судорожно перекрестился пустой папкой. Из-за двери доносился голос Аглаи, который больше напоминал рокот реактивного двигателя на взлете. Она виртуозно, с зажигательным цинизмом и применением терминов вроде «дефицит ламинарного потока наличности» и «индустриальный форс-мажор», размазывала сорокалетний опыт главбуха по гроссбухам.

— Сверх лимита было потрачено сорок две тысячи рублей, — добивала Аглая онемевшую Тамару Степановну. — Сюда входит бутылка сухого крымского вина категории «А», купленная из-под прилавка ради сохранения психологической устойчивости ведущего физика-теоретика института, и плавленый сыр «Дружба» в качестве изоляционного материала. Оформляйте как «расходы на представительские нужды в условиях повышенной турбулентности». Подпись Сидорчука я вам организую.

Через сорок минут дверь кабинета медленно отворилась.

Из цитадели зла вышла Аглая Дмитриевна. На ее плече победно покачивалась сумочка, а в руке она держала пачку свежеотпечатанных расходных кассовых ордеров с жирной, фиолетовой мастичной печатью НИИ и личной, слегка дрожащей подписью Тамары Степановны. Полная компенсация, включая билеты пилота Сереги и докторскую колбасу «Особая», была выбита до копейки.

Кеша посмотрел на нее с такой смесью ужаса, обожания и благоговения, с какой первобытные люди смотрели на укротителя молний.

— Ну что, ученый, — Аглая весело щелкнула Кешу по носу пачкой ордеров. — Бухгалтерия пала. Капитал ламинарен. Теперь пошли к твоему майору Сидорчуку, отдадим пустую папку и поедем наконец домой пить нормальный кофе.
Кеша сглотнул, прижал папку плотнее к груди и послушно зашагал за своей прекрасной валькирией, молясь, чтобы у майора Сидорчука в кабинете не нашлось тяжелого паяльника, как у электрика Михалыча.

Кабинет Первого отдела встретил их классическим уютом ведомственной паранойи: обитая серой кожей звуконепроницаемая дверь, портрет основателя спецслужб на стене и тяжелый, монументальный сейф, в котором, по слухам, хранились расстрельные списки не сдавших вовремя пропуска сотрудников.

За столом, зловеще подсвеченный зеленой настольной лампой, восседал майор Сидорчук. Его суровый лик не выражал ничего, кроме бдительности, а в руках он вертел тяжелую перьевую ручку так, словно примерялся, как удобнее вонзить её в сонные артерии потенциальных шпионов.

— Заходите, голубчики, — нехорошим, вкрадчивым баритоном произнес Сидорчук, пронизывая вошедших взглядом стоваттного прожектора. — Ну, предъявляйте документы. Где пятнадцать фольгированных бланков строгой отчетности с профилем академика Курчатова? Напоминаю, Иннокентий Сергеевич, что утеря данных листов приравнивается к добровольной сдаче планов дислокации наших ПВО.

Кеша судорожно сглотнул, прижал к груди пустую кожаную папку и сделал шаг назад, пытаясь спрятаться за блейзер Аглаи. Но Аглая лишь мягко подтолкнула его вперед.

— Товарищ майор, — заикаясь, начал Кеша, чувствуя, как очки запотевают от экзистенциального ужаса. — Тут... понимаете... возникла производственная необходимость. Форс-мажор ламинарного характера. Ваши бланки... они... они сейчас работают. На благо Родины.

Сидорчук медленно опустил ручку на стол. Воздух в кабинете мгновенно похолодел градусов на двадцать.

— Что значит — работают? — тихо спросил майор. — Бумага строгой отчетности не может работать. Она должна лежать в сейфе и желтеть. Где они физически?

— Они... они намертво вплавлены в главный распределительный щит Третьего цеха завода «ЭлектроТяжМаразм» в городе Энске, — выпалил Кеша на одном дыхании, зажмурив глаза. — Электрик Михалыч использовал их в качестве диэлектрических заглушек для ослепших фотоэлементов! Если вытащить хотя бы один — закоротит реле, сгорит магнитофон «Весна», в цеху вырубится радио «Шансон», рабочие откажутся ковать гособоронзаказ, и...

