Глава 17
Расстроенная предстоящим разговором о свадьбе, мелисса Хиона сидела у окна своей новой спальни, не находя покоя. Ей казалось, что брак с миридийцем был такой же неотвратимой данностью, как и смена времён года. Она, как и все принцессы Авилонии, должна была принести свои чувства в жертву на алтарь политических интересов короны. Эта горькая истина отозвалась в её сердце строчками из дневника другой юной и несчастной мелиссы, много лет назад обречённой на брак с нелюбимым. «Судьбой предначертано быть в браке с нелюбимым, часто ставя политические интересы выше своих», — вспомнила Хиона её последние слова.
Девушка бессчётное число раз перечитывала те сокровенные послания, адресованные незнакомцу, который однажды подарил несчастной мелиссе мимолётное ощущение любви. Но одна загадка не давала ей покоя: почему письма хранились в крепости кланов Даманиев? Ответа не было, и тайна, казалось, навсегда останется погребённой в прошлом, как и её автор, страдавшая когда-то так же, как Хиона страдает сейчас.
С тоской Хиона смотрела на бескрайние песчаные равнины за окном. Но перед внутренним взором вставал другой мир: величественные, упирающиеся в небеса белоснежные хребты, одинокие пики, заснеженные перевалы. Ее родной дом. Крохотная Авилония, зажатое между ледяными землями Апарктиса — которыми незаконно завладел её двоюродный брат Нотт после смерти отца Зефира, и, дыханием насмерть замерзшей крпости.
Северная Элида была царством вечной мерзлоты. Землю под ногами предательски подтачивали ядовитые испарения подземных болот. Неприступные хребты Авилонии, Апарктиса и Дорды скрывали в своих недрах несметные богатства — залежи кварца и железа. Поселения цеплялись за крутые склоны, образуя искусственные террасы, и поражали воображение: одни уходили ввысь каскадами домов под вечно сумрачным небом, другие — вглубь земли, превращаясь в сложные лабиринты подземных городищ.
Климат на севере был не менее суров. Ледяные ветры выли нескончаемыми песнями скорби, а бураны и метели могли бушевать месяцами, а то и годами. Столбик термометра опускался ниже сорока градусов мороза, но местный народ, закалённый и гордый, не просто выживал на этой мёртвой земле — он боролся. Сила и единство стали их оружием. Борейцы жили большими родовыми кланами и с гордостью именовали себя детьми Севера. Их жизнь была пронизана древними традициями и связью с духами холода. Они чтили великого бога ветра, отца всех ярков — Борея, и верили в свою сакральную связь с чёрной магией, знания о которой бережно передавали из поколения в поколение.
Для южан главным сокровищем бореев была вода, которую те добывали из глыб векового льда. Целебная, исцеляющая любую хворь и дарящая молодость, она ценилась на вес орихалка. Гигантские ледяные монолиты бореи отправляли оленьими обозами в специальные поселения, где в тёплых цехах за дело принимались ломщики и переработчики. Из трёхтонной глыбы серого льда порой удавалось извлечь лишь один фужер чистейшей живой влаги. Именно потому подарок для Фрийи был поистине бесценен — она припрятала для себя целый графин волшебной воды.
Так и жил этот суровый с виду народ: их умельцы добывали из серых ледяных обломков чистейшую питьевую воду для изнеженной элиты юга. Но с недавних пор привычный уклад жизни в Авилонии начал рушиться.
Хиона вспомнила всё до мельчайших подробностей — и хорошее, и плохое. Свежезамороженные цветы в стеклянных шарах, подарок матери. Неуклюжие глиняные горшки, которые она лепила в детстве. Свои рисунки и вышивку на меху. Первую жилетку, сшитую из того же меха, что и плащ повелителя. Величественную ледяную крепость, где королевская семья встречала закаты и восходы голубого Эрра вместе с шаманами и советниками из других кланов. Вспомнились добрые няньки, весёлые тётушки и дядюшки. Любимая няня До и кукла, сшитая ею из дорогого виссона, украшенная бисером и бубенцом, который так весело звенел. Пришли на память даже надоедливые обожатели — они докучали ей песнями о её красоте, но на самом деле лишь стремились сблизиться с семьёй ферсиров.
И, конечно, вспомнился ненавистный двоюродный братец, из-за которого и затеялась вся эта история со свадьбой с южанином. «Сидит сейчас в своем замке, за кольцом горных хребтов, и грызёт ногти от злости, небось! — с горькой усмешкой подумала она. — Святой Борей, знала бы я, чем это обернётся, я бы лучше вышла за... Хотя нет. Полагаю, он сейчас в ярости? Но ничего он не сможет поделать! Он не посмеет пойти против альянса Мириды!»
И лишь эта мысль согревала сердце бедняжки — ледяным утешением.
Юная служанка, прибывшая вместе со своей госпожой, осторожно коснулась её плеча. Прикосновение было почти невесомым, но Хиона вздрогнула, будто от удара хлыста, — так резко вернуло её из глубины собственных мыслей в суровую действительность. Служанка старалась сохранить ледяное спокойствие, но опухшие от слёз глаза и мелкая дрожь в пальцах выдавали её немой ужас. Она едва заметно кивнула, напоминая о званом обеде — унизительном спектакле, в котором её госпоже уготована роль жертвы.
Хиона медленно, будто сквозь туман, надела платье. То самое, которое будущая свекровь назвала «прекрасным». Бесформенное одеяние из грубого жёлтого сукна впивалось в кожу будто железными нитями, вплетёнными поперёк, — словно колючая проволока. Каждый шов, каждый кричаще-яркий узор казались издевательством.
"Мне так жаль..." — прошептала служанка.
лишь эта мысль согревала сердце бедняжки — ледяным утешением.
Юная служанка, прибывшая вместе со своей госпожой, осторожно коснулась её плеча. Прикосновение было почти невесомым, но Хиона вздрогнула, будто от удара хлыста, — так резко вернуло её из глубины собственных мыслей в суровую действительность. Служанка старалась сохранить ледяное спокойствие, но опухшие от слёз глаза и мелкая дрожь в пальцах выдавали её немой ужас. Она едва заметно кивнула, напоминая о званом обеде — унизительном спектакле, в котором её госпоже уготована роль жертвы.
Хиона медленно, будто сквозь туман, надела платье. То самое, которое будущая свекровь назвала «прекрасным». Бесформенное одеяние из грубого жёлтого сукна впивалось в кожу золотыми нитями, вплетёнными поперёк, — словно колючая проволока. Каждый шов, каждый кричаще-яркий узор казались издевательством.
— Есть другое платье, госпожа, — прошептала служанка, с надеждой заглядывая в глаза Хионы. — Бархатное. Тёмно-синее, как ночное небо над Авилонией...
Хиона покачала головой.
— Не нужно. Это их воля. Пусть видят меня такой, какой хотят видеть.
— Мне так жаль… — выдохнула служанка. Она не смела обнять свою госпожу, лишь стиснула край её рукава, словно боялась, что та рассыплется в прах от любого более сильного прикосновения.
Хиона поняла: этот уродливый наряд не просто обесценивал её красоту — он был тщательно продуманным оскорблением, призванным выставить северян посмешищем перед всей Миридой.
Не позволив недоброжелателям ликовать, мелисса последовала наставлению Фрийи. Какое бы убожество ни приволокла коссея, Хиона, скрепя сердце, согласилась с этой безумицей — ибо противоречить означало бы разрушить цель, с которой они прибыли к южанам. Несмотря на всю ту холодность, что свойственна борейскому народу, девочку с ранних лет учили хорошим манерам, и потому она появилась в главной столовой дворца, сверкая милой улыбкой. Не решаясь опустить глаза при виде удивлённых лиц матери и отца, она, как и подобает мелиссе, одарила всех присутствующих лёгким поклоном. Долгожданный выход Хионы выглядел бы прекрасно, если бы не странный наряд, вызвавший у прислужниц коссеи едкую усмешку. Ферсир бореев и его супруга Орития сдержанно похвалили выбор Фрийи, не выражая никаких эмоций, — они вели себя вполне естественно для благовоспитанных гостей.
— Может, у них сейчас тяжёлые времена? — тихо произнёс Даман, стараясь сохранить невозмутимость.
— Не понимаю, зачем Фрийя так поступила, — прошептала в ответ Орития, с трудом подавляя возмущение. — После всего, что мы для них сделали. Она назвала наряд Хионы превосходным, достойным мелиссы. Я дала своё согласие. И теперь… не понимаю, зачем.
Просторный зал утопал в роскоши. Золотые тарелки, сверкавшие под светом сотен свечей, ломились от яств: медовые овощи, сочные запечённые стейки, искусно приготовленные гарниры. Над столом витал приторно-сладкий аромат карамелизированных фруктов — манящий, дурманящий, словно сам воздух здесь был пропитан излишеством. Молодой ликёр из Медовой Потоки переливался в хрустальных бокалах, а золотые цветы, рассыпанные по скатерти, казалось, врастали прямо в дерево стола. Ароматические свечи отгоняли назойливых мошек, но их дым висел тяжёлым шлейфом, смешиваясь с запахами пиршества. Девушки с опахалами замерли в почтительном молчании, готовые в любой миг услужить гостям.
Хиона не могла заглушить смущение, сжимавшее горло. Даже богатейшие яства, даже ослепительная роскошь зала — всё это казалось ей фальшивым блеском, театральной декорацией. Её взгляд скользнул к Лютосу. Едва передвигаясь на ослабевших ногах, он грузно опустился на два стула сразу и тут же припал к сладкому ликёру, словно пытаясь утопить в нём своё унижение. Но не одна Хиона чувствовала горечь за этим пиром.
Король Даман и королева Орития застыли на пороге, едва переступив через него. Их холодные взгляды скользнули по позолоченным стенам, вычурной сервировке, кричащей роскоши украшений — и в этих взглядах читалось глубочайшее презрение. Мирида пыталась ослепить их богатством, но северяне видели лишь пустоту за мишурой.
Тягостное молчание разорвал квартет юных музыкантш. Девушки грациозно опустились на бархатные подушки и заиграли весёлую мелодию — лёгкую, беззаботную, будто пытаясь заставить всех забыть о напряжении, повисшем в воздухе.
Но искусственный смех и нарочитая радость лишь подчёркивали фальшь этого вечера.
— Как бы нам навестить «больного»? — сладким, почти мурлыкающим голосом произнёс Даман, играя краем бокала. Его улыбка была острее лезвия, а в глазах мерцал холодный аметистовый блеск. — У нас в Авилонии есть чудесная традиция… мы умеем правильно навещать захворавших.
Гадесис фальшиво рассмеялся — глухо, как эхо в пустом колодце, — и театрально распахнул руки, словно обнимая всю эту нелепую сцену.
— Непременно пойдём вместе! — пробасил он, нарочито растягивая каждый слог. Но пальцы его нервно постукивали по рукояти кинжала — единственной искренней вещи при нём.
Тишина в зале стала гуще. Даже музыкантши замедлили мелодию, ловя настроение.
— …А платье у вас… — Коссея Фрийя театрально ахнула, притворно разглядывая наряд Оритии. Её голос звенел, как фальшивая монета, брошенная на мрамор. — Сукно просто восхитительно! А Хиона-то как прелестна в этой… в этой… — Она изящно поднесла пальчики к губам, делая вид, что подбирает слово. Но все присутствующие прекрасно понимали, какое уничижительное определение вертелось у неё на языке.
Она нарочито замедлила речь, смакуя собственное лицемерие. Орития, не моргнув и глазом, приняла ядовитый комплимент.
— О, Фрийя, ты себе не представляешь… — запела она в ответ, намеренно растягивая слова, словно вплетая их в кружево.
Её голос звучал непривычно мелодично для борейки — лёгкий, почти воздушный, как зимний ветерок, играющий с ледяными колокольчиками.
Южанки переглянулись — они ожидали от северной королевы грубоватой прямоты, но уж точно не такой искусной светской игры. Орития же лишь ещё слаще улыбнулась, наслаждаясь их растерянностью.
Ликише сидел как на иголках, вяло ковыряя двухзубой вилкой в еде. Его взгляд метался от одного собеседника к другому, вылавливая каждое слово, которое могло бы показаться ему подозрительным. Но сквозь гул зала пробивалось лишь громкое, влажное чавканье старшего брата — и больше ничего. Ни намёков, ни интриг, только этот отвратительный, хлюпающий звук, повторяющийся снова и снова.
Нездоровый аппетит Лютоса вызывал у всех немое недоумение. Он жрал, как оголодавший зверь, швыряя объедки через стол; прислужницы едва успевали уворачиваться от летящих в них костей и хлебных крошек. Но никто — ни коссеи, ни придворные — не смел и словом осудить это отвратительное поведение крон-корсея. Ликише уже убедился в этом. Каждый раз после смачной отрыжки Лютоса гремел ещё более оглушительный, натужный хохот коссея — словно тому внезапно припоминалась нелепая старая шутка.
Напротив Лютоса сидела Хиона — бледная, как привидение. Она не могла оторвать глаз от своего будущего мужа, скованная отвращением. Её пальцы судорожно сжимали чашу с ликёром; она опустошила её до дна, даже не заметив этого. Весь ужас, вся безмолвная паника отражались на её искажённом страданием лице. Фрийя, заметив состояние Хионы, мгновенно бросилась «на помощь».
— О, дорогая! — воскликнула Фрийя, театрально схватила новую чашу и наполнила её до краёв, сладко улыбаясь. — Ты выглядишь такой бледненькой! Выпей, милая, это тебя взбодрит! Лютос, ты не заметил, как сегодня прекрасно выглядит мелисса Хиона? Восхитительная белая кожа словно сияет на фоне орихалка. За такую красоту стоит поднять чаши и выпить за удачный союз.
Лютос оторвал жадный взгляд от тарелки и, с плохо скрываемым раздражением, взял в руки чашу. Сквозь зубы он повторил слова матери:
— За удачный союз.
Голос Фрийи вызвал у него неоправданный приступ ярости. Пухлые пальцы дрогнули — и чаша с медовым ликёром выскользнула из рук. Красные брызги разлетелись по столу, окрашивая белоснежную скатерть багряными пятнами. Всё его нутро кипело от того, что его оторвали от еды, словно дикого зверя, который только что добыл на голодной охоте свою жертву.
Хиона…
Огромными усилиями Хиона старалась не поддаться эмоциям и не выбежать из залы, не опозорить весь борейский край и не дать повода обвинить себя в невежественности за столом с правящей знатью. Она сдержанно вытерла с лица следы ликёра и продолжила пить шипучий напиток. Прислуга за всё время не двинулась с места. Хиона буквально слышала их ехидные смешки и скользкий шёпот за спиной. От одной лишь мысли, что ей предстоит жить здесь, делить брачное ложе с этим невыносимым, весящим не меньше тонны человеком, бедняжку охватывало отчаяние, готовое вылиться в рыдания. Хорошо ещё, что под рукой постоянно оказывался полный бокал. Это успокаивало.
— Ужасный напиток. — Ликише заметил, как отчаянно мелисса пытается расслабиться, отпустить мучительное наваждение предстоящей жизни, и решил обратить её внимание на себя. — Плоды медового дерева зацвели только недавно. Они ещё не такие сочные, как нужно при правильной выдержке, а мякоть — красная, как кровь. Напиток молодой, кисловатый, с терпкостью. На языке оставляет неприятное вяжущее послевкусие.
Хиона повернулась, и её изумрудный взгляд встретился с глазами Ликише. Он сидел чуть дальше от Лютоса, но прямо перед ней. В тот миг корсей почувствовал нечто странное — острое, необъяснимое влечение, будто невидимая нить натянулась между ними. Словно они знали друг друга целую вечность. Он не понимал, откуда взялось это ощущение родства, но оно сжимало грудь. В её зелёных глазах, ярких, как весенние луга, он вдруг увидел не просто девушку, а целую жизнь.
Ей нет и восемнадцати. А её жениху — уже тридцать. Толстый, обрюзгший, с лицом, распухшим от хмеля и обжорства. Ликише знал — один только вид Лютоса мог вызвать тошноту у кого угодно. А она… Она казалась такой маленькой.Такой потерянной. Будто весь мир рухнул у неё за спиной, и теперь вокруг — только тьма. Но потом…
Ей нет и восемнадцати. А её жениху — уже тридцать. Толстый, обрюзгший, с лицом, распухшим от хмеля и обжорства. Ликише знал: одного только вида Лютоса достаточно, чтобы вывернуть наизнанку кого угодно. А она… Она казалась такой маленькой и потерянной. Будто весь мир рухнул у неё за спиной, и теперь вокруг — только тьма. Но потом…
— Хиона Ави...
Её голос — тёплый, до боли знакомый, хотя они никогда прежде не говорили.
Ликише словно возник из пустоты — явился в тот самый миг, когда она нуждалась в нём больше всего. Но не она была нужна ему. Хиона готова была поклясться: корсей Ликише, подобно прислужницам Фрийи, намеренно пренебрёг положенным приветствием. Девушка решила, что этот нелепый наряд, в котором она казалась себе уродливой, рассмешил не только коссею, но и его.
Пауза между ними затянулась надолго.
Очарованная, она смотрела на Ликише — и память сама собой воскресила тот миг. Ее ервый поцелуй и единственный. В сердце вспыхнуло нечто большее, чем страсть: любовь, жаркая, как пламя, и руки его, казалось, снова ласкали её ледяную кожу, щекотно покалывали, а голос — тот самый голос — дарил надежду и успокаивал.
Но это была лишь воспалённая девичья фантазия.
Между ними вставала непреодолимая стена — обещание, данное матери и отцу. Не нарушить. И самый мучительный её грех — подарить первый поцелуй Змееносцу — останется с ней навсегда.
— Нас не представили друг другу...
Он начал, но Хиона поспешно, словно невзначай, перебила его. Даманиаида, наблюдая за дочерью со стороны и опасаясь, что та ещё выкинет какую-нибудь выходку, тут же привлекла внимание к себе — уронила вилку на пол. К Оритии тотчас сбежалась прислуга. А Даман, тем временем, перевалившись всем телом ближе к Коссее, нечаянно наступил на ногу Гадесису.
— Нет, это я виновата! — воскликнула Хиона, не уловив намёка родителей. — Мне так неловко! Я вас не заметила, когда входила в зал. Это моя ошибка, прошу меня простить.
— Не стоит винить себя. Скорее, это моя вина — я стоял слишком далеко, увлёкся своими мыслями и невольно пренебрёг этикетом. Если честно, я испугался, что вы сочтёте меня недостойным поклона мелиссы бореев. Для меня огромная честь сидеть с вами за одним столом.
Слова Ликише утешили девушку, но та поспешила добавить.
— Что вы… Для меня это честь — сидеть за одним столом с самим… Змееносцем.
Даже придворные льстецы замерли, забыв подносить ко рту вилки. Музыка будто испарилась, оставив после себя тяжёлое, давящее молчание. Только чавканье Лютоса всё ещё раздавалось в этой тишине — громкое, влажное, животное, словно насмешка над всем, что считалось приличием.
Хиона застыла так же, как и другие при упоминании его имени. Дрожащие пальцы сжимали край стола так сильно, что костяшки побелели.
А Ликише...
— Я был в парке, когда вы прибыли.
— Ах, простите! Мы же не поприветствовали вас… Змееносца! Приношу свои извинения и приветствую — пусть и с опозданием!
На её круглом личике заиграла робкая улыбка. Глаза, ещё мгновение назад тусклые от отчаяния, вспыхнули живым изумрудным блеском — будто в них снова зажглась жизнь. Бледные щёки тронул лёгкий румянец, словно рассвет окрашивает снежные равнины Севера в розовато-золотые тона.
— Я… — начал он.
— О, кто вы такой — знает вся Борея! — стремительно перебила Хиона. Она приподняла подбородок, и в её внезапной смелости проступило нечто яростное, почти дерзкое. — Вы — тот самый роковой дух, земной полубог, которого страшится весь мир. Вы — его вместилище. Сосуд, в котором он обитает. Но мы слышали… — её глаза сузились, — вас недавно… точнее, вы хворали?
Пауза.
Она нарочито наклонила голову, изображая наивное любопытство, но взгляд её горел — слишком умный, слишком проницательный для «простой невесты».
— Я поддался эмоциям и жертвенно клянусь — такого больше не повторится! — сухо отрезал Ликише, его голос звучал плоско, будто заученные строки из придворного этикета.
Но Хиона не отступала.
— Но мой вопрос был о другом. — её глаза сузились, зрачки — две чёрные точки на ярко-зелёном — буравили его. — Ну, вы же можете догадаться, о чём я?
Тишина.
Ликише почувствовал, как капля пота скатывается по спине.
— Я… не понял. Постарайтесь объяснить.
Её лёгкость, эта привычка к заигрываниям, пробудила в Ликише внезапное желание проучить бесовку — но не так жестоко, как, возможно, следовало бы. Страшнее всего, что выводило его из себя, — чужое упрямство. Он больше не хотел подыгрывать. Хватит. Наигрался с болванами. Своенравное сумасбродство — причина многих бед, и не только людских. Вот и сейчас: девчонка нагло испытывает его на прочность, сама не зная, на что может наткнуться. По крайней мере, он думал именно так. Но не сам Офиус. Тот был рад видеть Хиону — и Ликише это чувствовал.
Неожиданно Хиона получила лёгкий пинок под столом от отца — и тут же спохватилась:
— Но как бы то ни было… я очень рада, что вы с нами.
Сама того не ожидая, мелисса подарила корсею Ликише улыбку, от которой ему стало не по себе, будто где-то он уже видел подобное. Он мысленно представил, где же он мог видеть девушку с подобной, сияющей улыбкой. В голове он прокрутил всевозможные женщин, но ни одна не подходила к этой. Что-то было в ней легкое, увлекающее. Прежде корсей встречался с ними, все были красивые, сладкие как мед, стройные, глубокие талии, полные округлые бёдра, c высокой грудью. Женщины, которых украшали их длинные шеи или кожа была точно как шоколад или белые как молоко, лазурные как небо. Многие привлекали, но ни одна не вложила столько тепла и любви, сколько борейская мелисса Хиона.