Кеша замолчал, потому что Сидорчук медленно поднялся со своего кресла.
Лицо майора начало стремительно менять цвета, проходя все стадии колористического безумия субботнего энского химкомбината. Сначала оно стало тревожно-фиолетовым, затем пульсирующим малиновым, а когда Кеша упомянул радио «Шансон» — налилось зловещим, ядовито-зеленым неоновым оттенком.

— Что-о-о?! — взревел Сидорчук так, что портрет на стене испуганно перекосился. — Диэлектрические заглушки?! Из Гознака?! Да это же государственная измена! Это умышленная передача секретных шифров и водяных знаков потенциальному противнику посредством прямого контакта с медными клеммами! Вы понимаете, что вы совершили?! Вы осуществили идеологический подрыв радиовещания в стратегическом регионе! Вы поставили обороноспособность великой державы в зависимость от песен Михаила Круга!

— Но гособоронзаказ... — пискнул Кеша.

— Молчать! — Сидорчук с грохотом опустил кулак на стол, отчего зеленая лампа подпрыгнула. — Изменники! Шпионы! Вредители!

Майор с яростью хищника сорвал защитный колпачок с массивной красной кнопки, установленной на краю стола, и с силой вдавил её в пластиковый корпус.

— Вызвать «кого положено»! Экстренное задержание в кабинете тринадцать! — гаркнул он в селектор.

Дверь за спиной Кеши с грохотом распахнулась. В кабинет, чеканя шаг, вошли двое хмурых, монументальных конвоиров в безликой серой форме и глухих фуражках. Их лица казались высеченными из гранита, а на поясах зловеще побрякивали тяжелые наручники.

— Брать шпиона, — безжалостно скомандовал Сидорчук, тыча пальцем в обмякшего Кешу. — Оформить по всей строгости. До выяснения обстоятельств кавитационного шока.

Конвоиры тяжело шагнули к Иннокентию, перехватывая его за локти. Настоящая, острая паника прошила сознание физика. Он завертел головой, ища спасения, и уставился на Аглаю.

И вот тут Кеше стало по-настоящему, невыносимо обидно.

Аглая — его прекрасная, яростная валькирия, которая еще час назад была готова порвать в клочья всю бухгалтерию НИИ ради компенсации за сырок «Дружба» — сейчас безучастно стояла в стороне. Она не сделала ни единого движения, чтобы заслонить его. Она не кричала на Сидорчука, не угрожала ему Министерством и не требовала адвокатов. Аглая просто молча стояла у серой двери, опустив руки, и смотрела на Кешу с какой-то странной, бесконечно грустной и нежной улыбкой. В ее глазах больше не было жесткого столичного блеска — только тихая, щемящая глубина.

— Аглая... — позвал ее Кеша, но собственный голос показался ему чужим и глухим, будто доносился со дна пятиметрового колодца. — Аглая Дмитриевна, почему вы молчите?..

Конвоиры повлекли его к выходу, но мир вокруг Кеши вдруг подозрительно и плавно поплыл. Тяжелые дубовые шкафы кабинета начали вытягиваться вверх, превращаясь в бесконечные белые вертикальные полосы. Зеленая лампа Сидорчука размылась в яркое светящееся пятно, а грозный ор майора и тяжелые шаги конвоиров стали стремительно затихать, отдаляться и трансформироваться...

Голоса конвоиров превратились в странный, ритмичный, монотонный писк.

Пип... пип... пип... — размеренно и равнодушно отсчитывал невидимый метроном в наступившей абсолютной пустоте.

Монотонный писк, терзавший уши Иннокентия, постепенно обрел металлическую ритмичность. Грозный призрак майора Сидорчука окончательно растворился в пространстве, не успев оформить протокол за подрыв радиовещания, а серые стены кабинета Первого отдела внезапно превратились в стерильно-белый кафель.