— Бла-го-да-рю... — растерянно произнёс Ликише, растягивая слово по слогам.
Хиона быстро забыла о пинке отца и снова принялась за своё. Будущая мелисса решила целиком погрузиться в беседу с младшим корсеем, привлекая внимание не только Ликише, но невзначай и Фрийи. Подозрительная недоверчивость коссеи поражала: она ловила каждое неосторожное слово, краем глаза следила за будущей золовкой и была готова растерзать своевольницу. Но Орития намеренно переключала внимание Фрийи на себя, давая дочери время для знакомства.
— Наверное, трудно быть отшельником? Вас всюду боятся и ненавидят. Даже в наших краях о вас говорят страшные небылицы, — продолжала северянка, все больше удивляя Ликише.
— В Авилонии меня ненавидят? За что?
— По большей части это дети. Их фантазия не знает границ. Поначалу я не верила всем этим выдумкам, но, заметив вас в синем плюсе… Впрочем, насколько я знаю, одним из условий нашего приезда был запрет на любую форму, представляющую Мириду. Вы, могу я полагать, с высоты вашего положения в мире, явились в том, что у вас было? Я знаю все военные цвета Элиды — и стальных лат, конечно, если они ещё существуют. Любое облачение, представляющее тот или иной город. Так не томите же, скажите: какой город вы представляли, когда решили облачиться в этот ужасный плюс? Чтобы я не клеветала на доброе имя альянса.
— Свой. — Ответ Ликише был болeе чем вразумительным.
Когда их взгляды впервые встретились, Ликише на мгновение потерял дар речи. Не от красоты — нет, от того странного, почти пугающего выражения, что промелькнуло в её изумрудных глазах. Всего на миг — но этого хватило, чтобы по спине пробежал холодок.
«Что эта серая мышка себе позволяет?» — пронеслось у него в голове. «Я уж поверить не мог, что привычный для северян характер так и не пробьётся сквозь этот добродушный взгляд».
Она тут же опустила глаза, и лицо её снова стало безмятежным, почти кротким. Но Ликише уже знал: под этой маской прячется нечто острое, как лёд. И он не ошибся.
— Как вас понимать? — Хиона приняла решение пойти в наступление, чтобы разговорить корсея. — Это вызов?
— Вы слишком много выпили, чтобы понять этот разговор, — кинув резкую отмашку Хионе, Ликише не дал ей продолжать свой допрос, ведь тот кафтан являлся сюрпризом для его матери и отца, а не темой для глупого разговора с наивной мелиссой.
— Вы меня оскорбляете? — обозлилась мелисса, бросая суровый взгляд на Ликише, от которого теперь у корсея на лице засияла легкая заигрывающая улыбка.
— Что вы, как может Змееносец обидеть мелиссу Авилонии! — подыгрывал Ликише.- Как я смею? Нет, не оскорблял, а утвердил.
«Он пожалеет, что решил меня обидеть!» — подумала Хиона, решив свести счёт:— Истину говорят о вас. Все плетут настолько удивительные вещи, что порой хочется смеяться.
— Какие такие вещи вас веселят? — Слова Хионы задели самолюбие корсея, и их беседа становилась более оживленной.
— Я о том, как вы запугиваете людей всякими раcсказиками. Они утверждают, что вы получеловек-полу... рептилия.
Внезапный приступ кашля разорвал напряжённую паузу — резкий, надсадный, будто что-то рвалось у Ликише внутри. Прислужницы бросились к нему, словно стая испуганных птиц, а старший управляющий дворца, ключник и хранитель покоев, засуетился с видом человека, который отвечает головой за здоровье гостей.
— О, богоносная милость, корсей Мириды!
Пальцы служанок заметались: они расстёгивали тугой ворот кафтана, освобождали нижнюю сорочку, протирали его лицо влажной салфеткой. Минута — и приступ отступил. Ликише глубоко вздохнул, выпрямился и извиняюще поднял руку:
— Простите… моё неловкое поведение. — Его взгляд снова нашёл Хиону уже без паники, но с лёгкой усталой улыбкой. — Вы спрашивали о чём-то важном?
— О рептилиях.
— Это очень плохая шутка. Мой змей — не рептилия, божественный дух Офиуса! Я чистокровный альхид. Чтобы ваша голова не утруждала себя размышлениями о моей внутренней сущности, спрашивайте сейчас. Это лучше, чем собирать нелепости по углам.
— Вы же можете воскрешать трупы и говорить с мёртвыми? — не унималась мелисса, перечисляя выдуманные фантазии.
— Э… Я не могу говорить с мёртвыми. Это наглая ложь! — солгал Ликише, хотя этот дар был особенно тесно связан с ним.
— Говорят, вам нужна верёвка висельника, чтобы пройти… туда. Провести ритуал с мертвецом… и предсказывать судьбы тем, кто вам за это платит.
— Что?
Но это был перебор.
Замирая от восторга, небольшой победой, мелисса гордилась тем, что ей удалось разозлить своего собеседника, но девушка перестаралась и уже не смогла остановиться:
— …когда вы брали лягушек... — не прекращая тараторила златовласка, — ...вы заставляли их танцевать вместе с тараканами. Делали ставки, кто дольше выпляшет…
— Довольно, мелисса! Вы заходите слишком далеко.
Позабыв обо всех приличиях, корсей громко хлопнул рукой по столу, так что все внезапно оборвали свои разговоры, остановилась музыка, и удивленные взоры устремились на Ликише.От внезапности коссей Гадесис испугался не меньше других, но быстро сообразил как уладить ситуацию, и, все еще поддержать светкую эдилию поспешил предложить.
— Сын мой, может, подать сладкие запеченные булочки с заварным кремом? Если это так, тебе стоит просто вежливо попросить об этом!
Гадесис хорошо знал, что его сын никогда не пробовал заварной крем, этим он хотел отвлечь корсея. Сообразительность коссея подействовала не только на Ликише, но и на Лютоса. Доедая очередную порцию мяса, он с жадностью потянулся к обещанному Ликише десерту:
— А где тут заварной крем о которых говорил отец?
Внезапный смех мелиссы и Ликише, как будто веселая мелодия привлекла внимание чету ферсиров. Орития давно не слышала такого звонкого и искреннего смеха у своей дочери, открытую улыбку, и, это вызвало кучу сомнений в адекватности своего решения о свадьбе с корсеем Лютосом. Орития знала, что Хиона не из тех хрупких принцесс, которые капризничают из-за растрепанной прически или стоптанной туфельки. Ее дочь росла в самой обыкновенной атмосфере. Без обязательств и роскоши, росла наравне с другими детьми. Но, будучи своевольной и по большей части мечтательницей, она желала полной свободы. Дочь горного короля с детства мечтала стать путешественницей. Ночами рассказывала матери как взобраться на самые суровые горные вершины, которые не покорил ни один бореец. Посетить тысячи загадочных мест и найти свою истинную любовь. Но свадьба с крон- принцем изменила ее судьбу. Девушка замкнулась в себе. Бедная даманиаида предчувствовала, что гробит свое дитя, но ее супруг был неумолим. Альянс слишком часто вторгался на северные территории, настолько часто, что ледяные земли скоро обнищают и красть уже будет нечего.
Будь он неладен!
Мирида всегда стояла во главе всего белого света. Провизия, мягкий металл, лучшие ремесленники, тучные стада, самое дорогое сукно — и, как ни странно, самые душевные люди. Сарфин Мириды стал главой альянса без Змееносца, а это значит — лидер не по праву.
Палата превалиров — всего лишь собрание послов из разных городов и поселений, где заседает даже один бореец по имени Свекл. Именно в Превалириате, решаются судьбы народов. По воле этих людей Элида постепенно отходит от веры в Змееносца, который не показывался вот уже пятьдесят лет. Не стало высшей карающей силы, что держала в страхе всех и тогда создали Превалириат… обустроенный в Мириде.
В этой центре вселенной!
Мирида, впрочем, не такой уж значительный город по величине, особенно в сравнении с Визерией. Та — сплошное скопление поселений, прижатых друг к другу так тесно, что кажется — это одно огромное городище с каменными башнями-небоскрёбами. А ещё есть парящие острова Шей-Шавалли — нетронутые людьми заповедники, где растут овощи и фрукты, плавает рыба, в изобилии водятся коренья, пчёлы и мёд -- еда для альхидов. Восточное побережье железных руд — Диодон, который недавно и вовсе откололся от материка в сухом каньоне, став отдельным массивом. Или пустынные края Ириля, о которых почти никто ничего не знает.
Но Мирида — это одинокий город, стоящий на самой земле Ириля. И у него есть свой неприкосновенный, непогрешимый, не знающий себе равных маг — Сарфин. Он обладает правом указывать, как жить дальше, всем вышеперечисленным городам и их поселениям. И нагло захаживать на северную сторону света — хозяйничать не на своей земле. Но когда их дочь станет несравненной сарфиной, тогда авилонам можно будет вздохнуть спокойно.
Они на это надеялись.
Орития не упустила шанса мысленно свести свою дочь и второго корсея. Она даже не представляла себе, как гармонично они выглядят вместе. Плюс ее дочь впервые за столько месяцев засияла, словно никакого договора и не было.У хитрой женщины тут же зародился замысловатый план:
— Ликише, мне очень интересно, как вы держите такую идеальную форму? Вы атлет?!
— Нет. — Корсей немного смутился, когда Орития с наслаждением прикрыла на мгновение глаза представляя обнаженное тело корсея.
— Я миролюбец, — соврал Ликише, расплываясь в улыбке. — Практика магии занимает почти всю мою жизнь, но не всю. Я думаю, это и есть своего рода спорт. Для духа нужна несгибаемость, стойкость. Нужно отличаться от других настойчивостью и иметь физическую выносливость.
Ликише думал, что разговор с даманианианидой закончен. Ошибочно полагая, что женщина с такой безупречной красотой далека от всего мира, заостряя интерес только лишь на званых обедах с натертыми хрустальным тарелочками и белыми салфеточками. Придавая большое значение новому наряду и ярким драгоценным камням, но королева оказалась не из тех наивных дам. Сверкнув самым коварным взглядом, королева не спешила заканчивать разговор с такой легендарной личностью, как Змееносец, извлекая корсея из тёмного, не заслуженного им, угла.
— Если не обращать внимания на некоторые подробности, то вы великий Змееносец, и вам приходится поддерживать форму мышц. Вот мне, к сожалению, не поддаются ни заклинания, ни колдовство — все это дается с трудом. Особенно после того, как я стала даманианиадой и со мной вот эта хрустальная лунная корона. Для магии у меня есть прислуга, но вы фигура, которая все еще будоражит воображение людей и магов многие поколения! Ваш знак и ваша сущность… этот ваш змей на слуху даже в наших краях. Соглашусь, что многие сильно ошибаются, попусту проклиная вас. В конце концов, это не ваших рук дело. Не вы создали Эхо, а ваш предшественник… Он был больше, чем безумен. Но я верю, что в ваших силах исправить его ошибку. Ведь в этом мире живем мы и наши дети. Нам действительно некуда деваться!
— Верно, — ввязался Даман, перетягивая на себя внимание любимой супруги. — Снега на севере отравлены газовыми фонтанами, серными окисями. Газообразные пласты рвутся наружу! Бывают грязные выбросы в горах, отравляя все вокруг на десятки километров! Вокруг очередного извержения снег окрасился в багровый цвет или кислотно-зеленый. Бореи твердят, что мы прогневали богов и они вправе нас наказывать. Все же, что вижу я? На моих глазах гибнет наш привычный мир. Святой Борей, на наших землях показалась рыжая глина!
Безутешное горе для любого правителя видеть, как пропадает его империя. Так и Даман носил всю эту боль в сердце, прибегая к самым отчаянным поступкам. Ликише это понимал. Возможно, его ждёт то же самое, если он не подумает об этом сейчас. Кислотные реки поднимаются из недра земли наружу и отравят озера, плодоносную почву. Метановые прожилки окружили крепость, а от Эрра вовсе испаряются и насыщают воздух. Орития, близкая к милосердию, не смогла не добавить:
— Именно! На севере растет махра. Эти цветы, они так похожи на маленьких пушистиков в шубке, растут под снежным пушком самым ярким сиреневым цветом. Небольшие, круглые горошинки украшали солнечные долины, где паслись табуны оленей или же белоснежный как серебро лось. Они питались махрой. Жаль, но теперь эти цветы исчезают, а наши лоси умирают от голода. Им попросту нечего есть. Но мы смогли вырастить милых пушистиков в нашем саду и снабжаем Авилонию тем, чем можем.
— У вас есть сады? — изумилась Фрийя, пропустив мимо ушей рассказ короля о трудном положении севера.
— О, Фрийя, это самое прекрасное место в нашей ледяной крепости! — подхватила Орития, с огромным усилием изобразив на лице безмерную радость. — Там стены словно живые! Ликише, не хотите ли вы посетить наши края? Насколько мне известно, вы у нас ни разу не бывали. Представляю, какой переполох вы там поднимете!Даманиаида нарочно игнорировала Коссею, обратив всё внимание на Ликише.
— Благодарю, прекраснейшая, но я, как южанин, вынужден вам отказать. — Ликише чуть склонил голову. — Это вы отделились от нас.
— Ах да, история, история… — Орития вздохнула. — Жаль, но я настаиваю.
— Лучше родного дома я пока не представляю. — Корсей слегка приподнял брови, с едва заметной усмешкой выделив голосом последние два слова: — …родного дома.
— Ходят слухи, — продолжала Орития, одарив собеседника самым пытливым из своих взглядов, — что вы всё это время жили в другом городе. Точнее, в руинах. Как вы там оказались? И чем занимались? Если, конечно, это не тайна — мы все хотели бы знать, чем всё это время промышляло ваше роковое превосходительство.
Такой крутой поворот только порадовал корсея. Словно угадав его мысли, даманиаида Орития взялась за допрос и Ликише не смолчал. С особой значимостью, почти с гордостью, он рассказывал о городе, как истинный художник о любимой картине. Он описывал дома, улицы, главный дворец, возведённый по эскизам визерийского зодчего. Медовые сады, траву цвета расплавленного орихалка.
— Ириль. Или, как я его называю — Аис-Ириль. Он не просто возвышается над долиной — он царит над ней, как корона, выкованная из самой скалы. Ириль уже походит на город, где платариат с колоннадами, без купола, под звездным небом, бани с подогревом от акведуков. Вода идёт из гор за двадцать километров — ни капли мимо. Дворцовый комплекс из травертина и мрамора, триумфальные арки, галереи с фресками. Всё дышит визерийским порядком и вечностью.
Благодаря золотым насаждениям воздух в Ириле стал намного чище, а на улицах прохладнее. Циркулируют ветра, климат в городе и за городом умеренный. По ирильским землям больше не бушуют ураганы и смерчи. Мы восстановили климат. В поисках благородной жизни мигрируют люди. Нам пришлось расширяться. Соглашусь, прежде Ириль имел скверную историю, туда ссылали все отбросы Элиды и злодеев, но это давно в прошлом. Сейчас Ириль для многих является спасательным маяком, что даёт новую жизнь каждому, и эти земли таят простые принципы жизни и законы.
Кстати, с недавних пор в наших пустынях зажглись солнечные маяки. Как стражники из света и тепла, они пронзают зыбкий воздух пустыни, указывая путь тем, кто осмелился вступить в царство Элла и Эрра. Их бледное сияние разгоняет коварные миражи - тех невидимых демонов, что заманивают путников в песчаные могилы. А у подножия каждого маяка - дар богов: медная трубочка, изогнутая, словно клюв небесной птицы, источающая живительную влагу. Благодаря этому чуду наши караваны не знают жажды даже в самых беспощадных дюнах.
— Это все сделали вы? На политической карте мира возрадился город, который не имеет изьянов?
Орития оказалась куда хитрее, чем казалась.
— Не совсем так. — Он сделал паузу, и в этой тишине повисла невысказанная скорбь. — Мне суждено стать вестником горькой правды. Мир, который мы знали, в котором росли и на который уповали, — его больше нет. Разве ваше присутствие здесь, на этих выжженных землях, не красноречивее любых слов? Долгие месяцы я отказывался верить, но теперь вижу ясно: беда пришла не к кому-то одному — она пришла ко всем нам. Народ стонет от мук. Сама Элида, Берегиня, изнывает под тяжестью проклятия. И потому я возложил на себя тяжкий долг — принять под крыло Ириля те селенья, что нашь неукоснительный предал забвению. Раз их покинули — значит, мой долг дать им кров, хлеб и воду из последних запасов.
Перед моим мысленным взором вновь встают те дни: вереницы посланников у городских ворот, их иссохшие от дороги губы, шепчущие мольбы; руки, сжимающие мои в немой молитве; глаза, полные последней надежды… Как мог я отвернуться? Так пал первый камень в Мохте-Пахти, некогда верный Мириде, ныне свободный. Кифара, мудрая, как старая сова, последовала за ним. И скоро — очень скоро — над каждым кровом взметнётся на ветру наше знамя цвета заката над башнями древнего Ириля, цвета проженного кирпича под лучами Эрра.
— Вы хотите сказать, что воруете земли? — испугалась Орития, сморщив тонкий носик. Не страшась никого, она назвала деяния Ликише истинным именем.
— Нет! — его голос прозвучал как удар стали о камень, заставив Оритию замолчать.— Я и есть спаситель этих земель. — Он резко осадил пыл даманиаиды, словно укрощая дикого скакуна.— Для всех! У меня есть план, способный уберечь наш мир от гибели, вырвать свой народ из пасти умирающей Элиды. Мы стоим на распутье: либо продолжаем пировать на палубе тонущего плота, упиваясь дорогим вином и пустыми речами, либо сжимаем кулаки и боремся за каждый вздох! — Его глаза вспыхнули, будто угли в пепле.— С теми, кто выбрал первое, мне не по пути. Их судьба предрешена. Я же буду сражаться — потому что миры созидают не болтуны, а те, у кого хватит духа прорубать путь сквозь тьму! Но знайте, — его голос внезапно смягчился,— я не мясник с окровавленным топором. Я — Змееносец. Страж Элиды. И если слабые слепы настолько, что не видят пропасти у своих ног, мой долг — стать их глазами. Защитить их… даже от них самих.
— А не станет ли это последней искрой в пороховом погребе? — снова Орития берет свое.— Если отбросить красивые слова… по сути, ты предлагаешь…
Орития склонив голову набок, хитро прищурилась, уголки её губ дрогнули в едва уловимой усмешке. В её взгляде читалась целая буря — смесь любопытства, сомнения и холодного расчёта.
— Когда вы начнёте действовать… мы все прекрасно понимаем, чем это обернётся. Любое благородное намерение — это жертва. А жертва всегда становится оружием в руках врагов. Они сплотятся против вас — как всегда сплачиваются против того, кто осмелился взять на себя бремя решений. Вы станете для них воплощением зла. Первым, на кого можно указать пальцем и обвенить в мягкотелости. -- Её голос становится тише, почти шёпотом:— Они не простят вам спасения. Ведь вы отняли у них право на собственные ошибки, на горький вкус поражений. И тогда новой мишенью станете именно вы. Таков закон нашей природы: нам необходимо сбросить груз ответственности, переложив раздав каждому по силе.
Ликише ответил спокойно, с твёрдой улыбкой:
— Мне достаточно того, что люди объединяются и идут ко мне по своей воле. В этом и есть моя цель. Когда мы снова станем единым целым — ни одна буря не сможет нас сломить. За время моего отсутствия здесь многое изменилось… Но суть осталась прежней. Люди всё так же боятся. А затравленные люди мне не нужны.
Монархи неуверенно ковырялись в тарелках, запивая слабым ликёром, который казался теперь их жалким утешением. Даман и Гадесис не могли — не хотели — принять его слова всерьёз. Поверить в такое — немыслимо. Но и назвать его лжецом — значит совершить ошибку, которую уже не исправить. ярк-Ферсир — прямолинейный, грубый, не привыкший к придворным играм — уже открывал рот, чтобы потребовать доказательств, но короткий взгляд, брошенный на коссея Мириды, остановил его. Тот сидел неестественно прямо, лицо как каменная маска, но глаза... Глаза выдавали шок. Значит, это правда. Змееносец не бросал слов на ветер. Тишину разорвали: позвякивание вилок по серебрянным тарелкам, тяжёлое, нарочито громкое покашливание Дамана, шёпот рабынь, дрожащих как осиновые листья.
— О-о, неужели вы сами всему додумались? — Орития кокетливо наклонила голову, острые ногтики с лёгким звоном постукивали по краю серебряного кубка. — У вас есть ученые?
— Как ни странно, такие города у меня были. Визерия, например, взяла курс на науку, а не на военную мощь. Мне импонирует их подход к решению проблем — мудро, дальновидно, без лишней крови. Они нацелены на новое время и новые города! Поэтому я не раз приглашал их учёных и правителей в гости, чтобы перенять этот опыт. Жаль, что не все соседи столь благоразумны.
— О каких городах вы ведёте речь? — королева ахнула, её пальцы судорожно сжали рукава платья. — У нас разве ещё города?
— Я говорю о новых городах! — Ликише выпрямился, и в его голосе зазвучали стальные ноты. — Вернуть санодов в их каменные дома! Дать кров каждому бездомному, а в приют сирот!
— Чудесно! — Орития прошептала, её глаза, казалось, поглотили всю тьму зала, отражая лишь яркую искру потрясения. Она отклонилась назад, на спинку стула, будто сила этих слов физически оттолкнула её. — Как же... иронично. Один прославился разрушением, а другой созиданием — две стороны одной медали, не так ли? Такого Змееносца можно возносить!
Губы Ликише дрогнули в подобии улыбки:
— Нет. Это не ирония. Это естественная сущность Змееносца. Мой предшественник не был тем, кем кем привыкли его считать.
— Подскажите, друг мой, а как вы там можете вообще жить? -- спросил Даман.-- Это же пустынные земли. Этот город… он же примыкает к диким пескам. Говорят, что солнце там настолько жарит, что земля и небо сливаются между собою в исступлённом пламени. Песчаные бури непрерывно бушуют в тех краях. Земля высушена до глубоких черных трещин! Где вы добыли воду? Насколько мне известно, ее нет на земле! Она вся испарилась под давлением палящего солнца. Благо, что во время катаклизмов, что устроил нам ваш предшественник, громадный кусок земли откололся от всей планеты и повис над землей, открывая глубокий каньон. Но это дало им шанс сохранить райские оазисы, но их ресурсы не вечны! Мы не в состоянии помочь себе, не то что накормить новые города! Как быть с теми, которых постигла такая же участь, как с долиною Тай Най, где целый город высох за пару дней. Даже караваны не выжили в песчаной буре!
— Ужасная трагедия для всех нас. Без исключения! — подтвердила Орития, поддерживая мужа ждала от Ликише ответа.
Ликише неожиданно заинтриговал горного короля. Оставив коссея Мириды в полном одиночестве, тот навалился на стол всем своим телом в сторону, где сидел Ликише. Впервые он серьезно заинтересовался младшим корсеем, оставив позади все свои предубеждения. Только глупец думает, что такой амбициозный человек навеки остаться в тени или будет все так же недослышанным. Если так он говорит о величии Ириля, то дипломатия требовала свое. До настоящего времени Даман сторонился Змееносца, считая Ликише еще ребенком, который в свое время не наигрался магией, но услышанные слова, которые уже никак нельзя оспорить или отступиться от них, тут же изменили представление о корсее.
— Это полностью моя заслуга. Таким образом, вы никогда не найдете мой город без специально обученного проводника, но это временная защита. Скоро все будет по другому, — уверил всех корсей. — Солнце не жарит, а сжигает. Случайно заплутавшие люди попросту умирают за короткое время. Буря приходит тогда, когда чужие, непрошеные гости мародерствуют на моей территории, грабя обозы торговцев и караваны. Кое-кто пытался пройти к Ирилю, им повезло, их вовремя нашли и остановили. Несколько специально отобранных, обученных ищеек, которые прошли весь этот песок за каких-то полчаса, быстро справились с заплутавшимися. Но вода… это главный ресурс, за который вскоре всем нам придется встретиться на поле сражения. Молю богов, чтобы такого не случилось, но, увы, это неизбежно! Тем не менее не мы придём к вам, а вы к нам. На войне это главный вопрос, которые все недооценивают.
— Святой Борей, что вы такое говорите?! — ужаснулась Орития наморщив лоб.
—— Вода! — Ликише усмехнулся, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. — Она там глубоко, но она не такая как вы привыкли видеть.-- Он разжал ладонь — на ней лежал мутный кристалл, больше похожий на осколок стекла, чем на драгоценность. — Я назвал его «мёртвой росой». Прочнее алмаза. Не плавится, не испаряется... но это всё ещё вода.
— Это вода? — посыпались воспросы со стороны.
— Первые образцы нашли в каньоне Фефеля. — добавил Ликише.—Там, на глубине четырёх тысяч километров, целые пещеры... и странные тоннели. Он наклонился ближе, понизив голос. — Представьте: идеально круглые ходы, будто просверленные гигантским сверлом. И ветер... нет, не ветер — тяга. Будто сама Элида вдыхает.
Даманиаида побледнела.
— Вы правы. Всё туда стремится — свет, магия, даже тепло. Но иногда... — он щёлкнул пальцами, и между ними мелькнула искра, — ...что-то вырывается обратно, как «блуждающая энергия».
— Это эхо... — прошептал Ликише. — Тот луч, что пронзил Элиду, не просто повредил ядро. Он сжал его. До состояния, которое наши ученые сравнивают с магнитом.
— И теперь ядро, как насос, притягивает всё сильнее. Оно может подтянуть троелуние так близко, что песчаные бури сметут последние города. Но именно это... — его глаза вспыхнули, — ...и даёт нам шанс. Потому что если мы сможем использовать эту тягу... то «мёртвая роса» станет ключом. Ведь что такое лёд, который не тает? Вода, запертая во времени. И мы найдём способ её освободить. Или она освободит себя сама.
— Но куда же Эхо устремилось?- насмешливо спросил Гадесис, будто рассказ ликише это анекдот.
— Оно воссоединило Элла и Эрра, — твёрдо произнёс Ликише.-- Нам, простым смертным, их связь невидима... но она существует. Связь тоньше волоса... но наши светила постоянно говорят друг с другом. Шепчут. Кормятся через Элиду...
Он медленно провёл рукой по воздуху, и бледный свет вдруг заиграл между его пальцами — тончайшая нить, мерцающая, как паутина в лунном свете. Его глаза вспыхнули лихорадочным блеском, когда он наклонился вперёд, заставляя всех невольно податься к нему.
— Лучшие умы Визерии уже доказали: они медленно обмениваются друг другом. И этот процесс... необратим.
— Я с вами, мой дорогой, соглашусь. Бездна... о, эта ненасытная пасть! — Губы Оритии искривились в странной ухмылке как картина с нитями изчезла.— Уверена день за днём нашу Элиду пожирает... Хо-о-ор. На всех наречиях нашего мира оно звучит одинаково жутко. Даже дети перестают плакать, едва заслышав его имя. — Её ноготь щёлкнул по кубку. — И ведь правда... какое ёмкое слово! Всего три буквы, а сколько в них... апокалипсиса. Не правда ли, забавно? Мы даём имя своему собственному концу, словно это старый знакомый, а не безликая тьма. Хор... звучит почти... как родной. Кто мы без него? Без этого конца. Смирение ли это?
Она откинулась назад, наблюдая, как последние капли вина стекают по стенкам бокала алыми слезами. В зале повисла тишина. В углу зала кто-то невольно взялся за молитву.
— Вы тоже исследуйте?
— Святой Борей, конечно! — Орития аж подпрыгнула; её шёлковые одежды вспыхнули, как крылья испуганной птицы. — Теперь всё сходится! В докладах говорилось о таких аномалиях, что волосы дыбом встают… а мы предпочитали делать вид, будто их не существует!
— Я согласен с вами! — с горечью отозвался Ликише. — Мне больно на это смотреть.
— О, расскажите это жителям рудников! — воскликнула Орития. — Бедолаги висят на волоске над пропастью: один сильный ветер — и целый материк рухнет в эту ненасытную утробу! — Её пальцы впились в собственные плечи. — А знаете, что самое ужасное? Элида… она пустая внутри! Будто гнилой орех! На днях я попыталась создать ледяной цветок, но вместо него вырвалась искра — едва не спалила мне лицо! — Она провела дрожащей рукой по щеке. — А в поселениях на севере маги теряют силу. Одна девушка подошла к каньону, и земля разверзлась у неё под ногами. -- Королева сглотнула, будто пытаясь протолкнуть застрявший в горле ком.— Когда её вытащили, это... это было уже не человек. Сухое, серое существо. Будто всё, что делало её борейской прислужницей. Её смех, её доброта, тот свет, что горел в её глазах и жажда знаний -- всё это высосала сама Элида. Она теперь холоднее льда... а лёд, между прочим, хоть и холодный, но хотя бы живой!
Ликише сидел неподвижно, лишь тень промелькнула в его глазах.
— Этого я и ожидал, — прозвучало тихо.— Как оказалось, я не единственный, кто исследовал Элиду...
— Как такое возможно?! Девушка выглядела так, будто сошла с детского рисунка, нарисованного углём.
— Как видим возможно. — повторил Ликише тихо. — Оно уже происходит. Я думаю, что скорее всего так и так нас будет ждать эпохальный конец.
— Ликише, — послышался трогательный голосочек мелиссы Хионы. — Ответьте на один беспокоящий меня вопрос: как вы узнали что храниться в ущельях? Ни один жвой человек не может опуститься туда.
— Арахниды, — признался Ликише, чем вызвал смятение со стороны северян. Заметив, как заерзал на есте сам фарсир, корсей поспешил встать на защиту своих новых подопечных. — Не стоит так реагировать на этих добрых существ: они хоть жуткие на вид, но такие, как и вы, —немного отстраненные, но все же часть нашего мира. Их образ жизни более приметивный, но есть же исключение. Они прекрасные геологи и знают земные глубины лучше, чем любой ученый визериец. В знак благодарности я преподнашу разные бытовые предметы, от которых они как малые дети -- в восторге!
— Но вы говорите об арахнидах? — Орития скривила идеально очерченные губы; её холодные глаза сверкнули ледяным отвращением: — Эти… четырёхрукие, расписанные синими узорами. С кожей неестественного лазурного оттенка. И глазами… — Она замолчала на мгновение, будто даже её железная выдержка не выдерживала воспоминаний. — Они выглядят так… неправильно.
— Ещё вчера я тоже считал вас диким племенем варваров, — не удержался Ликише. — Я много читал о севере, но ни в одной книге не говорилось, что вы — культурно развитые ярки. А вы — духовные, внутренне богатые люди, прилежны в вековых традициях. Не смотря на эпических уход, вы все же сохранили культуру асхов.
Ликише ждал будоражащего ответа заметив, как напряглись ярк-ферсиры, Хиона тут же перехватила ответ, освободив своих родителей от лишних оправданий:
— Благодетель — не только ваша привилегия, Ликише. Мы тоже хотим жить, а не выживать. И если вы ищете союзников, а не подданных — добро пожаловать в нашу библиотеку. Тринадцать тысяч книг, и среди них — правда об асхах и ярках. За тысячу лет древние книги, пророчества, свитки, заклинания не покидали помещения. Хотелось чтобы вы знали про наши хорошие дела. Поверьте, их не мало по всей Элиде! Берите, читайте, пользуйтесь. Только не путайте благодетель с жалостью, а доброту со слабостью. Вы будете приятно удивлены, на что мы способны не выходя заполярный круг.
— Вы меня удивляете! — согласился корсей.— Библиотека Клойда. Я читал о ней! Сочту нужным посетить ваши земли и ознакомиться с трудами ярков. Это большая честь узнать больше, чем диктованые трактами Мириды!
— Да, я была там лишь раз, и мне попались эти слова о море: «За окнами библиотеки — Северное море Элиды. Оно всегда здесь: серое, тяжёлое, в белых барашках волн. И когда шторм бьёт в перламутровые стены, здание не дрожит, а поёт — низко, гулко, как большая раковина, приложенная к уху. Это поют сами знания, смешиваясь с голосом океана…» — Она перевела дыхание. — Слова, что оживают в воображении! Прекрасно, не правда ли?
— Вы умеете читать? Впервые встречаю ученую мелиссу!-- со смешком выдал Ликише задевая девушку.
— Я вас еще удивлю!-- потвердила Хиона мыслено посылая корсея в разные части света.
— В нашей части света, — начала Орития спокойно, но с расстановкой, — и мужчины, и женщины обязаны знать элементарные вести. Чтобы уметь думать. А если человек умеет думать, то любое дело, что ты ему доверишь, он сделает ладно — так, что переделывать не придётся. А когда дела идут хорошо… — она чуть приподняла бровь, — тогда и жизнь идёт своим чередом.
— …настолько хорошо идут дела, что Авилониии грозит Нотт, — с ледяным спокойствием заключила Фрийя. Коссея не упустила случая. Она изящно прищурилась и, словно невзначай, обронила упоминание об заваевателе.
— Нотт? Ах да, тот самый племянник Дамана, сын клана Буревестников Зефира? — Голос Оритии сочился приторной сладостью. — Отвергнутый жених нашей дочери. Как мило, что вы, Фрийя, поставили в известность самого Змееносца. Это так восхищает! Представляете, Ликише, — прямо как в старых балладах о неразделённой любви. Моя прекрасная дочь оставила дюжину женихов с разбитым сердцем. — Орития театрально вздохнула. — А этот, бедняжка, теперь сторожит ворота. Надо же, какая преданность… почти как у пса.
Фрийя на мгновение примолкла, потом отпила неспешный глоток вина — словно смакуя не только напиток, но и услышанную колкость. Поставила бокал, рассмеялась:
— Ох уж эти девушки! Всегда найдут способ превратить достойных мужчин в сторожевых псов.
— Согласна! — подхватила даманиаида с не менее фальшивым смехом, изящно поправляя складку платья. — Ох уж эта молодость. Моя дочь… — она на мгновение запнулась, бросив быстрый взгляд на Хиону, но тут же продолжила с прежней беззаботностью: — Моя дочь, кажется, считает, что женихи должны расти на деревьях, как яблоки. Одно упадёт — другое вырастет.
Хиона вспыхнула, но промолчала, только крепче сжала пальцы на бокале. Ликише же, краем глаза наблюдавший за ней, вдруг почувствовал, что необьяснимая ему ревность сменяется чем-то более острым — неуместным, почти диким желанием при всех заявить, что никакие «яблоки» ему не конкурентны. Однако он сдержался, лишь насмешливо изогнул бровь и вернулся к своему вину.
— Дюжину женихов? — переспросил Ликише с притворным спокойствием, но его пальцы невольно сжали подлокотник кресла так, что побелели костяшки. — Боюсь даже представить, какой шлейф разбитых сердец тянется за вашей дочерью. — Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то острое, собственническое. — И все они, надо полагать, до сих пор стоят у ворот и ждут?.. Впрочем, меня это не касается.
Орития возразила с лёгкой улыбкой:
— Почему же не касается? Вы, как молодой человек, должны уметь правильно оценить красоту борейской мелиссы. Объективно, разумеется.
Ликише рассмеялся — открыто, почти мальчишески — и покачал головой:
— Увы, я в этом не силён. Оценивать молодых девушек? — он развёл руками. — Совершенно не моя стезя. Мне по душе женщины поопытнее… с ними хотя бы понятно, чего ждать.
Он бросил быстрый взгляд на Хиону, но тут же отвёл его, делая вид, что изучает узор на скатерти. Хиона же вспыхнула, но смолчала, только пальцы её сильнее сжали бокал.
— Да вы остряк, — усмехнулась Орития, кивнув в сторону Лютоса, который уже клевал носом над тарелкой. — А вот ваш крон-корсей, похоже, не разделяет оживленной беседы.
— Храп, как у целой армии… — пробормотала Хиона, глядя на жениха исподлобья.
— Кстати, об армии… — Ликише перевёл взгляд на Оритию и Дамана.
— Армия? — Даман внезапно оборвал Ликише, захохотал громко, на весь зал, и застучал по столу тяжёлой рукой. — Армия! У Змееносца целая армия? Это шутка такая? В наше-то нелёгкое время на вольные поселения севера тоже приходили, кому не лень, и разоряли штольни, увозили награбленное. А людей просто убивали ради забавы. Нет у меня времени пересказывать вам все страдания и считать жертвы Авилонии. Три года терпения, мой друг и в этом рассказе нет счастливого конца. А возможно, уже и не будет.— ферсир перевёл дух, и голос его стал жёстче.— Для своего же умиротворения, здесь и сейчас я же спрошу прямо: чего нам ждать, бореям? Вы прекрасно знаете, как живут северяне в скалистой местности. По ней очень трудно передвигать продовольствие. Это под силу только горным козлам. А это, знаете ли, самое упрямое существо во вселенной: встанет на высоте трёхсот метров на абсолютно ровной глади, упрётся копытцами в твёрдь — и стоит. Ни шагу вперёд, пока сам не захочет. Вот и мы так. Наш народ гибнет из-за этой проклятой капели, а мы тут сидим и обсуждаем невесть что! И мне, как ярк-ферсиру кланов Даманиев, Даману Авилонскому, спрашивается: кого мне опасаться больше?
В ожидании ответа корсея сердце Оритии бешено заколотилось.
— Клянусь вашим Бореем: моя грядущая империя будет жить в мире с каждым городом и каждым поселением. Я мечтаю вернуть эпоху Даория и время, когда не знали ни войн, ни распрей, ни мора.
По привычке Даман начал разглаживать синие завитки длинной бороды, подавая едва понятные посулы супруге Оритии. Заметив знак, королева не стала мешкать, тут же взялась штурмовать Змееносца самыми коварными расспросами:
— А вот мне любопытно...— Начала Орития.
— О, ваше любопытство поистине восхищает! — Губы Ликише дрогнули в улыбке, но глаза оставались холодными, как глубины каньона.
— О, простите моё праздное женское любопытство, но я никак не могу уловить: есть ли в вашей жизни место женщине? Или вы, подобно древним аскетам, посвятили себя лишь власти и магии? Держите ли вы наложниц — или, быть может, уже связали себя узами брака, о которых мы, наивные северяне, просто не осведомлены? — Она изящно отпила вина. — Мой муж, к примеру, никогда не умел хранить секретов, а вы… вы интригуете.
Ликише смущенно развернулся, и на секунду, бросил взгляд на мелиссу Хиону. Его пальцы непроизвольно сжались, будто ощущая незримое прикосновение.
— Любимой нет. Гарем есть. Женщины согревают постель, но не сердце. Вас такой ответ устраивает, или продолжим допрос?
— Гарем — это прекрасно, Ликише, но, простите мой практичный ум, что толку от цветов, если они не приносят плодов? Вы строите империю, говорите о мире на века, но где наследники? Кто продолжит ваше дело, когда вы устанете или — упаси Борей — падёте в битве? Девы в гареме, конечно, ласкают взор, но государство держится на детях, а не на усладах. Пора бы уже выбрать среди них ту, что родит вам сына… или хотя бы дочь. А лучше — обоих.
Ликише вдруг замялся, впервые за весь вечер растеряв свою ледяную уверенность. Он снова бросил быстрый, почти украдкой взгляд на Хиону — та сидела, потупившись, но щёки её заалели.
— Я… — он кашлянул, поправил воротник. — Об этом как-то не думал, знаете… Все эти империи, армии, мир… Дети? Наследники? — Он снова скользнул глазами по лицу Хионы, но тут же отдёрнул взгляд. — Может быть, позже. Когда всё уляжеться и новым альхидам будет безопасно входить в новый мир. Да и потом… — голос его стал тише, почти неуверенным, — такие вопросы не решаются за одним столом. Это требует… времени. И… взаимности.
Лицо Ликише, обычно непроницаемое, вдруг пошло красными пятнами — от шеи до самых корней чёрных волос. Он опустил голову и принялся сосредоточенно разглядывать скатерть, словно та могла подсказать ответ. Пальцы его нервно крутили край бокала будто то игрушка; он сделал глоток, поперхнулся, закашлялся и виновато покосился на Хиону, но тут же отдёрнул взгляд, как ребёнок, испугавшийся, что его поймают за чем-то запретным. Весь его облик, обычно колкий и надменный, вдруг стал мягким, неловким: плечи опустились, в руках появилась какая-то легкость, а на губах застыла полуулыбка — виноватая, застенчивая, почти глупая.
Гадесис, сидевший поодаль, замер. Он смотрел на сына и не узнавал его. Этот человек, который час назад сыпал язвительными ответами и правил руинами железной рукой, сейчас походил на впервые влюблённого юнца, застигнутого врасплох. Гадесис даже протёр глаза, будто надеялся, что видение рассеется. Но Ликише не исчез — он продолжал краснеть, теребить бокал, тайком бросать взгляды на северную мелиссу и снова прятать глаза.
«Мой сын изменился», — пронеслось в голове Гадесиса с холодным, почти испуганным изумлением.
Лютос вдруг всхрапнул, дёрнулся и, с трудом разлепив мутные глаза, уставился в пустоту, как будто не понимая, где находится.
— Гм… — внезапно раздался сухой голос Лютоса, не тратя внимания на рассказы родного брата, тот решил влиться в разговор. — Верно. Моему брату по нраву средние женщины. Он будет удовлетворен любой дикаркой, что спустилась с самых высоких гор, едва успев надеть платье. Даже если эта особа будет достаточно умна и образована, это не изменит ее природу: жить как животное.
— Дикарка? — опешил Даман.
— Жить как животное? Вы хотите сказать, что женщины Севера посредственны? — Орития была намерена покинуть застолье.
Тем временем Лютос, уместив в себя все угощения, поражал своей лютой ненасытностью. Прислужницы без устали накрывали на стол, беспрерывно представляя гостям названия яств в красивых блюдах. Но изысканное угощение не привлекало внимания — гораздо сильнее поражало непомерное обжорство крон-корсея. Это давало обильную пищу для обсуждения между ферсирской четой. Гадесис то и дело пытался включить сына в разговор, но тот и слушать не хотел. Словно одержимый, он поглощал тарелку за тарелкой, жадно обсасывая выгрызенные косточки — будто отощавший уличный пёс. И только когда все блюда закончились, он удосужился присоединиться к беседе. Но чаще всего его слова были необдуманны и унизительны.
— В этих женщинах нет ничего выдающегося, — облизав пухлые губы, корсей перевёл рассеянный взгляд на мелиссу. — Они напрочь лишены миловидности. У них отнято очарование, нет никакой живописности. Их легко разгадать. Неумело играя в обольстительницу, они даже не задумываются, насколько смехотворны. Особенно когда это получается впервые. Даже сейчас, моя дорогая, вы пытаетесь заполучить себе обожателя — заметно подражаете матери. Я смотрю на вас с презрением, а сердце моё страдает от того, что вы, моя дорогая, — невеста и будущая жена. Вы наивно полагаете, что вы скромны, чистосердечны, откровенны, изумительно сложены и утончённы? Хотите знать правду? Я не приметил в вас того благочестия и невинности, что по праву должны принадлежать мне.
Напыщенные слова корсея дышали презрением к борейскому народу. Он не спешил извиняться — напротив, добавлял всё новые язвительные замечания о воспитании и излишней чопорности девушек из горных кланов. И лишь едва заметный смешок, который крон-корсей позволил себе в сторону гостей, помог ферсиру наконец осознать, что именно произошло.