Кеша с трудом разлепил веки. Первое, что он ощутил — это жуткий привкус меди во рту и стойкое ощущение, будто по его синапсам пронеслось стадо испуганных бизонов. Вокруг него не было ни секретного КБ, ни конвоиров, ни Третьего цеха. Пахло не мазутом и канифолью, а чистым медицинским спиртом, физраствором и больничным покоем. Из вены на левой руке тянулась прозрачная пластиковая трубка капельницы, а над головой ритмично подмигивал зеленым огоньком кардиомонитор.
Никакого Энска не существовало.

Не было монументального Пал Палыча с его вечной синей изолентой, не было безумного пилота Сереги, штурмующего воздушные ямы на перкалевом гробу, не существовало несчастной двухголовой лисы, страдающей от кавитационного шока, и даже суровый электрик Михалыч, охраняющий покой радио «Шансон», оказался лишь плодом перегруженного подсознания.

Вся эта грандиозная, безумная, вырвиглазная неделя командировки — от субботнего лекционного триумфа среди школьных экскурсий до неонового фиолетового дыма над химкомбинатом — полностью приснилась Кеше. Он провел почти сутки без сознания здесь, в палате интенсивной терапии, куда угодил в понедельник утром. Желание выпить кофе с гренками обернулось катастрофой: попытка реанимировать старый советский тостер с помощью оголенных проводов, ржавой отвертки и энтузиазма молодого ученого закончилась коротким замыканием. Тот инцидент, который в его командировочном бреду трансформировался в «легкий, едва заметный щелчок тока», в сухой реальности бахнул так, что Иннокентий улетел в затяжной нокаут, едва не выполнив план по досрочной встрече с создателями термодинамики.

Кеша слабо повернул голову вправо.

На колченогом, жутко неудобном казенном стуле у кровати сидела Аглая.
На ней не было того самого бронированного делового блейзера, в котором она штурмовала цитадель зла столичной бухгалтерии. Из-под накинутого на плечи больничного халата виднелся самый обычный, мягкий домашний свитер крупной вязки и простые джинсы. Никакого идеального топ-менеджерского начеса — волосы были наспех собраны в простой, трогательный хвост, а на бледном лице без следа макияжа отчетливо темнели тени от хронического недосыпа.

В реальной жизни она вовсе не была той железной леди тайм-менеджмента и грозой региональных подрядчиков, которой являлась в его кошмарах и триумфах. Она была обычной, удивительно красивой, теплой и заботливой девушкой. Девушкой, которая безумно испугалась за него, когда на пороге кухни бахнула вольтова дуга, которая не спала всю ночь в больничном коридоре и которая сейчас смотрела на него глазами, полными слез и бесконечного облегчения. Потому что она искренне, по-настоящему любила своего непутевого, сумасшедшего физика.

Заметив, что Кеша сфокусировал на ней взгляд, Аглая слабо улыбнулась. Уголки ее губ дрогнули.

Она протянула руку и аккуратно, стараясь не задеть катетер, накрыла его ладонь своими тонкими, прохладными пальцами — точно так же, как на том крошечном, треснувшем бетонном балконе под фиолетовым небом его сна. Каньон целомудрия, которого никогда не было в реальности, окончательно превратился в пыль.

— Живой, ученый... — облегченно прошептала Аглая, и из ее глаза все-таки покатилась одна непослушная слезинка. Она свободной рукой потянулась к тумбочке и аккуратно приподняла чашку с теплым больничным чаем. — Больше никакой физики на кухне, хорошо? Купим новый тостер. Полноценный, с гарантией и с инструкцией на русском языке.

Кеша почувствовал, как тепло от ее ладони мгновенно добирается до самого сердца, запуская внутренний реактор на полную мощность без всяких бланков строгой отчетности и без профиля академика Курчатова. Он слабо улыбнулся в ответ, окончательно возвращаясь в этот мир, где не было двухголовых лис, но зато была настоящая, живая Аглая.

Конец.