В иной ситуации бореец не стерпел бы такого оскорбления: бросился бы в бой, отсекая головы презренным людишкам, начисто лишённым магии. Он бы призвал ледяной меч, возникающий в его руке в самый нужный миг, и, не мешкая, покрошил бы велеречивых наглецов. Но сейчас был не тот случай. Ему нужен был этот союз, чтобы избежать новой кровопролитной войны и смыть позор с дочери. Однако Ликише… Ликише не стал ждать, пока недалёкий дикарь встанет на защиту своей дочери, — он принял обиду бореев как свою.
— Только собственное несовершенство рождает чувство вечной неудовлетворённости — и оно удел простолюдинов. Эти люди не имеют ничего общего с чистокровными альхидами, потому и не видят дальше собственного носа — только и умеют, что бросать взглядом по чужим тарелкам.
Щеки Лютоса заметно надулись и покрылись красными пятнами. Подступающий приступ ярости всколыхнул всех присутствующих за столом. Однако Ликише не пошевелился, оставаясь все таким же спокойным и даже больше умиротворённым.
— Я не маг, но я высокородный корсей, первенец, любимец при Сарфине! Великий Аллель! Он поднялся против монстра, что пытался погубить наш мир. Миридийцы называют меня Великолепным, прославляют моё имя, строят в мою честь храмы, слагают песни. Моё рождение прорицали сами святозары, нарекая мою звезду Благодетельной. Во мне течёт кровь великих альхидов! А предки ублажены жертвой, которую принёс им сам Сарфин — северный лось с ветвистыми рогами! — на этих словах Даман и Орития ахнули от ужаса: ещё бы, священное животное севера! -- В десять лет моя Берегиня была одарена самыми богатыми дарами, какие только мог позволить себе сарфин, — чего не скажешь про тебя. Я не собираюсь вязать свою судьбу с народом, который с порога идёт с протянутой рукой!
Невменяемость Люта пугала. Странные припадки безудержного гнева не имели оправданий. Словно безумец, он резко вскочил на ноги, навис всем телом над Ликише, готовый крушить всё, что его охватывало.
В зале раздались девичьи крики.
— Повелитель!
Из самой гущи толпы, словно вспугнутые птицы, к Лютосу метнулись до чего прекрасные наложницы от которых у Хионы замерло сердце. Их невероятно длинные волосы, касающиеся пола, развевались за спинами, путаясь в ногах, но они не замечали этого, стремясь к своему господину, но крон0корсей одним движением руки остановил их.
— ... моя мать годами оберегала мою судьбу, не запятнанную чёрным пороком, умиляя богов богатыми дарами. Моя жизнь текла спокойно, но как только ты переступил этот порог, всё рухнуло! Я вижу, к чему всё идёт. Ты ненавидишь меня, потому что я — первый и единственный законный наследник! Не можешь простить, что всё здесь принадлежит мне?! Нагло заигрываешь с моей наречённой, словно меня и не существует! Устраиваешь в диких пустынях сушь и люди гибнут. Им ничего не остаётся, кроме как бежать туда, где есть вода. А теперь ты заявляешь, что это всё во спасение мира? Ты погряз в обмане, изливая ложь о своём блаженном Ириле. Выдумал конец света, запугивая недалёкие умы кланов. Ты везде пытаешься превознести себя выше меня, крон-корсея! Тебе, «второй», на этот раз не сойдут с рук твои чёрные злодеяния! Пусть я не маг, но я не прикасаюсь к чародейству! Это твой грех! Ты — демон! Проклятие на него падают ровно как и на тебя!
— Меня не интересуют истеричные рассказы о себе, любимом. Если хочешь поговорить — приходи, когда будешь спокойнее и уравновешеннее. Тогда я бы охотно побеседовал о твоих походах в Юшалу, к неизвестным источникам. Говоришь, нет за тобой прегрешений? Мать грехи замаливает? Вседобрейший Лютос — и вдруг с чёрной магией знается? Зачем? Чтобы мне отомстить? Или равняешься на меня?
— О чем ты? Что ты несёшь? Я не никогда не осквернял чужие могилы!
— А я ничего не говорил об осквернениях могил. Только о походах.
— Что?.. Ты?..
Острая дискуссия братьев достигла настоящей потасовки. Лютос едва ли пересилил себя и был готов выбросить ненавистного щупленького братца из зала вон и устроить змеенышу хорошую взбучку, но Фрийя не дала спору разрастись до непоправимых ошибок. Женщина одним движением заставила замолчать даже голосившего Гадесиса, сняв черную вуаль, что изначально укрывала ее голову, обнажив поседевшую от горя голову.
— Хватит! Хватит! — голос Фрийи сорвался на крик. — Я устала! Устала от ваших споров и братской ненависти. Мне надоело смотреть, как вы грызётесь друг с другом. Каждому в жизни досталось своё! Каждый чего-то да стоит. Вы оба — братья, вы должны дополнять друг друга, а не бросаться в драку! Прошу обоих покинуть нас и немедленно удалиться в свои покои!
Лютос не смирился с бесчестьем на глазах у всех. Он пообещал себе, что отомстит наглецу за все обиды. Однако перечить матери не посмел. Он тут же покинул зал, по пути распорядившись, чтобы ему принесли побольше еды в его покои.
«Его — первого наследника, коронованного сарфина Мириды и всего альянса — только что сравнили с подзаборной ящерицей?!» — Лютос побледнел так, что даже губы посерели. Внутри него всё закипело, но снаружи — лишь мёртвая тишина, да редкое, хриплое дыхание. «Этого не может быть. Не смеет быть. Как она посмела?! При этой горной варварке, при всех… Опустила меня в грязь, растоптала моё имя. Уничтожила одним словом. Этого нельзя упустить. Нельзя простить. Никогда. О… — его губы искривились в подобие улыбки, — как же сладка будет моя месть. Она будет долгой. Медленной. Каждый, кто слышал это, заплатит. Каждый, кто не заступился… И она, эта северная дрянь, первой вкусит моей благодарности. Верно? Верно ведь?!»
Глаза Лютоса стали стеклянными, а в груди зашевелилось что-то тёмное, вязкое — почти живое. Месть уже не казалась просто желанием. Она стала потребностью, голодом, который невозможно утолить ничем, кроме чужой крови.
И вдруг, в самой глубине его помутившегося разума, промелькнул ответ — не его собственный, а чужой, пробившийся из чёрной пустоты:
— Да-а-а…
Голос был низким, тягучим, как смола, и в нём слышалось древнее, безымянное торжество. Он не принадлежал Лютосу — он принадлежал тому, кто дремал в нём всё это время и наконец открыл один глаз.
Лютос не ужаснулся. Напротив, на его бледных губах расцвела кривая, почти блаженная улыбка.
— Да, — повторил он уже вслух, но шёпотом, так что никто не расслышал. — Да… она будет сладка.
Он медленно перевёл взгляд на Хиону — и в этом взгляде не было ничего человеческого. Только ожидание. Только голод.
Молоденькие рабыни тотчас же кинулись к Лютосу, утирая лицо и руки белоснежными платочками, едва поспевая за ним. Спустя короткое время после того, как корсей Лютос покинул столь «веселое» застолье, в столовой царила тишина. Все с изумлением следили за корсеем Ликише, ожидая того же, но ирильский гость не спешил покидать зал, вопреки воле матери, он опустился на свой стул, сделал вид, словно его это не заботит.
Даман не прекращал коситься на Коссею — отца Ликише. Было заметно, как за один миг он осунулся, стал похож на измождённого старика. Пока сын рассказывал о землях Ириля, зубы Дамана громко стучали, а сжатые кулаки побелели до костяшек. Казалось, ещё один рассказ об ирильской твердыне полностью убьёт его или уложит в постель, как и старого сарфина, но Фрийя тут же обратила внимание на себя.
Поседевшие волосы коссеи шокировали не только гостей из горных кланов. Гадесис, застывший камнем, долго не сводил оторопевшего взгляда с супруги. Прежде благородная шевелюра, чёрная как смоль, покрывала маленькую голову коссеи, подчёркивая её царственность, но теперь она утратила своё совершенство и безупречность. Только сейчас Гадесис заметил, что его обожаемая Фрийя изменилась: перестала увешивать себя золотыми украшениями, наряды из благородного виссона вовсе исчезли из её гардероба. Округлые плечи были спрятаны под чёрным глухим платьем из грубой шерсти, напрочь лишённым изящества. Голова покрыта тёмной вуалью — словно у чёрной вдовы, недавно схоронившей мужа.
Гадесис никак не мог разгадать, к чему этот чопорный вид, что вселяет дрожь, и по ком убивается его супруга. Или это очередная выходка.
Взволнованные девушки, что верно служили своей госпоже, тотчас же устремились к коссее, цепляя вуаль на голову так, чтоб никто больше не мог узреть бесчестье их властительницы. Униженная и подавленная коссея хотела уйти. Отправиться вслед за своим сыном, гордо подняв голову, но Орития не позволила бесцеремонно оставить их одних.
— Останься. Ему нужно время, чтобы остыть. Всё сказано сгоряча.
— Конечно... — процедила Коссея, бросив на королеву ненавистный взгляд. — Как скажешь.
Суетливые служанки в ту же секунду помогли госпоже сесть за стол. Голову покрыли вуалью, а в пустую чашу налили ликера. В зале царила угнетающая тишина. Орития попыталась завязать разговор с коссеей, оправдывая соперничество братьев, но Фрийя не намеревалась говорить о сыновьях с назойливой северянкой, лишь холодно поддакивала. Тогда пытливая даманиаида обратилась к дочери.
— Моя любовь, нежный, ласковый мой цветок, не стоит огорчаться из-за слов Лютоса. Он не желал зла, я в этом уверена. Он просто мало знает о горном народе бореев, потому и судит иначе. Помоги ему. Ему нужно узнать о горных кланах больше, чем рассказывали старые учителя. Я уверена: как только он поймёт нас глубже, он переменит своё мнение.
Нелицеприятность миридийцев воистину поражала.
Все в зале прекрасно понимали, что борейцам не обойтись без мехового тулупа или сбитого войлока в самом холодном климате. Жизнь в горах действительно требовала железного характера, немыслимой выносливости, что может стоить любому борейцу жизни. В их краях природа слабых не щадила, просто обращая их в лед. Но люди из южных краев имели другое представление о борейцах и не стеснялись в своих высказываниях. Здесь и отличился своим узким мировоззрением крон-корсей Лютос, оскорбив наследницу горных кланов. Именно на этом решила сыграть Фрийя, отплатив ей за прямоту и любопытность.
— Хиона, дочка, совсем не обязательно всё объяснять. Совсем скоро ты станешь женой крон-корсея — и, надеюсь, любимой. Оставь прошлое там, где ему суждено быть. Тебе не придётся вспоминать Север; лучше прими Юг так, как подобает будущим сарфинам. А как мать будущего наследника ты обязана быть смиренной духом и чистой помыслами. Сразу после благой вести святозары заберут тебя и поселят в обители. Денные и ночные молитвы в храме дарят благословение наследнику. Но сначала мы должны удостовериться в твоей непорочности — ведь ты много лет была невестой другого мужчины. Правящий дом превалиров, альхиды и достопочтенные господа должны знать, перед кем склонять голову.
Первым возмутился Даман. Он резко поднялся, едва не опрокинув тяжёлый стул, и голос его, обычно сдержанный, прорвался рыком:
— Что значит «убедиться в непорочности»? Мою дочь — проверять, словно украденную скотину? Да вы, южане, совсем берега потеряли! Она — мелисса Авилонии, дочь ярков-ферсиров, а не последняя служка из ваших притонов!
Он сжал кулаки, и ледяные искры заплясали в воздухе вокруг его пальцев.
— Фрийя, дорогая, что за вздор? Моя дочь королевского рода, она не обязана никому доказывать!— Орития решительно противостояла безумию коссеи.
— Если вам нужны доказательства чести, смотрите на её очи, смотрите на её поступки. А если не верите — пошлите своих святозаров в преисподнюю, пусть там ищут свою правду. У нас на севере не принято позорить невест перед алтарём.
— Милая моя, я охотно верю вам, — успокаивала Оритию Фрийя, внутренне упиваясь омерзительным падением северян. — Они все должны знать, что невеста крон-корсея чиста!
— Это дикая, бесчеловечная жестокость! — голос Оритии дрогнул от гнева, а глаза метнули молнии в сторону Фрийи.
— Это традиция! — Фрийя говорила с такой сладкой настойчивостью, что в её голосе сквозило торжество. — Не вы ли, северяне, свято чтите обычаи предков?
— Но это…
— Честь севера не будет задета, если вам нечего скрывать! — перебила Коссея, не скрывая насмешки. — И этот обряд прошли другие девушки, что связали свою судьбу с правителями Мириды. Никто не умер. И никто не был опозорен.
Орития закусила губу, с трудом сдерживая гнев. А Фрийя, внутренне упиваясь унижением гордых северян, уже предвкушала, как будут торжествовать её придворные. Пока они горячо пререкались, Ликише незаметно склонился к Хионе и тихо, чтобы никто не слышал, произнёс:
— Эти изуверские обряды появились недавно. Когда-то давно превалиры создали свод законов и указаний, касающихся будущих сарфинов. Наша любимоя женщина сарфина, бабушка, считалась «нечистой», и потому ей закрыли путь к трону, оставив в стороне, — навсегда отрезав дорогу к власти. Однако эта женщина имела влияние куда большее, чем простая наложница: она родила повелителю единственного сына. Превалирам пришлось смириться. Они утвердили новый титул, и моя бабушка смогла подняться над другими рабынями — ей позволили жить во дворце. С тех пор таких женщин стали называть коссеями.
Ко двору Мириды полагается не меньше восьми коссеев и коссей, но сейчас наши земли переживают тяжёлые времена. Уже двадцать пять лет женщины Мириды либо не могут родить детей с магией, либо эти дети появляются на свет мёртвыми. В наших семьях нет рождённых с даром. А без магии… — Ликише понизила голос почти до шёпота, — без магии их усыпляют. Таков закон.
— О боги, и вы называете нас варварами и дикарями? — Хиона уже не пыталась скрыть возмущение; в её голосе зазвенела ледяная насмешка. — Вот уж не этого я ожидала от «цивилизованного» мира.
— Очень глупо было надеяться на радушный приём, — сухо добавил Ликише. — Вы ещё познакомитесь с самой тёмной стороной южан.
— Нелюди! Бедные дети! Не зря вас прокляли! — Хиона бросила яростный взгляд в сторону Фрийи, пропустив предостережения Ликише мимо ушей. — Вы просто потешаетесь над нами! Мы это чувствуем, не скрывайте! Справедливость вас всех настигнет! О боги, она ещё и забавляется, препираясь с моей матерью. Указывает нам на наши недостатки, а за спиной у неё — вот такое варварство!
— Эта женщина способна на многое. Не стой у неё на пути, — тихо произнёс Ликише, глядя Фрийе.
— Теперь я понимаю, почему вы решили уехать отсюда, — Хиона бросила на Ликише умоляющий взгляд.
— Вы многого не знаете, — фыркнул он. — О чём с вами говорить, если вы верите сплетням? Будто я общаюсь с мёртвыми…
— Да бросьте, никто ничего такого не говорил! — не подумав, выпалила девушка и тут же осеклась. — Это… это я сама придумала.
— Зачем? — Изменившись в лице, новость корсея сильно ошеломила, откинувшись на спинку стула, корсей едва мог поверить ушам. — Вы придумали небывальщину о том, что маги ставят ставки на танцующих лягушек? Упомянуть мёртвых. Успели задеть будущую свекровь, о чем вы вскоре пожалеете! Бестактно вмешиваетесь в разговор. Даже мой брат сделал вам замечание! Что еще можно ожидать от вас? Не сочтите за оскорбление, но вы ужасно бестактный человек! Никакие рамки вас не остановят! Постоянно нарываетесь на неприятности. Я понял, что это ваш талант — ввязываться в большие проблемы!
— Сегодня выдался тяжелый день. Мне было скучно, и я решила развлечь себя.
— Развлечь? Вы не похожи на простушку, чтобы осквернять свою кровь ложью! Ярки, этим все сказано!
Вполголоса продолжался их жаркий разговор.
— Асхи! Вы ведете себя неуважительно. Проигнорировали обязанность поприветствовать первым! Опустили в глазах почтеннейших косеев, папы и мамы. Могу дать вам слово, что завтра все невольницы и слуги будут шептаться у меня за спиной! Насмехаться!
— Прошу простить меня, я неосознанно… Я не мог…
— Может и могли! — оборвала мелисса корсея. — Видно, вас мало волнует репутация мелиссы севера. Асхам всегда наплевать на нас! Потому мой жених ужасно отзывался о борейских девушках.
— О великая, вы ругаетесь?
— Я говорю правду!
— Знайте, я солгу, если скажу, что этот разговор был мне приятен.
Ликише больше не горел желанием продолжать беседу со своевольницей. Неведомо, что ещё могло прийти в голову этой сумасбродной бесстыднице. Каждое её слово, выражение лица, вся эта мимика сводили его с ума. Он смотрел на мелиссу и едва сдерживал себя от необдуманных поступков. Что так тянуло его к этой девушке, он не мог понять. Порою он не мог оторвать взгляда от её тонкого носика, смотрел в большие зелёные глаза, видел, как блики свечей ловятся в её золотистых волосах, пусть они и терялись на фоне платья, но Ликише заметил, что лёгкая волна спускается до самого пояса. Корсей задумался, поймав себя на мысли, что ему нравится смотреть на собеседницу. Что-то роднило его с этой борейкой. Ему был по душе тот холодный воздух, который она излучала, когда злилась или хмурилась. И всё это казалось ему удивительно знакомым. Желая поскорее во всём разобраться, он решил немедленно покончить с нелепыми, двойственными видениями.
— Мы встречались раньше?
— Э… э… э… О чём вы?.. — Глаза девушки испуганно забегали.
— Вы прекрасно знаете, — настаивал Ликише, заметив, как густой румянец заливает лицо собеседницы.
— Я ни в чём не виновата! Это всё ваша мать… — Голос Хионы упал до шёпота. — Она умоляла нас… Мы не могли отказать в помощи!
— Моя мать? Вы, верно, что-то путаете. Она не из тех, кто бросается на помощь ко «второму» сыну.
— Что вы говорите? Сама коссея Фрийя, измученная терзаниями, ворвалась в наши покои, когда вы были при смерти! Мы хоть и бореи, но бороться с огнем умеем лучше других!
— Вы совершили опрометчивый поступок, — Ликише попытался уберечь девушку от дальнейших ошибок. — Подвергли опасности и себя, и всю свою семью. А если бы ночью к вам явилось нечто иное?
Он подумал об Аморфе. Где сейчас этот колдун — оставалось для него загадкой.
— Я будущая мать наследника Мириды! Коссея-мать не посмеет! — уверенная в себе Хиона не поверила бы Ликише, если бы не его устрашающий взгляд.
— Я не о матери говорю. Есть вещи пострашнее, чем она. Бывает, что не остановишься ни перед кем, — ответил корсей, а после подумал про себя: «Странно, раньше „он“ не подпускал ко мне никого. Женщины, которые проявляли ко мне симпатию, либо исчезали, либо…».
Впервые за много дней Ликише заметил отсутствие Аморфа! Эта мысль не давала ему покоя. Ему по-прежнему никто не объяснил пропажу вещей и слуг из Ириля, и корсей пообещал себе разобраться во всём сам.
— О великий Борей, о ком вы говорите? Неужели мне угрожает опасность?
Резкий приступ страха скрутил девушку. Её руки затряслись, едва удерживая чашу с ликёром. К тому же Ликише прибыл не один, и это была не шутка: в его покоях непременно ощущалось присутствие безумного чародея, колдуна, волшебника. Хиона помнила ту невыносимую жуть, что стояла в покоях. Совершенная тёмная сила мести, бурлящий поток грязи охватывали ауру Ликише. Странное свечение, жуткий, до страха леденящий бриз — казалось, с того самого дня в покои мелиссы зачастила именно эта сущность. Что же это могло быть? Или кто-то стоит за этим кошмаром? Тугая удавка долго удерживала молодого мага на коротком поводке, но Хиона смогла оборвать её. А теперь её ждёт возмездие?
Идеальный момент.
Ликише не произнёс ни слова. Он лишь сжал пальцы в замок, и мир вокруг замер. Свечи перестали мерцать, застыв оранжевыми кляксами; капли недопитого ликёра повисли в воздухе, как янтарные слёзы. Хиона замерла с распахнутыми глазами, даже её испуг застыл на лице. Тишина стала абсолютной, не было ни дыхания, ни шороха платья, ни стука сердца. Ликише шагнул сквозь остановившееся время, как сквозь застывшую смолу, и только его мысли продолжали свой бег. Остановить мгновение не значит убить его. Это значит стать единственным живым внутри мёртвого мира.
Он и Хиона.
— А теперь немедленно рассказывай, что тогда было... — его шёпот звучал как скрежет стали, — и не вздумай шутить!
Хиона замерла, глаза её расширились — в них вспыхнуло наигранное, почти театральное восхищение.
— Ого! Я читала про менталистов! — Её шёпот звенел, как треснувший хрусталь. — Вы же говорите с мёртвыми! Змееносец-ментал…-- Ликише впился пальцами в подлокотники; сухожилия на руках выступили, как тугие струны. — Замолчи. Сейчас же. — Голос его стал тише змеиного шипения, но в нём звенела сталь. — Или я заставлю тебя замолчать.
Пауза. Даже свечи, казалось, замерли. А затем в полумраке начали проступать тени — души тех самых лекарей, которых когда-то выносили из покоев корсея бездыханными. Они тянулись к Ликише, липли к его ауре, словно мокрые листья к камню, — чтобы рассказать свою историю и наконец обрести покой в синих водах забвения.
Души лекарей не говорили — они показывали. Ликише видел обрывки их памяти, как мутные стёкла: вот они вбегают в его покои, задыхаясь от дыма; вот его тело, чёрное от ожогов, мечется на кровати; вот они пытаются влить в него зелье, но пламя отбрасывает их прочь. Один из них, старик с разбитыми очками, шептал прямо в сознание: «Нас послала коссея. Сказала — любой ценой. Мы не знали, что ты — Змееносец... Мы не знали...» Другой, молодой, с оторванной рукой, повторял как заклинание: «Он смотрел на нас сквозь огонь. Не кричал. Только смотрел... и мы падали». Самый старый, тот, что умер первым, показал Ликише последний миг: Фрийя стоит в дверях, её губы шевелятся: «Никому. Ни слова». И тут же — пустота. Синяя, бесконечная вода, в которую души погружались, оставляя после себя лишь холодное «Прости нас».
Хиона вдруг сжалась и души ликарей испарились. Глаза её побелели от ужаса:
— Фрийя пришла. Умоляла отца нарушить клятву альхидов. Она хотела запечатать вас, потому что ваша кровь... — Хиона резко вдохнула. — Вы прокляли себя!
— Продолжай. — Его ноготь вонзился в дубовую резьбу подлокотника, оставляя тёмную царапину.
— Ваша мать... — Хиона нервно облизала губы. — Она глуха к магии. Я притворилась, что усмирила ваш дух, но... Я дочь ярков Даманиев! Моя магия простое ледяное кружево... и благодать. — Её голос вдруг зазвучал неуверенно. — Я очистила ваше сердце от скверны, что вас съедала годами.
Ликише отшатнулся, будто её слова были ударом:
— Ты... что? Ты меня заколдовала? Навешала проклятий?
— Нет! Я сама...я исцилила вас!
У входа в зал с грохотом рухнула статуя.
— Что ты натворила? — Голос Ликише сорвался на злой, придушенный шёпот. — Вообразила себя исповедницей? Думаешь, тебе позволено совать нос в чужие тайны?
— Я не хотела лезть в твои тайны, — Хиона сжала пальцы, стараясь унять дрожь в голосе. — Но когда увидела, как ты горел… когда твоя мать ворвалась к нам и стала умолять о помощи… я не могла остаться в стороне. Я ничего не понимала тогда. Думала, обычный недуг. А потом… потом я услышала шёпот.
Шёпот Офиуса. Не твой, а его. Он говорил мне: «Не дай ему умереть. Ты нужна ему. Он не знает, что его ждёт». Я испугалась. Но когда ты открыл глаза и посмотрел на меня… я поняла, что это правда. Ты не просто корсей, а вместилище. А он… он хочет не разрушать, как все думают, а… я не знаю. Может, просто отдохнуть от веков. Но он выбрал тебя. И ты должен знать, что я не враг. Я просто… хотела помочь. И боялась за тебя.
Корсей ощутил, как по спине пробежали ледяные иглы.
— Он… говорил с тобой?
— Не просто говорил! Змееносец назвал меня своей избранницей. Он сказал, что мы связаны навеки. И мы скрепили клятву… — Она запнулась, но тут же, превозмогая стыд, выпалила: — Первым поцелуем. Ты не представляешь, что это было. Не человек целовал меня, будто древняя сила, сама тьма, что пульсирует в твоей крови. Но в этом поцелуе не было зла. Только одиночество. И бесконечная, всепоглощающая тоска. Он искал во мне не любовь, а… покой. Или, может, окно в мир, который не боится его.
Ликише молчал, и его побелевшие пальцы впивались в подлокотник. А Хиона, чувствуя, что обратного пути нет, договорила:
— Теперь ты знаешь. Я не просто так оказалась в твоих покоях. Может я пришла не к тебе, а к нему, но вы — одно целое. И я не знаю, кому из вас двоих принадлежит этот поцелуй.
Лицо Ликише, ещё мгновение назад напряжённое, стало непроницаемым — мраморная маска, за которой не прочесть ни единой мысли.
— Ты лжёшь. Змееносец не целует смертных, он их пожирает. Высасывает жизнь, магию, память. А ты… ты жива, а это значит, ты либо безумна, либо он в тебе не нуждается. — Он медленно поднялся, нависая над Хионой, и в его глазах вспыхнул холодный, испепеляющий сарказм. — «Избранница»? «Первый поцелуй»? Ты прочла слишком много романов о тёмных властелинах. Офиус не ищет покоя в девичьих губах. Он ищет тело, которое сможет выдержать его силу. И если он выбрал тебя, ты бы уже лежала бездыханной. Или превратилась в пыль.
Но Хиона нисколько не смутилась, она вспомнила про тот оглушительный удар.
— Здоровая шишка осталась. Болит, наверное.
В тот же миг Ликише почувствовал: на затылке заныла забытая ссадина.
— Откуда ты знаешь про… — его пальцы сами нашли след от удара. Хиона смутилась, потупила взгляд.
— Офиус был слишком упрям. Мне пришлось… угомонить вас обоих ледяной глыбой
Тишина.
«Ложь!» — мысленно взревел Ликише. Но в глубине души он уже знал правду.
— Вам придётся поверить, — Хиона откинула прядь волос, и её голос зазвенел, как натянутая тетива. — Иначе вы бы уже сгорели. Как факел в собственном тщеславии.
Ликише резко встал — стул с грохотом опрокинулся.
— Довольно! Вы забываетесь, мелисса. Я терпел ваши… фантазии, но теперь…
Хиона перебила, ударив ладонью по столу:
— О, конечно! Легче назвать меня сумасшедшей, чем признать, что твой драгоценный Офиус выбрал северянку!
Время стояло как смола в янтаре. Свечи не мерцают, капли ликёра повисли в воздухе, ни звука, ни дыхания, ни биения сердца. Ликише обозленный нависал над Хионой едва сдерживая себя в этом мёртвом мире, шагая сквозь остановившееся мгновение, как сквозь толщу ледяной воды.
Он подошел к ней близко, что его горячее дыхание обжигало.
— Вы… — Он хотел что-то сказать, но вдруг осёкся. Слишком близко. Слишком знакомо. Запах её волос, биение пульса на виске — Будто всё это он уже знал. Тогда, во сне. Или в бреду? Её испуганные глаза смотрят.
— Убирайся, — выдохнул он, отступая, но голос его сорвался. — Убирайтесь к чертям, пока я не… пока мы оба не сделали глупостей.
Он отвернулся, вернулся на свое место вцепившись в подоконник так, что побелели костяшки. А Хиона, не говоря ни слова, сидела напротив едва сдерживая слезы.
Впервые за вечер её голос приобрёл стальную твёрдость:
— Многие пытались загнать меня в рамки. Наставницы… — её пальцы сжались в кулаки, — ломали веера об мои руки, когда я отказывалась сидеть «как положено». Но меня не сломали. И вы не сломаете.
Ликише отшатнулся, впервые по-настоящему ошеломлённый:
— Зачем тогда согласилась на эту свадьбу?
Хиона горько улыбнулась.
— Я обесчестила Авилонию. Опозорила свой род. Кланы меня ненавидят — и дома меня ждёт не лучшая участь. Если мы вернёмся ни с чем, они вправе лишить меня головы, а мой отец больше не будет ферсиром. — Хиона перевела дыхание, но голос её не дрогнул. — Но мой брак — это моё дело. Я выйду за Лютоса и рожу ему детей. Много детей! Я… его женщина.
Ликише усмехнулся — негромко, с ледяным прищуром:
— «Его женщина»? — Он подался вперёд, почти касаясь ее носа. — Ты и вправду веришь, что этот обожравшийся корсей, способен сделать тебя счастливой? Или ты просто боишься признаться, что мечтаешь о другом? — Его голос упал до шёпота. — О том, кто смотрит на тебя сейчас. О том, чей поцелуй до сих пор жжёт твои губы.
Хиона вспыхнула, но не отвела взгляда.
— Я...
— Ярки..., — продолжал Змееносец. — Ты идёшь на этот шаг не ради кланов и не ради отца. Ты идёшь, потому что боишься собственного желания. Потому что хочешь наказать себя за то, что осмелилась почувствовать что-то к врагу.
— Я...
Он почти касался её лица, и его дыхание обжигало:
— Но я не позволю тебе сбежать в эту грязную постель, северянка. Желания Офиусаравняются к моим личным желаниям! Ты моя. Змееносец не отпускает свою жертву. И не делится с братьями.
Они стояли друг напротив друга, разделённые тяжёлым столом. Гнев клокотал в груди Ликише. Её последние слова — «Я… его женщина» — прозвучали как пощёчина. Он просто протянул руку через груду серебрянных тарелок и хрустальных бокалов, схватил её за затылок, вплелся пальцами в жёсткие северные волосы и, перегнувшись через стол, притянул к себе.
Их губы сомкнулись в жадном поцелуе.
Бокалы с глухим звоном покатились по скатерти, оставляя винные разводы. Ликише чувствовал, как бьётся её сердце — часто, испуганно, — как её губы под его губами становятся мягче, податливее. Он оторвался от неё так же внезапно, как и набросился. Дыхание сбито, глаза глядят в глаза.
— Не смей, — выдохнул он хрипло, — называть себя его женщиной. Никогда.
Хиона, бледная, с припухшими от поцелуя губами, не нашла слов. Только смотрела на него, как на чудо или проклятие — не в силах отвести взгляд.
Ликише отступил, и его лицо снова стало непроницаемым:
— Выбирай, Хиона. Эту унизительную участь — или меня. Но если выберешь его… я уничтожу Мириду. Каждый камень. И ты будешь знать, что это из-за тебя.— Глупая склонность к самопожертвованию! — вполголоса отозвался Ликише, ощущая неистовую ярость своего покровителя, змея.
Время дёрнулось, как сломанная пружина, и с гулким, почти осязаемым щелчком всё вернулось на круги своя. Свечи снова замерцали; капли, застывшие в полёте, упали, оставляя тёмные пятна на скатерти. Гости, которые на миг превратились в восковые фигуры, моргнули, зашевелились, продолжили прерванные разговоры, даже не заметив, что пропустили целую вечность. Только Ликише, откинувшись на спинку стула, чувствовал, как ноет каждая мышца, а в висках пульсирует тупая боль. Он бросил короткий взгляд на Хиону — та сидела с красными пятнами на щеках и растерянно теребила край рукава, ощущая колотится сердце.
Моментом стихла музыка, оживлённый разговор коссея и короля Дамана сорвался на полуслове, а звонкий голос Оритии больше не заглушал чувственные высказывания дочери и корсея.
"Если эти двое сойдутся, то мы окончательно потеряем все! Нет! Нельзя это просто так оставлять! Решено! Обряд проведём завтра! Скорее созовём превалиров и немедленно приступим!»
— Уморил ты меня, Даман, — Коссей Гадесис устало провёл рукой по лицу. — Утомил расспросами, этими... бесконечными историями.--- Он механически поднял бокал, глянул на вино — густое, как кровь — и вдруг резко поставил обратно: — Жизнь твердит мне: всё прекрасно. Земли плодородны, народ сыт, город купается в лучах милости сарфина...
Пауза затянулась, тяжёлая, как удушье. Взгляд коссея упал на пустующее кресло наследника, и его голос сорвался в шёпот, полный горечи:
— Но здесь, во дворце… здесь нет любви. Никогда не было.
— Что ты несёшь? — рявкнул Даман, сдвинув мохнатые брови. — О каком таком бреде ты говоришь?
Коссей вдруг оживился, словно актёр, вышедший на сцену. Его голос зазвучал приторно, театрально:
— Мы с супругой хотим внуков, Даман! Детского смеха в этих чёртовых коридорах! Хватит пустых споров. Завтра проведём обряд, и Хиона Авилонская торжественно войдёт в покои крон-корсея Лютоса…
— Как завтра?! — Королева вскинулась, словно распрямившийся кинжал. В её голосе зазвенела сталь. — У нас была договорённость! Другая дата, другие условия! Или Мирида вновь готова предать клятвы, едва успев их произнести?
Она бросила яростный взгляд на Фрийю, но та лишь сладко улыбнулась в ответ. Тишина в зале стала вязкой, как смола. Даже слуги замерли, боясь дышать.
— Гадес, дорогой! Ты же что-то напутал. — Ощутив, насколько оказался безрассудным Гадесис, Фрийя тут же обратила заявление супруга в шутку. — Ах, старый плут, тебе уже не терпится взять на руки будущего малыша и наследника блаженного города Мириды? Готова признаться, я с нетерпением жду благую весть. Скоро во дворце мы услышим детский смех и топот маленьких ножек! Орития, я согласна с Гадесисом, вскоре наш блаженный повелитель покинет этот мир, и нам стоит поспешить, иначе нам доведется смириться с нашими традициями: его останки святозары обязаны проводить по всем землям Мириды, и Ириля в том числе! Так хоронили всех сарфинов! Церемония погребения затянется на года!
Под личиной скорой кончины старого Аллеля Фрийя укрыла безумную ошибку своего супруга. Пронырливая, словно скользкая рыба в мутной воде, она, сама того не ожидая, приблизила свою цель, ускорив шаги к финалу. Но, позволив себе упомянуть Ириль, коссея надеялась зацепить Ликише. Вряд ли она догадывалась, что корсей пропустил её слова мимо ушей, так он был поглощён растерянным взглядом, устремлённым на мелиссу бореев.
«Осталось за малым, — пронеслась мысль в голове злокозненной женщины. — Видела, как они между собою щебетали, словно влюбленные в весенний день!»
Прославленная выдержанность Оритии сломалась в тот же момент, как только коссей озвучил свое решение. Для ней это стало концом мягкости и безотказности, что выражало ее как благонравную леди, но, познав все лицемерие Мириды, даманиаида с точностью и невозвратно изменила свои планы.
Глава 18
Ликише ненавидел подобные споры. Бесполезные, пустые, на повышенных тонах — с примесью женского сумасшествия. Он вовремя покинул застолье, но в его памяти надолго врезались испуганное лицо Хионы и предобморочное состояние даманиаиады. Злость клокотала где-то в груди, сжимая горло. Он не мог поверить в чудовищную беспечность отца и матери — их излишнее тщеславие губило не только их самих, но и всю Мириду
«Фальшивят, — думал он, сжимая кулаки, — Они искусно исполняют последнюю роль любящей семьи. Только в глазах пустота. Только медные кругляши да власть».
Ликише не ошибался, ровно как и Улям не ошибался: дом Асхаев-Дан давно изжил себя. И утвердил этот статус не альхидская кровь, а эта серая, как глина, глупая человечская натура. Порочные. Безнадёжные. Их ничем не заинтересовать, ничем не привлечь, кроме власти и роскоши. Любой базарный торгаш с лишним кругляшом может пожаловать ко двору, купить себе время, ощутить себя значимым — всего лишь поев сладкую ряху, приготовленную достопочтенным поваром, в зале для гостей или дворцовой столовой.
Ликише стиснул зубы. Эта мысль бесила больше всего. И он поклялся себе, что больше никогда не позволит этим лицемерам управлять его судьбой. Он видел это, чувствовал, будто сам фатум неизбежной разрухи, сей призрак неотвратимости, уже давно поселился в этих стенах.
В сопровождении трёх святозаров Ликише поднялся на второй этаж, где глазурованные фрески, изображали династию Асхаев-Дан, священный сонм богов Элиды и великие битвы святозаров. Ликише разглядывал эти образы долго, словно хотел найти ответы. Как ни странно, эти фрески, которые помнили только альхидов привезенные из Ириля. Ни Годесиса, ни Фрийи, ни тем более санодов — лишь те, кто носил кровь первых асхов. Каждая фигура была выше человеческого роста, и у каждой — глаза, которые, казалось, следили за тобой. Старейшины альхидов в длинных одеждах, расшитых знаками созвездий. Их лица отрешённые, спокойные, не знающие ни жалости, ни гнева. У одного на руках у него символ жертвы, которую альхиды приносили, чтобы сохранить равновесие -- младенец, а в маленьктх пухленьких ручках кобра. Змееносец. У другой картины стоит альхид, а из груди растёт древо, корни которого уходят в расколотую землю, а ветви касаются облаков — так они запечатлели единство жизни и смерти. Дальше — сцены ритуалов. Альхиды в кругу, их руки сплетены, и между ними течёт не вода, не кровь, а чистый свет. Над ними парит божественный образ Лютоса— не такой каким выглядит он сейчас, а таким величественным, взирающего на свою паству с высоты незримого трона.
"Видимо недавно добавили!-подумал Ликише.+
Ещё одна фреска изображает Великий Исход: альхиды покидают Ириль, но не в страхе, а с поднятыми головами. Они несут на спинах свитки, скипетры, обломки древних алтарей. Ни одного венца, ни одного меча. Ни тщеславия, ни позолоты. Только мудрость, только древняя, выветренная временем сила, которая даже после гибели города продолжала сочиться из трещин в стенах, как смола из раненого дерева. Но теперь все стены оказались обезображены жирной чёрной краской. Древние знаки и иероглифы Элиды были безжалостно исчирканы, перечёркнуты — словно вандалы ворвались во дворец, чтобы оставить свою грязную метку. Знаки защиты, священные письмена — всё смешалось в хаотичном узоре безумия. Однако полностью уберечь себя «они» так и не смогли. Некоторые линии, несущие истинные заклинания, оказались незаметно испорчены, стёрты почти до полной невидимости.
И тут Ликише ощутил, как тело покрылось колючими мурашками, а воздух наполнился тяжелым бризом.
Оставляя святозаров за дверьми, корсей вошел в свои покои. Утопая в полумраке, шторы сомкнулись будто тяжёлые веки, скрыв от мира то, что не должно было выйти наружу. Ни свечи, ни факелы не могли разогнать эту липкую тьму, и даже воздух здесь казался спрессованным, как старая бумага. Он появился беззвучно — словно вышел из тени. Не имел привычки являться, как обычный человек: ни скрипа половиц, ни дыхания, ни шороха одежд. Дуновением ветра будто скользил по полу.
Аморф.
Он был высок, гордой статью южан. Длинный чёрный плащ, небрежно наброшенный на плечи, не скрывал неестественно худой фигуры, а подчёркивал её. Его лицо скрывала посмертная маска почившего сарфина Даория. И голос, когда он изредка решался заговорить, звучал странно — будто не отсюда, из другого мира: глубокий.
— Это правда? То, что рассказал Саржа? — сквозь маску раздался голос Аморфа. — Сюда прибыли северяне? Хм,какой же клан бореев прибыл к дверям сарфина? Зифа? Нет! Да-ма-на! Ярк- ферсиры!
Присутствие Аморфа заставляло Ликише нервничать, но настоящую ярость вызывали моменты, когда колдун пропадал без предупреждения и так же появлялся.
— Мелисса бореев Хиона Авилонская из ярк-фарсиров Даманиев и мой брат...Они скоро поженятся.
При упоминание о Хионе, Ликише чувствовал, как змей внутри него медленно просачивается сквозь плоть, как дым сквозь неплотно прикрытую дверь, — понемногу, но неумолимо выбирается наружу.
— И когда?- Аморф не мог не заметить эти изменения, в воздухе пронесся едва уловимый запах серы.
— Они выдумали церемонию, которой отродясь не существовало! — Ликише ударил кулаком по столу, где упал подсвечник — глухой удар эхом разнёсся по покоям. — Называют это якобы проверкой целомудрия мелиссы! Она уже была обвенчана с кланом Зифира — пусть и заочно, но опускать мелиссу бореев...
Аморф замолчал, между ними повисло напряжённая тишина. Ликише резко пронесся по покоям, его тень гигантскими шагами поползла по стене:
— Будто бореи нуждаются в их жалких ритуалах, чтобы доказать чистоту крови невинной!
Ликише нервничал — дыхание сбилось, пальцы судорожно сжимались. Он бросал взгляд в стороны, старался не смотреть на колдуна и это не укрылось от Аморфа. Тот склонил голову, а в глазах мелькнуло ложное понимание:
— Всё верно, господин, северянка прекрасна… и очень опасна. Вы совершенно правы, но стоило бы быть осторожнее.
Он кивнул, как будто соглашаясь с чем-то, чего Ликише не произносил вслух. И его поддержка была такой фальшивой! Всё происходило ровно как всегда: стоило Ликише завести друзей или привыкнуть к женщине, действия колдуна были всегда одни и те же. Сначала сладкие речи, согласие, поддакивание — а затем человек исчезал. Бесследно. Навсегда. Аморф не терпел никого, кроме своего "господина".
— Неслыханное оскорбление! Они и без меня поконат с наивной мелиссой. Мне тут делать ничего не придется! Эту варварку ждёт самая горькая участь. Правящий дом превалиров навечно втопчет в грязь всех полярников. Позор... позор ценою в целую жизнь! Зря они ослушались завета отошедших ярков и решили воссоединиться с асхами. Некогда мы были единым народом, альхидами — но они предали нас, ушли. А теперь их ждёт чудовищная расплата. Давно в Мириде не было рабов из клана Даманиев.
— А мелисса?
— Какая разница, что будет с девицей? Ты лучше скажи: ты видел его? Аллеля? Он был там?
Колдун вёл себя неестественно, даже слишком. Он заметался из угла в угол, как дикий зверёк в клетке — в ожидании ответа.
— Аллеля там не было.
Ликише отметил странности колдуна, но Аморфу этого оказалось мало. Он жаждал продолжения — бесконечных поруганий в адрес сарфина целым блюдом.
— Этот негодяй пропустил весь цирк? Усадил "лживого Гиею" на своё место! Видать, совсем плох этот проходимец, раз не смог выйти к борейцам! Навешал на себя амулеты, медальоны — и затаился! Прячется от моего справедливого взора.
— Я думаю, надо помочь бореям. — Он повысил голос, и колдун вздрогнул от неожиданности. — Этот народ бедствует. Тонет во мраке хаоса. Я думаю…
— Откуда такая симпатия к бореям?! — перебил Аморф, и его голос сорвался на шипение. Глаза колдуна сузились, пальцы впились в плащь. — Ты, который всегда презирал чужаков? Ты, который не желал никому добра, кроме себя? Что с тобой сделала эта северная девка? Очаровала? Или, может, прокляла?
Ликише не отвёл взгляда.
— Она не проклинала. Она… "он" ее избрал. Как ты когда-то дочь санодов избрал для себя.
Аморф замер, потом медленно, неестественно рассмеялся — сухо, как треск костей.
— Ты сошёл с ума, мальчик. Или впервые за много лет решил стать человеком? Не знаю, что хуже: Аллель или твой выбор.
Ликише, впервые глядя на Аморфа без тени страха, произнёс твёрдо:
— Я думаю, надо помочь бореям. — Ликише повысил голос, и колдун вздрогнул от неожиданности. — Этот народ бедствует. Тонет во мраке хаоса. Я думаю…
— Откуда такая симпатия к бореям?! — перебил Аморф, и его голос сорвался на шипение. Глаза колдуна сузились, пальцы впились плащь.
Ликише смотрел на него и чувствовал, как в груди разрастается горячий ком. Раньше он не боялся безумных поступков Аморфа — считал все что он делает, то все во благо! Но теперь страх стал другим. Он боялся за Хиону. За то, что колдун, потерявший последние крохи рассудка, может наброситься на неё, как на очередную помеху. И этот страх был острее, чем когда-либо.
Офиус тоже ощутил это. Впервые за долгие годы древний дух не сопротивлялся, не пытался вырваться наружу, а замер как хищник — и в этой тишине Ликише почувствовал нечто странное. Словно змей, свернувшись кольцами, тихо прошептал: «Делай, что должен. Я подожду, но недолго».
Голос колдуна набирал обороты, местами срывался. Он заметил, как его собственные руки — словно сами по себе, беспричинно — принялись теребить рукоять кинжала. Древнего, с эмблемой культа Змееносца. Кинжал висел у него на поясе, и пальцы нервно скользили по его рукояти.
— Бореи не делятся властью! Власть — вот единственная валюта этого мира. Она заставляет всех трепетать. Она… Если их принудить…
— Принудить? — перебил Ликише. — А не легче ли сделать так, чтобы они сами приползли? Посмотри на них: гордые, сильные. Плетью таких не согнёшь — только сломаешь. А сломленный духом воин не воин, а обуза.
Колдун замер, пальцы его застыли на кинжале.
— Ты предлагаешь… союз? С этими варварами?
— Я предлагаю не повторять ошибок Мириды. Они нужны нам не рабами, а союзниками. Иначе… — Ликише усмехнулся, — мы оба знаем, чем закончится эта война.
— Полярники мне не интересны, — твёрдо ответил Аморф, круто повернувшись спиной к Ликише.
— А арахниды, значит, интересны? — завёлся корсей, чувствуя недобрый умысел колдуна. — Чего же ты ждёшь? Ты сам говорил, что здесь живут жалкие подобия ирильцев. Что здесь живет лживая спесь грязнокровок и отступников от своего сарфина. Что они забыли асхов, забыли свои корни, кто даровал нам первородный город. Ты говорил речами, полными праведного пыла, и я верил тебе. А теперь ты отворачиваешься от меня?
— Ты не понимаешь! — уклончиво ответил колдун.
— Что я могу не понять? — Корсей все никак не мог разгадать предвзятое отношение наставника, взялся доказывать обратное.
— Как только мы покончим с Миридой, в наших руках окажется всё южное побережье Элиды! Наши пути лягут туда, где мы никогда не бывали - вперед на запад. Визерия! Элида ещё не видывала такого могущества! И мы докажем, как сильно ошибались те, кто низверг нас в тень, — властным тоном делился планами Аморф.
— Ты сымашедший! Используешь Змееносца как орудие! — не сдержался Ликише, едва слова колдуна достигли его ушей. — Водишь пальцем, как хозяин бешеной пса. Только по твоей указке я хожу по поселениям и навожу страх. И на кого? На слабых, ни в чём не повинных людей? Где здесь сила — издеваться над немощными? В чём мощь Офиуса? Ты понятия не имеешь, что значит быть Змееносцем и каково его истинное предназначение. Вся правда обо мне пошла вкривь из-за вас с Аллелем! Это вы устроили братскую бойню! Это вы пристрастились к могуществу, как какие-то простолюдины, а не альхиды. Будто вы дети не сарфина Даория, а того самого свинопаса, что в детстве собирался меня зарезать.
— Ты, видать, позабыл? Сейчас настало время Иивлика! Не забывай — ты теперь самое могущественное существо на этой земле. Судный час будет неотвратим! Ты должен покончить с Миридой!
— Никогда! — отрезал идею Ликише. — Этого никогда не случится! Офиус не пес! И я не стану устраивать здесь конец света ради твоего всевластия!
Аморф был потрясён: его ученик, ещё недавно послушный, как щенок, вдруг восстал. Ничего подобного он прежде не слышал от своего корсея да и сам Ликише никогда не был столь сентиментальным, не видел в Мириде мира и процветания. Он начал выражать чувства, которые, по мнению Аморфа, были ему совершенно ни к чему. Бессознательное влечение к тихому уголку, где душа могла бы вздохнуть и обрести покой, как у простого семьянина… Что могло притягивать его к этому? Что могло так кардинально изменить?
Они пересеклись взглядами. Ликише знал неумолимо жестокий прищур Аморфа, видел его в деле, когда приходилось спасать свои шкуры в самых гиблых местах вселенной. Но теперь этот взгляд хоть и отличался строгостью, но уже был не тем. В этом корсей убедился: Аморф жаждет крови.
— Есть и другие способы решать проблемы. Пора заняться дипломатией, а не спускать свою цепную псину за мясом. Сколько ещё таких будет? С меня довольно. Я устал от ненависти, от страха невинных людей, которые просто хотят жить. Я больше не пойду ни в Мириду, ни в поселения, ни в эти ваши чёрные игры. И ты, Аморф, даже не пытайся меня переубедить — бесполезно. Решение принято.
Он рубанул рукой воздух — резко, как отсекают верёвку, — и направился к выходу, не оглядываясь. За его спиной колдун замер с открытым ртом, но Ликише уже ничего не хотел слышать. Ни угроз, ни мольбы. Только свобода.
Хотя бы иллюзия её.
— Я не ошибаюсь, у тебя есть предложения? - выдохнул колдун.
— Да, есть одно.
— Так давай, озвучь его.
— Мы можем заключить долгое перемирие с помощью... союза...
— Что?! Да как ты додумался до этого?! Забудь!!! Навсегда! — оборвал Аморф. — У тебя не может быть тихой семейной жизни! Я воспитывал тебя воином, а не семьянином! Так будь же ты бойцом!
Ликише снова почувствовал, как его пытаются одурачить.
Такая яростная ревностность, колдун явно не хотел делиться с кем-то Змееносцем. Это сильно ощущалось, особенно в последнее время. Теперь ему более чем понятна его роль в кровожадных планах родственичка. По указке Ликише совершал набеги, показывал людям Змея и те без боя соглашались. Падали на колени как только тот входил в деревню. Насколько люди боялись Ликише страшно было думать; безысходное отчаяние заставляло людей терять сознание, мочиться, только об упоминании его черного имени. А для некоторых уж лучше смерть, чем видеть порождение зла. Это и была карма Ликише. Страх перед гневом Змееносцем, куда сильнее, чем он сам.
По мнению Аморфа — так надёжнее. Осталось за малым -- Мирида и корона сарфинов, а также до чего ненавистные ему святозары. Уж кого, а этих корсей давно хотел очистить от скверны, что посеяла Фрийя. Ликише хотел отомстить за мать, за то пережитое видение и за то, что ему пришлось проклять себя. Все как бы шло по плану, ведь недалеко отошли от намеченной цели, но вот один нюанс: его духовная сущность, его змей, выбрал себе в невесты борейку и желает оставить после себя наследие. Цикл должен продолжаться. А также после настойчивых расспросов даманиаиды Оритии Ликише внезапно задумался о наследии. Все-таки от колдуна не так просто освободиться, и корсей это понимал.
— Северяне сейчас нуждаются в помощи, — твёрдо сказал Ликише. — Так почему мы не можем помочь и им?
— Ты не видишь целостности нашего плана! Мы сможем построить целую империю! — Аморф не слушал, он твердил одно и то же, словно заклиная сам себя. — Единую, без отдельных государств и суверенитетов. Только вдумайся: куда мигрирует народ, если жизнь в Визерии станет непригодной? В Ириль! Мы сделаем так, что Визерия лишится подземных вод. Перекроем русла, и…
— Хватит! — Ликише не выдержал. — Остановись! Так больше нельзя. Этого не будет!
Его голос звенел от гнева и отчаяния:
— Не понял...— Аморф медленно повернулся к Ликише лицом...маской.
— Ты не слышишь, что ли? Я не для того стал Змееносцем, чтобы душить целые города!
-– Да?! А кто его получил благодаря мне?
— Я им родился, в отличии от других — я его сын!
— Не может быть!
— Может! Я сын жрицы из Дома Невест! Даны провели ритуал с зачатием.
Свечи тут же погасли все, кроме одной. Её пламя вытянулось в нить, в иглу, пронзившую полумрак. Из угла, из самой густой тени, начала сочиться дымка — бледная, перламутровая, постепенно принимающая очертания человеческой фигуры. Она была едва различима, как отражение в мутной воде, но он узнал её сразу. Те же тонкие плечи, та же печальная складка у губ.
Та самя святозарина.
— Ты призвал меня, сын мой божественный, мой Змееносец!— её голос будто в пустоте отдавал эхом. Ликише хотел броситься к ней, но ноги не слушались. Она предстала перед Ликише именно в том виде, в котором ее оставил Гадесис.
— Расскажи, как кто ты...
— Твой отец, настоящий... Офиус. Мы невесты из дома Данов провели ритуал для возраждения божественного дитя и Элида смогла расцвести как это было раньше, но Аллель занял трон, а меня... меня заставили молчать. Я молчала, пока могла. Но когда я сказала, что расскажу тебе всё, когда ты вырастешь... они убрали меня. Аллель исцинировал мою смерть, но как оказалось, я жила в дворцовом подземелье и там родился мой сын Ликише... Видение дрогнуло, растворилось в воздухе — и женщина в белом, вся рваная, изломанная, с провалами вместо глаз, исчезла, оставив после себя лишь запах полыни и остывшего воска.
Ликише стоило неимоверных усилий удержать змея внутри — тот рвался наружу, скребся чешуёй изнутри, требуя воли.
— Не стоит делать что-то от моего имени не советовшись со мной! Я намерен идти путем договоренностей!
Предупредил Аморфа Ликише.
— Нет! Нет! В тебе что-то изменилось! — схватился Аморф, подозревая корсея в чрезмерной мягкости. — Ты... ты то самое дитя о котором говорила Вея! Она видела тебя в своих ведениях! В ее рассказах ты был подобен урагану! Твоя мощь не знает границ, но какя-то авилонская девица произвела на тебя впечатление? У тебя есть к ней чувства? Какой глупый поступок, Ликий. Здесь ты потерял себя! Стал гибким! Тебя больше не интересуют тренировки! Ты перестал уходить в астральный мир, искать учителей, что помогли освоить новые навыки! Ты напрочь не отказался от общения со своим нагом.
Ликише не выдержал. Всё, что копилось годами — боль, ярость, отчаяние, — разом прорвало плотину. Он подскочил, одним махом сбросив всё, что было на столе, на пол. Грохот разбитой посуды смешался с его собственным дыханием — рваным, хриплым. Пальцы дрожали. Аморф даже не обернулся.
— Молчи, слышишь?! Молчи! Ты — ты и твои игры! Вечно ты крутишь, плетёшь, подставляешь, а я... я — пешка! Игрушка! Хватит! Ты думал, я ничего не знаю? Думал, буду вечно послушным щенком, бегать по твоим приказам, убивать и подчиняться? Дух матери мне всё рассказал! Всю правду! О тебе, об Аллеле и Ириле!
— Что мог рассказать тебя призваная умершая душа? Я как твой слуга...
Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Глаза наливались кровью, а по вискам застучала тяжёлая, пульсирующая боль. Он задыхался, но не мог остановиться, слова лились потоком, срываясь на колдуна.
— Ты не слуга — ты палач! Ты по капле высасывал из меня жизнь, а я... я преклонялся перед тобой! Ненавижу! Слышишь? Ненавижу!
Последние слова он прокричал так, что все вокрг вдруг задребезжало. А потом резко замолк, тяжело дыша. Плечи его опустились, а в глазах — поселившейся пустоте — застыло что-то похожее на облегчение. Но он уже не мог вернуть слова назад. Да и не хотел.
— Я горел! Слышишь меня?! Я горел заживо! А где был ты? Ты же здесь и не пришел ко мне. Тоже боялся? Странно, отомстить больному омытому старику?! Признайся, будь он в полном здравии, ты бы не приехал? Побоялся? Нет. Ты боишься Аллеля!
Вдруг осознал корсей.
— Остановись! Не смей говорить о том, о чем вскоре пожалеешь! Посмотри на себя, твое сердце больше не бьется вместе с той местью, что питала тебя когда-то. — С яростью прошипел Аморф нарочно уходя от ответа. — Нет искры. Сюда ты ехал, в тебе пылала страсть, который даже я не мог потушить. Ты бился отчаянно: ломал кости, вставал и снова бился, выворачивал всех противников наизнанку. К тебе ехали со всего мира, чтобы сразиться с тобою! Из других миров являлись самые жуткие чудовища, но твой эту месть, что двигала тобой… она пылал так же, как и твое сердце. Но стоило тебе переступить этот проклятый порог, как тебя победили без боя! Ты стал добреньким. Бегаешь с ними по паркам и пикникам. Принимаешь обеды в накрахмаленных сорочках. Тебе будет к лицу тот золотой виссон самого Лютоса. Навощённые до блеска вышитые золотой нитью чафры на твоих ногах! Волосы пахнут душистыми ароматами и благовониями! Сегодня ты намазал ручки бальзамом, а к вечеру дал распоряжение приготовить тебе ванну?!
— Долго ты за мною наблюдал? — Ликише внезапно понял, он был в том зале и все видел. — Мне не нравится ощущать себя цепным псом в твоих руках. Ты решаешься управлять моим же змеем, не замечая главной ошибки. Посмотри, в кого ты превращаешься! Посмотри на себя в зеркало, взгляни, кто скрывается под той маской?! Что же там осталось человеческого? Изо дня в день я слушаю о том, как мы будем править миром, но я понял одну вещь: этим миром будешь править ты, а мое место у твоих ног!
— Что ты несёшь?! — неубедительно запротестовал Аморф.
— А ты считал, что я приду и сожгу здесь все дотла? Отомщу всем за... твои обиды? Ошибаешься!
— Но… Ты же забыл? Забыл?! Я спрашиваю! Как они хотели убить тебя?
— Я знаю как ты убил Даория... Ты с Аллелем...Вы хотели... Нет! Вы так страстно жаждали иметь Змееносца, что... Что-то похожее ждет и меня!
Аморф шагнул вперёд, его тень изогнулась неестественно, сливаясь с древними росписями на стенах — теми самыми, что помнили ещё кровь воспломеняющего.
— Ты размениваешь великое будущее на дешёвую страсть. Ты должен...
Ликише прознал тот яд в словах, тот самый, что годами капал в его сознание, взращивая паранойю, ненависть, жажду мести. Но в этот раз впервые яд не подействовал.
— Ты меня не слышишь! Упрямо гнешь свое, будто этого спора и не было! Говориь я один изменился?
Аморф резко отвернулся к фолиантам, к которым он часто подходил, — тем самым, последним уцелевшим после битвы льда и пламени. Он уже начал монотонно бубнить священные тексты — те самые, что десять лет заставляли Ликише склонять голову. Голос колдуна дребезжал, как заезженная пластинка.
Но сегодня за спиной колдуна не стоял тот послушный мальчик. Ликише торопливо срывал с себя праздничные одежды, натягивая поношенный дорожный кафтан без рукавов, мирские синие штаны и рубаху. Он накрутил кушак, пристегнул к поясу ржавый клинок. Дверь открылась без единого скрипа. Аморф всё так же стоял истуканом, уставившись в стену; его губы шевелились, повторяя какие-то слова.
Ликише шагнул в коридор и замер. У дверей его покоев не было никого. Тех двоих святозаров, что всегда стояли на страже, исчезли. Ни шороха, ни дыхания. Только пустота, холодная и зловещая. Злость вспыхнула с новой силой. Ликише обернулся, бросил последний взгляд на неподвижную спину колдуна и сквозь зубы прошипел:
— Ненасытный.
И дверь за ним закрылась с тихим щелчком.
Глава 19
Разгневанный после тяжёлого разговора с колдуном, Ликише не мог думать ни о чём, кроме одного — как найти выход из этой ловушки. Аморфа всё сильнее захлёстывало безумное, одержимое местью безрассудство, и корсей, хлебнул этой прожорливой ненависти сполна. Последние события пробудили в нём острое, почти нестерпимое желание — бежать из дворца. Отстраниться от интриг и заговоров, швырнуть в угол накрахмаленные рубахи и вместе с уличной шантрапой пуститься по Мириде, потроша жирные мошны купцов и торгашей на рынках. И тут он вдруг вспомнил слова святозара Уляма — о выживших альхидах, что затаились где-то в низовьях города. Лишить себя шанса отыскать хоть одного из забытого всеми Дома Невест он не мог.
К полудню солнце Элл превращал город в гигантскую жаровню. Фаянсовая плитка на стенах дворцов пузырилась, обнажая золотые прожилки орнамента, словно древний дракон, просыпающийся под кожей города. Воздух дрожал над мостовыми, искажая очертания домов, делая их похожими на мираж. Но город не сдавался. Люди адаптировались – их кожа, тёмная, как чернослив в сизой дымке, покрывалась сетью морщин, словно старая пергаментная карта. Женщины превращались в призраков – закутанные в белые ткани, с лицами, скрытыми под вуалями, сквозь которые едва проглядывали тени глаз. Мужчины же, напротив, щеголяли – их чалмы, яркие, как попугаи, вились вокруг голов, и чем больше слоёв – тем выше статус. Купцы и воришки, нищие и богачи – все подчинялись негласному закону: чем пышнее чалма, тем весомее слово.
Узкие улочки становились оазисами тени. Над ними, как паутина, натягивали многослойные хлопковые полотна – гигантские опахала, колышимые ленивым ветерком. Под ними кипела жизнь. Кальянщики в засаленных халатах тянули дым через янтарные мундштуки, обсуждая цены на опиум и новые налоги. Воришки ловко ныряли в толпу, их проворные пальцы выуживали кошельки, пока жертвы кричали на базарных торговок. Бабы в рваных шалях торговали дешёвым сукном, выкрикивая, что их товар – "последний с визерийской мануфактуры!"
А над всем этим висел густой смрад – смесь пота, специй и испаряющегося вина.
Город жил несмотря на почти убивающего Элла.
Несмотря на всё.
Не смотря на всю опасность Ликише решает покинуть дворец. С легкой улыбкой на лице он живо пронёсся по длинным коридорам скрываясь от святозаров, а после, точно как в свои десять, как тот мелкий проказник, съехал по перилам вниз скоренько юркнул в глухой холл, откуда раздавался веселый смех прислужниц, начищая до блеска мраморные стены. Две девушки что-то горячо обсуждали и тихо хихикали. Ликише пробирался на носочках мимо девушек, прижался в небольшую нишу, куда потайная дверь для прислуги вела по коридорам прямо в прачечную и столовую. Ликише решил затаиться. Отчаянный голос Оритии и более грубое восклицание Фрийи заполнило все пространство. Северянка все ещё яростно высказывалась, отпуская тяжёлый слог борейцев, смешивала его с лёгким наречием Мириды. Позади матери, с навалившимися няньками, медленно шла мелисса Хиона. Несмотря на свою мать, девушка придерживалась послушной стороны, смиренно опустив голову она приняла все как данное. Как надлежит всем мелиссам из сурового края, Хиона изобличала силу духа даже в обществе невежественной коссеи Фрийи.
Корсею были до боли знакомы тирания матери. Он так же их пережил, и теперь под влияние заносчивой женщины попала невинная душа. Ранимая и беззащитная. Она вошла в повседневность дворца Мириды не в самый благоприятный момент. Да и с выбором жениха не повезло. Грустная история. Истёртая до дыр девичья наивность и безграничная вера в лучшее. Полагаться на фальшивую свадьбу, поступаясь молодостью и красотой. В эту же секунду корсею стало жаль несчастную, ведь таких историй юных дев из альхидского рода много. В эту же секунду в его сердце загородилась безумная идея выкрасть девушку из «когтистых лап» женщин. Вынести мелиссу из-под носа тысячи святозаров.
«Вот это было бы здорово! Вызов целому ордену и Даману! Даманиаида не в счет, она на этом хорошо сыграла, а вот Фрийя...!Колдовать здесь не стоит. Кипейных здесь и так полно. Могут найти меня по запаху серы. Значит, будем орудовать по старинке!»
Заранее захватив с собой пару ирильских кругляшей, Ликише нарочно пустил в сторону наивных девушек. Подметив внезапный сюрприз, прислужницы жадно пустились вдогонку. В тот самый момент, когда обе взялись рассматривать ценную находку, а когда Хиона сравнялась с Ликише, одним рывком он потянул к себе северянку, уместившись с ней в том узком проходе.
—Тс-с-с! — зашипел корсей, прикрывая девушке рот. — Иначе нас быстро найдут, а ты хочешь, чтобы тебя нашли?
От внезапности Хиона сильно испугалась и хотела уже кричать как можно громче. Позвать на помощь, но, узнав в простой одежде корсея Ликише, тут же обрадовалась, предаваясь новым порывам чувств.
— У вас плохая привычка, закрывать мне рот? — улыбаясь легкой ухмылкой девушка прижалась к стене, надула щеки так смешно, что корсей едва ли удержался, чтобы не рассмеяться.
Девушка тут же поддалась авантюре, но в глубине мелисса дала себе обещание, что этот рывок будет уже точно последним.
— Я бы хотел поговорить с вами на счет Офиуса.— Прошептал он Ликише оглядываясь из-за своего убежища. — Но прежде надо как-то выйти отсюда.
Орития тут же заметила отсутствие дочери. Её взгляд скользнул по залу, разумеется упал на полускрытую колонной нишу, где две тени, мужская и женская, стояли подозрительно близко друг к другу. Она узнала их обоих и едва заметно, по-женски кокетливо, прикусила губу, чтобы не рассмеяться.
— Ах, коссея, — звонко, чуть громче обычного, произнесла она, подхватывая Фрийю под локоть и увлекая её к выходу из галереи, — вы обещали показать мне ваши сады. Пойдёмте, пойдёмте, я просто горю нетерпением! — И добавила уже тише, почти шёпотом, скосив глаза в сторону ниши: — И не будем никому мешать.
Ликише, прижатый к стене, притянул Хиону к своей груди, поймал её взгляд. Даманиаида севера, а глазах вся огненая стихия. Она послала ему едва уловимый, но недвусмысленный сигнал. Длинные юбки скрылись за поворотом, а Ликише прижимая к себе Хиону, игриво улыбнулся.
— Какая догадливая даманиаида… — прошептал он, и в его голосе прозвучало искреннее восхищение. — И опасная. Очень опасная.
Хиона будто уловила то же самое ребячество, со смешком добавила:
— О великие, это так заводит! Я будто ощущаю себя маленькой девочкой, что вот-вот исполнит давнюю мечту лететь вместе с птицами высоко в небо и даже выше!
— Да, согласен, это заводит, но не вздумай колдовать! Иначе нас быстро найдут, — предупредил корсей, увлекая за собой бесценный трофей. — Нам сюда.
Не забывая об осторожности, Ликише и Хиона прошли едва проходимый коридор с десятками старых дверей, где их ждал узкий как щель проход в кухню, откуда маленький трубочист выносил золу из кухни прямо к стоковым ямам. В той самой кухне, в свои десять лет корсей жестоко расправился с наёмником Фрийи, а теперь он и его мелисса пронесся под стеной, где суматошливые кухарки и совсем юные суетливые девочки тут же заприметили двух чужаков и громко рассмеялись. Через задний двор Ликише провёл Хиону к сараям, где мирно спали жирные мясистые вепри и быстроходные зайцы, куропатки, круторогие бараны и другие. Босоногие мальчишки в оборванных штанах, но с озорными лицами, живенько вывели беглецов на задний двор, где новенький негласный ход вёл прямо на многолюдный базар под высокими стенами дворца.
«Об этом проходе я не знал», — подумал корсей, едва пролезая через узкую щель, радовался новым приключениям.
Недолго им пришлось ликовать свободе. Звон об опасности разрывало слух, словно о пропаже уже раструбили по всей Мириде. Неподалёку показалась дворцовая стража. В чёрных одеждах и широких тюрбанах на голове, бесстыдно срывая маленькие вуали с лиц юных девушек, что таили юную красоту от пытливых мужчин и рыночной пыли. Пока те наглецы забавлялись на другом конце базарного ряда, Ликише с Хионой скрылись за лавкой одной жадной до золота торговки с разнопёрым, дешёвым сукном. Укрыв беглецов под широким столом, женщина продолжила продавать добром, громко торгуясь с покупателями.
— Может их заморозить? — еле слышно прошептала мелисса. — Они слишком своевольны для стражи. Смотри, они бесчестят этих девушек!
— Нет, нельзя. Святозары! Орден богат на самые уникальные способности. Одарённые, которые ощущают магию, учуют тебя. Не успеешь закончить колдовать, как вдруг они окажутся здесь, снося все вокруг. И тогда нас точно возьмут.
— Не люблю святозаров, — поморщилась мелисса, едва коснувшись плечом Ликише, сердце тревожно забилось.
— Я тоже, но не все такие, — шёпотом ответил Ликише, приложив палец к губам от чего мелиссу обдало жаром. — Тише, они здесь!
Через гул напуганных людей было слышно, как эти двое подходили все ближе, продолжая своё бесчинство. Уже совсем скоро двое наглецов подступили к той лавке с сукном, где прятались беглецы, громко голося: «Именем сарфинa! Именем сарфинa!».
Вместе с тем как эти двое творили безобразие, с каждым их приближением Ликише ощущал нарастающую невыносимую вонь, как от старой шерсти.
— Фи! От них несёт старой шерстью! Будто это бродячая собака, а не человек.— прошептал корсей, затаив дыхание.
— Оборотни! — смекнула мелисса, прикрыв нос, повторила за корсеем, набрав в рот воздух, надула щеки.
— …это же Змееносец, как мы его найдем, если эта рептилия холоднокровная, да еще пускает яд, — послышался голос одного из стражей.— А если и найдём, что нам делать? Он же нас, как блоху, раздавит или что еще хуже -- отравит!
— Не боись, Вифалай сказал, что нас ждёт сюрприз.
Остаётся найти эту ящерку, а девицу не трогать, слышал?
— Эх, надеюсь, она окажется не такой сладкой, чтобы я ее не хотел, — ответил грубый голос. — А то ты знаешь, я падкий на молоденьких девушек.
— Потому и предупреждаю, что ты тут всех девиц перещупал! Приказ от вожака: дикарку не трогать!
— Почему эти кипейные не чухаются, они же маги! Это их работа?!
— Наша работа найти и спровоцировать, а они подойдут, как только он начнет колдовать! А это, несомненно, случится.
— Что-то мутят нам голову. Я давненько предлагал — пора завязывать с магами! Нас тут всех перещелкают. Нужно уносить ноги подальше от этого проклятого города.
— Ты поговори еще. Кров над головой есть и еды вдоволь! Что еще вечно голодному зверю надо?
— Эх, не нравятся мне маги и их грязные кругляши.
Внимая каждому произнесённому слову, Ликише уже не сомневался, кем являлись эти двое. Понимая, что их могут найти по запаху, корсей решил тихо продвигаться дальше. Для этого необходимо сменить наряд мелиссы и укрыть ее золотые, яркие волосы. Одеться в грязные тряпки и сбить со следа ищейку. Выменяв дорогое платье мелиссы на старое, изношенное одеяние с рваной мантией, двое незаметных нищих поплелись узкими улочками от рынка и других преследователей.
— Что теперь с тобою будет? — послышался испуганный голос мелиссы из-под глубокого капюшона. — Наверняка коссея послала в погоню за нами все полчище кровожадных зверей!
— Верно, послала, — с улыбкой ответил ей Ликише. — Скорее всего, весь дворец поднят на ноги. Они ищут мелиссу Хиону, дочь ярка-ферсира бореев, и Змееносца, но никак не двух попрошаек.
— О! Как мудро! Я бы никак об этом не подумала! Но они же нелюди? Я много читала о них в книгах, но не думала, что столкнусь с подобным. Черные псы перевертыши. Страшно злые оборотни!
Тараторила девушка, она явно их боялась.
— А мне говорили, что в Ириле жить опасно, — подметил Ликише, осматриваясь по сторонам, он положил руку на плечи Хионы, близко прижал к себе, а сам продолжил. — Лютые, падкие на свеженькое мясо, безжалостные монстры живут под самым носом у самих святозаров и сарфина. Однако нам повезло! Эти двое оказались слишком сопливы и неопытны, потому не смогли унюхать твой аромат среди тошнотворного застоявшегося базарного смрада. Если бы среди них был тот, кому принадлежит вся свора, был бы вожак стаи, то он учуял бы нас еще с начала торгового ряда.
— Если оно так, то нас все равно найдут?
— Да, найдут, поэтому не стоит отчаиваться, перед нами открылся мир, которого ты наверняка не знала. Так почему же не использовать его?
Глава 20
Кварталы Альхидов раскинулись подобно андалузскому сну — террасами из золотистого песчаника, где каждый изгиб арки отражал всю гармонию вселенной. Здесь воздух дрожал от жасминового благовония и звона серебряных колокольчиков на шеях дромедаров -- одногорбых верблюдов, везущих пестрые виссоны из дальних провинций. Дворцы альхидов возносили к небу свои айваны — сводчатые залы, где тени узорчатых решёток рисовали на мраморных полах вечно меняющиеся мандалы. Гирлянды внутренних дворов, соединённых арочными переходами, где фонтаны струились под акведуками. Здесь стены, оживавшие барельефами — процессии данников несли сосуды с гранатовым вином и слитки орихалка.
На рыночной оси купцы разворачивали ковры-летописи. Мозаичные панно из расплавленного стекла, изображавшие триумф Лютоса над драконами пустыни...Над Змееносцем!
Витрины лавок сияли эмалевыми вазами с кобальтовыми узорами. В павильоне специй воздух густел от шафрана и кардамона. Гончары демонстрировали глазурованные чаши, где танцевали силуэты небесных нимф. А над этим земным раем, на утёс Илион высилась Белая цитадель святозаров. Её шесть башен точёные, как фигуры из слоновой кости на шахматной доске богов бросали геометрические тени на город. Стены толщиной в десять колесниц, прошитые аркадами-обманками. Шесть башен вздымались в небо, как застывшие в молитве великаны. Их остроконечные шпили напоминали клинки, воткнутые в землю после боя. Стены обители, белые до слепоты, отгораживали святых от душного великолепия города будто не доверяли даже воздуху, пропитанному запахом жасмина и монет.
Чем ближе к подножию холма, тем чаще встречались святозары. Их серебристые мантии мелькали в толпе, как тени среди праздника. Они шли быстро, не оглядываясь на роскошь — словно уже видели, как всё это однажды покроется пылью.Чтобы избежать встречи с бдительными стражами, корсей свернул в глухие переулки, подальше от шумной обители, где каждый взгляд мог таить угрозу. Его путь пролегал через бедный квартал — место, где тени были длиннее, а люди не задавали лишних вопросов. Здесь, среди покосившихся лачуг и замызганных торговых лотков, он нашел то, что искал: старую одноколку, потрёпанную временем, с облупившейся краской и скрипучими колесами.
Запряжённая в неё птица-великан — диатрима стояла неподвижно, словно каменное изваяние. Мощные, как дубовые сучья, ноги, когти, отточенные до остроты, массивный клюв, способный переломить кость одним движением. Для Ликише этот пернатый исполин был старым знакомым, но Хиона замерла, впечатлённая его дикой статью.
И всё же, даже глядя на этого великолепного зверя, корсей не мог отделаться от гнетущего предчувствия. Опасность витала в воздухе — незримая, но неумолимая, как тень на стене. Он коротко бросил вознице указания, и через мгновение одноколка уже катила по ухабистой дороге, подпрыгивая на камнях и кренясь то влево, то вправо. Они растворялись в пестрой толпе среди оборванных бродяг, шарлатанов и нищих, чьи лица сливались в одно серое пятно под тусклым светом уличных фонарей.
— Господин, здесь опасная дорога. Если мы покатимся дальше, моя коляска попросту «сядет на пузо», и мы больше не сможем дальше двигаться!
Скудный возчик был явно недоволен выбором места прибытия. Глядя, как с испытывающими взглядами его коляску медленно обступали нищие и прокажённые, старик заметно струсил.
— Это конец бедного района. Здесь живут не самые добродушные маги и колдуны! Невесть кто скрывается под черными мантиями! Они высосут мою душу, украдут удачу, навешают проклятия или посадят мне на хвост лярву. Измените дорогу, прошу! — взвыл возчик.
— Я отплачу тебе ирильским золотом! Езжай до самого конца улицы, — успокоил его корсей, доставая из кармана золотую монету. — Вот держи. Тебе хватит до конца своих дней прожить достойно!
Если бы корсей был тем, кем он привык быть, находясь под влиянием Аморфа, то старому возчику пришлось бы встретить самую жестокую смерть. Если прежде корсей стирал с лица земли тех, кто посмеет бросить на него дерзкий взгляд, то ныне в нем ожила человечность, понимание и даже сострадание. Смилостивившись над уставшим стариком, корсей не стал зря вгонять в ужас мелиссу, но как вошло в привычку, Хиона снова ошеломила его простосердечностью.
— Чего мучить бедного старика, пошли пешком! Похоже, мы ничем не отличаемся от этих бедняг, но больше подозрения вызывает твоя монета! Мало кто ожидает увидеть здесь... настоящее золото, а не орихалк.
— Точно, но если…
— Никаких «но»! — Хиона вздёрнула подбородок. — Я наследница Великого Борея и сама могу за себя постоять.
— Никто не посмеет тебя обидеть, — Ликише сжал кулаки, изображая готовность к битве. — Помяни моё слово: я одолею любого, кто посмеет коснуться даже волос мелиссы. Клянусь!
— Ой, бедняга, наверное, уже услышал твои грозные посулы и сбежал за край света, — Хиона притворно вздохнула, но в глазах плясали искорки.
Она с вызовом смотрела на его невозмутимость, пытаясь разгадать, где у этой каменой глыбы слабое место. И, кажется, уже нащупала.
— То есть заступник тебе не нужен?
— Совершенно верно, — она кокетливо поправила прядь волос под худой плащ.
— Сама со всем справишься?
— В аккурат! — Хиона даже щёлкнула пальцами.
Ликише скользнул взглядом по улочке, где попрошайки с недобрыми лицами косились на холёную северянку. — Ого, звучит пугающе, — протянул он с наигранным ужасом. — Вы, мелисса, прямо героиня.
— Вы издеваетесь? — она капризно надула губки. — Издеваетесь?
— О, как я смею! Передо мной же смелый и бесстрашный маг, который в одиночку разгонит толпу колдунов и ведьмаков. Те ведь только и ждут, чтобы выкрасть такой дорогой товар и продать на рынке живых душ.
— Я не рабыня! — Хиона топнула ногой. — И на тот рынок я не собираюсь.
— Тогда позволь мне это сделать, — Ликише чуть склонил голову, понизив голос до вкрадчивого шёпота. — Без магии и лишнего шума. Только ты, я и… небольшая прогулка.
— Хорошо, — она мило улыбнулась и неожиданно легко положила ладонь ему на плечо, словно усмиряя норовистого жеребца. — Разрешаю. Мне даже интересно, что станется с тем, кто познает кару самого Змееносца. Но… — она чуть приблизилась к его уху, — оставь их всех. Разве со слабыми ищут славы, корсей? Или ты просто хотел побыть со мной наедине?
Ликише не нашёлся с ответом, только усмехнулся уголком губ.
— Ладно, корсей, — Хиона убрала руку с его плеча, но в её голосе осталось кокетливое лукавство. — И куда же мы теперь направляемся? В твои тайные покои? Или, может, в подземелья, где ты пытаешь пленников?
— А вот это, милая мелисса, — Ликише таинственно прищурился и приложил палец к губам, — секрет. Высший гриф секретности. Мне даже самому страшно.
— Вы дразните меня! — Хиона снова топнула ногой, но глаза её смеялись. — Я серьёзно. Мы куда-то идём? Или просто бродим по городу, как два бездельника?
— Мы идём… — он сделал паузу, выдержал её взгляд, — туда, где вы никогда не были. И где, возможно, вас никогда не ждали.
— Это загадка? Я не люблю загадки, — она надула губы, но любопытство уже разгоралось в ней пожаром. — Вы то играете, то флиртуете, то пугаете.
— Флиртую? — Ликише изобразил невинное удивление. — Я просто исполняю свой долг — охранять прекрасную мелиссу от нищих и разбойников. А направляемся мы… в одно место. Обещаю, вам понравится.
Хиона скрестила руки на груди, но уголки её губ предательски дрогнули в улыбку.
— Вы невыносимы.
— Я знаю, — Ликише подал ей руку. — Доверитесь? Хотя бы на один вечер.
Она посмотрела на его ладонь, на его хитрые глаза, на его усмешку — и, вздохнув, вложила свою руку в его.
— Ладно, ведите, Змееносец. Но если мы придём в какой-нибудь притон, я за себя не отвечаю.
— Договорились, — он чуть сжал её пальцы и увлёк за собой в узкий переулок. — Вы даже не представляете, как я люблю, когда за себя не отвечают.
Они скрылись в тени, и только сдавленный смешок Хионы прозвучал в ответ на очередную его шутку.
О той проезжей дороге, по которой не рискнул колесить возчик, умалчивали жители Мириды. Ходили слухи, что там, на том краю бедного района, живут потерянные в этой жизни негодяи, лихие головорезы, черные душегубы и другие нечестивцы, от которых можно ожидать минимум как шишку на затылке или колотую рану в боку. Потому этот край городища известен как Угубан — падшая улица, где единственным заведением, что веселило всю эту нечисть, был трактир известный всем жителям бедного района. Лавка, где беспробудно потягивали напитки местные бездельники и подавали разжиженное зелье, от которого местные выпивохи, едва коснувшись губами к чарке, уже никогда не покидали трактир, встретив там свою смерть.
Ликише и Хиона спустились на низшие улицы, туда, где пыль не оседала, а стояла. Каждый шаг чавкал глухо и вязко, и каждый звук висел в воздухе сухими плотными волнами. Сначала кислая вонь перегара, бьющая в нос, затем сладковатая смола, обволакивающая горло и под конец острый, как лезвие, запах свежей человеческой мочи. Недалеко хрипел курильщик, и в каждом выдохе крутились дымящие кольца.
Хиона стала совсем неподвижно, как изваяние. Она осмотрелась по сторонам едва сдерживая холодный воздух вокруг себя. Её маленькие кулачки сжались с такой силой, что побелели костяшки. За стойкой, в самом углу, где тень казалась гуще дёгтя, что-то шевельнулось. Тьма дрогнула, будто разошлась маслянистыми кругами, и из неё, как кошмар из детских снов, выплыл хозяин лавки. Это был очень необычный человек — высокий, широкоплечий, с кожей глубокого синего оттенка. На нём были широкие шаровары и жилетка, распахнутая на голой груди. Его мускулистые, оголённые руки, сильные, перевитые венами, казались выточенными из старого дерева. Девушка невольно сглотнула — такого она никак не ожидала. Взгляд её задержался на этих руках дольше, чем следовало. Она любовалась их переливами — от черноты до густой синевы, покрытыми золотым орнаментом.
Тарантул стоял возле стойки, ловко перебирая длинными пальцами среди бутылок с мутными жидкостями. Его синеватая кожа под потрескавшимся золотистым узором переливалась, как масло на воде. Изношенный жилет едва сдерживал мощные плечи, а широкие штаны болтались, словно сшитые для кого-то вдвое крупнее.
— Новый коктейль удачи, друзья мои! — его голос лился, как мёд с примесью яда. — Один глоток — и фортуна будет целовать ваши пятки! Два — и золото само поползёт в карманы!
Он смеялся, сверкая игольчатыми зубами, но чёрные глаза, будто две капли ночи, уже скользнули в сторону гостей.
Оценил.
Ликише медленно провёл взглядом окружающих. В углах, за столами из грубого дерева, сидели те, кого лучше не трогать. Один бритоголовый, с лицом, изрубленным шрамами в рунические узоры, лениво потягивал что-то густо-красное. На его шее болтался амулет — высохший кокон, мерцавший тусклым блеском. Очень странная женщина в плаще из перьев, чьи пальцы были унизаны кольцами с крошечными застывшими скорпионами. Третий худой, как тень, явно ернокнижник, с лицом, скрытым под капюшоном. Перед ним стоял бокал с жидкостью, которая шевелилась сама по себе. Две тени, одинаковые, как две половины одного проклятия, не менее опасные сестры-близняшки. Их взгляды, острые как лезвия, жадно впились в чужаков.
Ликише усмехнулся.
— Ну что, мелисса, — прошептал он перепуганной Хионе, — похоже, удача сегодня действительно наливается в бокалы.
Воздух сгустился, будто пропитался свинцом. Даже пламя свечей в бутылках перестало колыхаться, застыв в странном, неестественном напряжении. Чернокнижник медленно опустил руку с бокалом. Его пальцы, испачканные в чернилах, будто бы вытянулись, стали тоньше — как паучьи лапки, готовые вцепиться в жертву. Сестры-близняшки замерли, их гибкие тела изогнулись в одинаковых позах, словно две змеи, учуявшие опасность. Ржавые кандалы на их поясах скрипнули, будто застонали от прикосновения. Их глаза — одинаково пустые, как у кукол — уставились на Хиону.
— "Авилонская..." — прошептала одна, и её голос звучал так жадно, будто уже смаковала прибылью.
— Ярки! — подхватила вторая, и её губы растянулись в улыбке, слишком широкой для человеческого лица.
А потом одна рванулась. Стулья заскрипели, кто-то вскрикнул, кубок упал на пол, разбившись вдребезги.
— Стой! Орден...Святозары идут!
Этого слова хватило, чтобы даже самые отчаянные мерзавцы в таверне дёрнулись.
— "Чёрт возьми!" — кто-то рявкнул, швырнув монеты на стол.
— "Это ловушка!" — зашипел другой, уже рванувшись к чёрному ходу.
Тарантул устало выдохнул, выпрямился во весь рост. Синеватая кожа напряглась, обнажая причудливые золотые узоры — словно паутина. Длинные пальцы туго сжались в кулаки. Хиона, заметив это, замерла. Он стоял спокойно, но в нем выдавала прямая спина, слишком долгая неподвижность, слишком подвижные перекаты мышц под одеждой. И эти руки. Они появились внезапно. Две лежали на стойке расслабленно, даже вяло, ещё две скрестились на груди. Четвёртая пара чуть согнута в локтях, пальцы касаются пояса, где не видно оружия, но оно там есть. И, кажется, ещё одна пара пряталась в складках жилета, готовая вынырнуть в любой момент.
Восемь. Как у арахнидов.
Но лицо было обычным, а улыбка — застывшей. Не злой, не дружелюбной, просто застывшей, как маска, которая давно приросла к коже и не снимается даже во сне.
Ликише не двигался.
Он уже понял: первый удар они нанесут одновременно. И удар этот будет не один — восемь рук означают восемь направлений, восемь клинков, восемь смертей в одной секунде. Тарантул не случайно застыл. Он ждал момента, когда можно выпустить всё сразу, не оставляя себе запасного хода.
Пальцы Ликише сжались сильнее. Магия тихо отозвалась глухим гулом в костях. Вот-вот змей покажеться в этом убогом для него месте. Тишина между ними стала твёрдой, кто моргнёт первым — проиграет. Никто не дышал. Тарантул улыбался своей мёртвой улыбкой-маской. Ликише не улыбался вовсе. В комнате не было ничего, кроме их взглядов тяжёлых, неподвижных, как два клинка, упёртые лезвиями друг в друга.
Кто-то должен был сдаться первым или ударить или умереть. Они оба знали это и оба продолжали смотреть.
Пол под ногами Ликише скрипнул.
— Мы пришли из самого дворца,— голос Ликише прозвучал низко— Ты — Тарантул, сын паутины, жрец оракула арахнидов. Где ты, там и твоя богиня! Ты знаешь, зачем мы здесь, — продолжил Ликише, делая шаг вперёд. — Твоя богиня дала тебе восемь рук не для того, чтобы ты застыл за стойкой и не для того, чтобы ты ждал. Она дала их для служения.
В воздухе запахло статикой.
— Кто ты такой, чтобы великие уста богини говорили с тобой? — ответил Тарантул не меняя выражение лица. — Ты ее взгляда не достоен! Убирайся, пока я не решил, что тво кости станут отличным украшением для моего бара.
Ликише не дрогнул, его голос упал до шёпота.
— Ты не знаешь, с кем разговариваешь.
Тарантул застыл. Он сделал паузу. Достаточно долгую, чтобы Тарантул понял — сейчас прозвучит то, что меняет правила.
— С борейским псом?
В этом слове — «пёс» — было всё презрение восьмирукого жреца. Борейские псы -- мясники, наёмники. Те, кто рвёт глотки за мешок монет. Те, у кого нет ни богини, ни паутины, ни судьбы — только сталь и злобаво имя борейского бога.
Ликише не моргнул. Даже бровью не повёл. Его губы дрогнули едва заметно, только левый угол рта приподнялся. Она застыла на лице Ликише ровно на одно дыхание — и исчезла, как не бывало, оставив после себя лишь лёгкое, почти неуловимое ощущение, что тебя только что оценили и признали… недостаточно опасным, чтобы убить сразу. И это было самым ехидным из всего.
— Брейский пёс? Паучий выкидыш, который на восьми лапах учился плевать в потолок, а выучился только жужжание мух имитировать. Шевельни жвалами, я посмотрю.
Одна рука Тарантула непроизвольно сжимается в кулак, но он берёт себя в руки
— Осторожнее. Я жрец оракула и моя мать вяжет судьбы. Скажи ещё слово — и я попрошу её связать тебе язык с тем местом, куда ты редко заглядываешь.
— О, у тебя есть чувство юмора?
— А тебя это задело?
— Для откровения и бореский пёс сгодиться.
— Для борейского пса я слишком горячь.
— Ты слишком горячь для северной прелестницы, которая по моим меркам явно приближенная самой мелиссы или...
— Скорее, охраняю от синих мух с блестящими полосками. Мелисса не трофей.
Тарантул растянул ухмылку и нить на щеке вспыхивает:
— А чей же? Твой?
— Она моя избранница!
Тарантул не поверил.
— Она принадлежит другому, но точно не тебе! Такому нищему шакалу.
— Не тебе судить!
— Не тебе выбирать!
Тарантул вышел из-за прилавка, Ликише не сделал шага назад. Его улыбка стала другой, с примесью соперничества. Тарантул напрягся. Его золотая нить на скуле вспыхнула ярче: то ли от магии, то ли от внутреннего жара. Хиона стояла наротив её щёки залил лёгкий румянец. Тарантул улыбнулся в ответ — более широкой, более дерзкой улыбкой, обнажив острые клыки.
— Так и будем стоять? — спросил Тарантул. — Или проверим, кто из нас быстрее поймёт, что принцесса не для игр?
— Когда я играю, возле меня появляется полчище трупов, — ответил Ликише. — Хотите проверить?
— О чем вы говоритье, проиграть борейскому псу...
— Вы даже согласны об этом думать!
Тарантул сделал еще шаг вперёд и теперь они стояли лоб в лоб. В шаге от соперника сын паутины наклонил голову ровно настолько, чтобы их лбы почти соприкоснулись. Он продолжал провоцировать нежданного гостя дыханием, тяжестью, самой близостью.
— Ну. что такое борейский пес? Давай, обнажи свой клинок!— прошептал Тарантул, — Ты уже чувствуешь мою нить на своей шее?
— Я чувствую только вонь твоего страха, — так же тихо ответил Ликише, не отступая ни на волос. — Моя дорогая Хиона смотрит. Не позорься перед ней дрожью в коленях.
Хиона стояла неподвижно. Её щёки смущенно горели разливаясь краской по лицу до самых ушей. Она сжала край плаща так, что побелели костяшки, но глаза ее метались между двумя мужчинами, но ни разу не опустились вниз, не моргнули.
— Вы оба… невыносимы, — выдохнула она чуть слышно, и в этом выдохе слышалась и досада, и гордость, и что-то ещё, отчего оба соперника на секунду забыли о своей вражде.
Но только на секунду.
Тарантул первым дёрнул уголком губ:
— Прекрансая девушка краснеет и это из-за тебя, или из-за меня?
— Из-за меня, ведь она моя суженная.
— Это ты то называешь ее своим нареченым?
— Именно так.
— Не дождёшься.
Хиона прикрыла глаза на миг, но тут же распахнула снова, словно испугавшись, что пропустит самое важное. Смущение не ушло, но в нём проступила сталь:
— Если вы сейчас не отступите на три шага каждый… я... я... наколдую ледяную стену и сюда ворвуться святозары!
Они не отступили, но оба чуть расслабили плечи. Ехидство никуда не делось — оно просто затаилось. До следующей стычки.
— Я вижу ее недалекое будущее, сия прекрасная дева предназначена великому альхиду.
— Да, — кивнул Ликише, улыбка соперничества стала чуть мягче, но не исчезла. — Верно говоришь. Именно мне она и предназначена!
— Ты альхид? Не смеши! Не больше борейского наемника! Так-то червь...
— Червь, говоришь?! Как меня только не называли! Демон с рогами и хвостом. — Ликише бросил резкий взгляд на Хиону.— Веревка висельника! Мной пугают маленьких непослушных ребятишек вроде тебя! Но я тот, кто помнит, как ткалась первая нить. Я тот, кто видел вашу Мать Ткачиху до того, как она научилась прясть судьбы. Я сын жрицы Дома Невест. Я сарфин Ириля и корсей Мириды! Моя кровь всецело принадлежит асхам! Я тот, кто приходит, когда паутина рвётся так глубоко, что даже богиня не может её зашить. И тогда… тогда она зовёт меня. Она зовет Змееносца!
Я Ликише Офиус асхаев-Дан!
Тарантул молчал. Впервые его улыбка-маска дрогнула. Не исчезла — но стала меньше. Повисла тишина. Восемь рук Тарантула медленно разжались окончательно.
— Удивительно, а я уже подумывал лишнее.
— А теперь скажи, — Ликише сделал шаг вперед, и пол под ним слегка затрещал, — ...тебе доверили некий "багаж" его давно должны были перевести. Скажи, отправил ли ты посылку в назначеное место?
— Ах, ты... прошу прощения, если вам близка вежливость. «Багаж»? А «багаж»? Припоминаю! Тут такое дело... мой оракул питается магией, и ты... тьфу! Вы... об этом прекрасно знаете, потому ты... прошу извинить меня... вы открыли трактир для магов, чтобы она могла есть. Если за «багажом» не явились, то ответ более чем очевиден!
Тарантул плевался, слова путались в тыканье и выканье, будто язык отказывался подчиняться ни жрецу, ни бойцу. Его синяя грудь тяжело вздымалась, а золотая нить на скуле пульсировала в такт сердцебиению, а сам как черт стоит и ловко ухмыляеться будто перед ним стоит человек не больше букашки, а не божественный сосуд.
Хиона стояла рядом, затаив дыхание. Румянец на её щеках стал гуще, она прикусила нижнюю губу — жест, который она никогда не позволяла себе. Она шагнула вперёд, невольно протянула руку и коснулась крепкой руки Тарантула.
— Не трогай его, — голос Ликише прозвучал глухо.
Тарантул усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Его золотая нить вспыхнула, как от прилива жара.
— Она сама ко мне потянулась, а ты… вы просто стоишь и смотришь. Как всегда. Ревнуешь?
— Я? — Ликише не отпускал руки Хионы, но смотрел на Тарантула. — Ревную? К синему пауку, который ловит девушку на жалость?
— Это не жалость, — тихо сказала Хиона, пытаясь высвободить пальцы. Её голос дрогнул. — Я просто…
— Ты просто забылась, — оборвал её Ликише, и в его тоне ревность смешалась с обидой.
Тарантул заступился.
— Отпусти её. Она коснулась меня, а не тебя.
— А я не держу её, — ответил Ликише едва расслабив хватку, ручка мелиссы бореев выскользнула.
Она подняла руки, откинула глубокий капюшон старого плаща — и серое тряпьё упало на плечи и свет казалось, дрогнул. Золотые волосы хлынули вниз тяжёлой волной, засверкав даже в тусклом свете трактира — чистое золото, которого в этом мире никогда не видел. Милое личико с острым подбородком, губки бантиком, чуть приоткрытые от смущения, и зелёные глаза — яркие, колкие, как льдинки в сосновой хвое. А кожа… кожа слегка серебрилась, отливая лунным светом, делая её похожей на северное сияние, воплощённое в девичий стан.
Тарантул замер.
Его синие пальцы, за мгновение до того сжатые в кулак, разжались сами собой. Золотая нить на скуле вспыхнула — не от магии, а от того, что человек (или не человек) впервые за долгое время увидел нечто, что не вязалось с грязью его заведения, с запахом магии и дешёвых интриг.
— Мелисса бореев… — выдохнул Тарантул, и в этом выдохе не было настоящее удивление.
Ликише, стоявший рядом, почувствовал, как внутри шевельнулось то, что он привык называть холодным расчётом. Но это была ревность. Чистая, как её родниковый свет. И он не мог её спрятать — так же, как Тарантул не мог спрятать своего восхищения.
Мелисса подняла подбородок. Серебро на её щеках стало чуть ярче — от гордости или от смущения, никто не разобрал. Но глаз не отвела.
— Вы оба… — сказала она тихо, — могли бы хотя бы сделать вид, что не пялитесь.
Но ни один из них не отвернулся.
— Когда к нам забрел один бедолага с северных земель, он поведал историю о клане Даманиев, но про красоту Мелиссы умолчал! — голос Тарантула звучал непривычно мягко, почти благоговейно.
Хиона сжалась, но мило улыбнулась, вспоминая величественную статую матери в Авилонии.
— Видели бы вы мою мать! Она истинная богиня Севера!
— Придет день, и вы станете богиней Севера! — Тарантул смотрел на Хиону с нескрывающим восхищением, золотая нить на его щеке полыхнула, а Ликише едва сдерживал себя. чтобы не привлечь святозаров.
— О, нет! Такой, как моя матушка, точно не будет! А я…
— А в вас я вижу будущее Элиды, — перебил Тарантул, и его голос упал до шёпота, от которого мурашки побежали по серебристой коже принцессы. — Ваш наследник будет великим сарфином.
Хиона едва удержалась в ногах. Зелёные глаза расширились, губки-бантик приоткрылись — и она пошатнулась, будто эти слова были тяжелее любого клинка. Ликише, стоявший совсем рядом, напрягся. Вся его поза говорила о том, что он хочет шагнуть между ними, заслонить, оборвать эту странную, почти пророческую речь. Но он промолчал. Только пальцы сжались в кулаки. Ревность? Или страх, что Тарантул видит то, чего не видит он?
— Сарфин… — прошептала Хиона. — Я? Моя кровь?
— Ваша, — подтвердил Тарантул, и впервые его улыбка-маска стала не насмешливой, а торжественной. — Богиня не просто так выбрала вас. И северное серебро на вашей коже — не украшение. Это знак.
Ликише не выдержал.
— Довольно, — его голос резко прорезал воздух. — Ты говоришь как оракул, а не как хозяин трактира. Мелисса не игрушка для твоих пророчеств.
— А ты не её страж, — парировал Тарантул, не оборачиваясь. — Пусть она сама решит, слушать ей или нет.
Хиона подняла руку, заставляя обоих замолчать. Её пальцы всё ещё слабо светились ледяным светом.
— Я… я хочу услышать, — сказала она тихо, но твёрдо. — Продолжай, сын паутины.
Ликише побледнел. И ни один мускул на его лице не дрогнул, но в глазах… в глазах была такая ревность, что даже Тарантул на мгновение почувствовал холод.
Тарантул развернулся и неторопливо, с той тягучей грацией, которая делала его восьмирукую сущность почти гипнотической, отошёл к стойке. Из-под прилавка он достал две кружки, такие грязные, склеенные из осколков, будто их собирали после хорошей драки и пожалели выбросить. Плеснул в каждую мутную, вонючую жидкость. Она отдавала болотной кислятиной и перегоревшей магией. Затем, не спрашивая, протянул одну Ликише, другую — Хионе.
— Пейте. У нас не подают нектар, северная богиня. Здесь пьют то, что варят пауки под полом. Крепчает память и прочищает совесть. Или наоборот, но без этого будущее не узнать.
Хиона взяла кружку. Её серебристые пальцы дрогнули от отвращения, но она не отшатнулась.
— Вы всегда так встречаете гостей из дворца?
— Только тех, кто приходит без предупреждения, — он усмехнулся, обнажив клыки, и кивнул на Ликише. — Особенно в компании…
Ликише не принял кружку. Она так и осталась висеть в воздухе. Тарантул держал её двумя руками (из восьми). Ликише смотрел на пойло, на склеенные черепки, на синие пальцы жреца и не двигался.
— Я не пью с тем, кто только что пророчил моей… — он запнулся, бросил быстрый взгляд на Хиону, — Моей суженой чужую судьбу.
— Боишься отравиться? — Тарантул хмыкнул и сам отхлебнул из своей кружки, третья, его личная. — Живучий, не боись. Пойло мерзкое, но честное. В отличие от некоторых.
Хиона, зажмурившись, сделала маленький глоток. Её лицо исказила гримаса — губки-бантик скривились, серебристая кожа на миг стала серой. Она закашлялась, но кружку не бросила.
— Вы… вы правы, — прошептала она, отдышавшись. — Это мерзко. Но… это честно. Спасибо.
Тарантул вдруг посмотрел на неё с чем-то, отдалённо похожим на уважение.
— А ты... Брр... вы Змееносей? — он снова протянул кружку Ликише. — Покажешь прекрасной деве, что мужчины юга не боятся вонючей жижи? Или будешь стоять столбом и ревновать к моим синим рукам?
Ликише медленно, очень медленно взял кружку. Пальцы сомкнулись на склеенных черепках. Он поднял её на уровень глаз, понюхал, скривился — и одним долгим глотком осушил до дна. Не кашлянул. Вытер губы тыльной стороной ладони.
— Мы здесь не для дегустации, — сказал он глухо. — Мы пришли по делу, к твоей богине или как её? К твоей паутине. Не заставляй её ждать.
Тарантул забрал пустую кружку, поставил на стойку. Притворная улыбка вернулась на своё место — но в глазах мелькнуло что-то вроде признания.
— Дело так дело. — Он щёлкнул пальцами одной из свободных рук, и в углу трактира замерцал проход, оплетённый золотыми нитями. — Добро пожаловать в мою паутину, принцесса. И ты… ой, вы иди за мной. Но если что — я предупредил.
Хиона шагнула первой. Ликише — следом, положив руку туда, где под одеждой прятался ещё не рождённый клинок. И ни один из них не оглянулся.
Хиона уже шла к потайной двери, её магия тянулась вперёд, как живой мост, будто приглашение. Ликише двигался в полушаге от Тарантула, его тень, удлинённая колеблющимся светом огарков, нависла над арахнидом.
— Десять лет назад этот трактир достался тебе... по воле случая... Прежний хозяин внезапно бросил своё заведение и устроился... свинопасом. Во дворце сарфина... он получил заказ,...— голос Ликише стал тише, но от этого только страшнее, — ...убить мальчишку. Корсея, который должен был стать магом и сарфином. Но когда он встретил этого ребёнка, то понял, что золото плохая плата за собственную жизнь.Трактир опустел, а ты... ты занял его место. Год назад ты поспорил с одним выпивохой за это заведение. И знаешь что? Бедняга... скончался. От недостаточности жизненных сил. Его высосали. С тех пор смерть здесь полноправная хозяйка. Она косит жизни, как траву. А ты... ты лишь подаёшь напитки. Так что отвечай пока я не решил, что твоя паутина больше не нужна, что с "багажом"?
—Люди… — начал арахнид. — Они редко приходят сюда за выпивкой. Выпивка — это ложное забвение. Она топит боль на несколько часов, а утром возвращает её с процентами. Многие ищут прощения, нет, не моего — мне оно безразлично. Они ищут лёгкого ухода из жизни. Из этой вот возни, где каждый день надо заслуживать право дышать. Я бы даже сказал — безболезненного.
И я давал им это.
Не из жалости и не из власти. Просто потому, что кто-то должен. Боги молчат, святые торгуют отпущением на словах, а на деле посылают обратно страдать. Я же даю тишину, точку без проповедей, без “подумай ещё”. Правила… правила придумали живые для живых. А я здесь — на границе и поверьте: ни один умерший не жаловался мне на отсутствие боли. Жаловались только те, кому я отказал.
Взгляд Тарантула скользнул в сторону полки с трофеям. В пыли и паутине стояли редкие флаконы, потрескавшихся черепов и почерневших амулетов, пергаменты, перья, трубки и многое-многое другое. С виду барахло, но в реальности эти вещи оставленные теми, кого в этом мире уже нет. Настоящие истории тех, кто больше не мог нести свой груз.
Дверь позади них приоткрылась выпуская запах сухих костей и чего-то сладковато-гнилого. Тарантул не отставал. Он обошёл Ликише, навис синей громадой, золотая нить на скуле замерцала в такт каждому его слову.
— Арена Смерти! Вы были там, Ликише. Я чую это. На тебе её запах — не кровь, нет. Хуже. Это запах выбора. Когда ты понял, что живым не уйти, но всё равно бился. Расскажи, как это — стоять перед толпой, которая платит за твою смерть? Как это — победить?
Ликише не дрогнул. Только пальцы сжались в кулак.
— Ты допрашиваешь меня, жрец, или хочешь услышать сказку на ночь?
— Хочу понять. Зачем ты здесь? И зачем ты с ней? Арена меняет людей. Я должен знать, кто стоит перед моей паутиной.
Ликише молчал долго. Хиона замерла рядом, серебристая кожа побледнела.
— Арена… — наконец сказал он глухо. — Там нет богов, только песок и ржавый металл и ты решаешь: умрёшь сегодня или заставишь умереть другого. Я выбрал второе.
Тарантул усмехнулся — без ехидства, с каким-то мрачным пониманием.
— Ты не герой. Ты трус, который скрыл, кто ты. На Арене сражаються люди, призраки, чудовища, моснтры, но не боги! Боги побеждают одним пальцем, а это ничто иное как трусость! Разве со слабыми ищут славы?
— Моим последним противником был мой космический брат. Криос!— выпалил Ликише.— Титан который поднимал целые планеты! Брат самого Тавроса! Ты бы пошел против титана-быка?
Тарантул кивнул, отступил на шаг. Золотая нить погасла и тот улыбнулся.
Тарантул не дрогнул. Он даже улыбнулся — той самой застывшей маской, но в чёрных глазах, похожих на бусины, заплясали искры.
— А ты догадлив, брейский пёс. — Он развёл две руки из восьми, будто признаваясь в мелком мошенничестве. — Да, это был я. Я тогда зашёл на арену поглазеть на смерть, увидел тебя худого, злого, с пустыми глазами и я поставил всё, что было. Не потому, что верил в тебя, а потому что люблю, когда гибнут фавориты. Особенно такие напыщенные, как Криос.
Ликише продолжал допрашивать.
— Ты рисковал целым кошелем ради удовольствия?
— Риск — это веселье, — пожал плечами Тарантул. — И я вижу будущее, верно, но только не тогда. Я видел не твою победу и лицо Криоса за миг до того... Тыдыщь! На таких лицах пишется «я ошибся». Этого достаточно.
Хиона стояла между ними, бледная, серебристая кожа почти слилась со светом. Зелёные глаза метались от одного к другому.
— Вы оба… чудовища, — выдохнула она. — Арена, ставки, смерть. И вы говорите об этом, как о торге на рынке.
— Милая дева, — Тарантул склонил голову, — на арене нет чудовищ. Есть только живые и мёртвые и ваш друг как видите живой. Кстати, о золотом кругляше… — Он шагнул к Ликише и тихо, чтобы Хиона не услышала, добавил: — Я ждал твоего прихода, предвидел, храню его для тебя. Так сказать твою долю. Если захочешь забрать.
Ликише посмотрел на него долгим взглядом. Затем усмехнулся — впервые за вечер без ехидства, а с какой-то горькой теплотой.
— Оставь себе, паук, ты его заслужил, но Таврос… никогда! Я не игрушка для твоих ставок.
— А кто сказал, что игрушка? — Тарантул отступил, и его улыбка-маска стала почти человеческой. — Таврос — это не эпичный бой, скорее будет встреча старых друзей. Или врагов. Я ещё не решил.
Он щёлкнул пальцами, и проход в паутину замерцал ярче.
— Идёмте, мелисса, ваше дело ждёт, а ты, Ликише… береги её. Она единственная кто подарит тебе сына!
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Глава 17-20
© Copyright: Екатерина Луганская10, 2026
Свидетельство о публикации №226060102328
Свидетельство о публикации №226060102328
Рецензии
