Глава 4

15.10.1996

— Сестры Куропаткины не сдаются! — решительно заявляет Ольга Сергеевна, сидя в кабинете директора вместе с Юлией и завучем по воспитательной работе Валентиной Петровной Кремовой.

— Оль, ну что тут еще можно сделать? Мы уже не в Советском Союзе живем! — Юлия Сергеевна раздосадована, как и ее сестра.

— Да, коллеги, видимо, в этом году выпустим на одну отличницу меньше запланированного, — заместитель директора переживает об отчётности, — хорошо еще, что Жердяева не поддалась дурному влиянию! Уж одного отличника найдем в параллели, на место Малюты.

— Валентина Петровна, тут жизнь у ребенка ломается, а Вы об оценках думаете? — младшая Куропаткина возмущена и не скрывает этого.

— Об успеваемости тоже нужно думать! Притом вовремя, — парирует умудренная опытом Лидия Семеновна, — а сейчас время подумать о том, как бы наша Златовласка в подоле не принесла.

— А это-то как нас касается? — молодая химичка искренне удивлена.
— Нас, деточка, все касается, пока они наши учащиеся, — почти в один голос уверенно заявляют представители администрации.

23.05.1997

Школьный двор полон весёлым шумом, похожим издалека на морской, и людей с цветами. Дети, их родители и другие родственники образуют квадрат по периметру территории. В центре импровизированной площади там, где находится вход в школу, выступают дети и учителя. Обычная торжественная линейка и она вполне традиционно заканчивается словами директора:

— Этот звонок прозвучит в последний раз не только для наших дорогих одиннадцатиклассников, но и для многих ребят из девятого класса.

— О, смотри, в нашу сторону глядит, — Надюшка устала от учебы, от училок и рада последнему в своей жизни школьному звонку, как никто другой.

— Да и ладно! Ее дело — пялиться, наше — жить, — Златовласка всем своим видом демонстрирует безразличие к происходящему. Она уже не Любочка, теперь она — взрослая! Теперь она — Любовь! Она пережила столько за этот год, что чувствует себя неуместной на школьном дворе.

— Ты хоть сегодня с нами гулять пойдешь? — Павлуша спрашивает с надеждой в голосе, заметной всем, кроме него самого.

— Нет, меня Карим ждет.

— Он же старый, как ты с ним можешь? — в голосе Веры слышна брезгливость.

— Ничего подобного. Ему всего 27, — Люба не обороняется, не хвастается, она лениво констатирует факт.

— Вот я и говорю: стаааарый.

— Журналисты молодыми не бывают, — уверенно прерывает спор Пухова, — а он билеты на концерт может достать? — Наденька любит музыку, особенно ей нравится Валерий Меладзе.

— У Карима пресс-карта. Пригласительные он не берет, чтобы не было необходимости писать то, о чем просят. Мой мужчина — честный журналист!

Ольга Сергеевна смотрит с противоположного конца двора на свой первый в жизни класс. Сколько их еще будет? Ведь Ольга Сергеевна очень любит детей и преподавание. Она планирует работать всю жизнь в школе. Наверняка она запомнит многих учеников по именам, возможно даже всех. Но именно эти тридцать детей, ставшие ее трамплином в профессию, останутся навсегда особенными.

Куропаткина-старшая переживает за них, как за родных, они все еще часть ее дневника:

«Завтра, 23 мая, мои первенцы вылетают из гнезда. Конечно, не все. Конечно, еще будут экзамены. Но это уже все как будто другое. Какое-то… взрослое, что ли?
Павлуша вытянулся наконец. Но, к сожалению, он ниже своей пассии.

И как же он любит свою Златовласку! Бегает за ней с первого класса! И все думает, что никому невдомек. Только это тот самый случай, когда белыми нитками шито!
А Надюшка-то пухленькая была, пухленькая и осталась. Так и не знаю, кто придумал ее Винни-Пухом звать. Но получилось, что и к фамилии, и к внешности прозвище подходит. Никогда не любила наша Пухова учебу! Так что, кулинарное училище — действительно лучший выход для нее. В общем-то, после ее пирожков, я думаю ей там не очень много придется учиться.

Верочка — умница и будет обязательно золотой медалисткой. Да и Павлуша тоже молодец. Ему бы, может быть, лучше на Веру внимание обратить? И по росту они лучше друг другу подходят. Так нет же, Павлу первую красавицу школы подавай! Впрочем, он всегда был бескомпромиссным. Вот взять хотя бы его правило «утреннего поцелуя». Сколько раз он опаздывал из-за него? Я выговаривала по первости, а потом перестала. Какой смысл? Если мама не сумела с этим ничего поделать? Они как-то раз даже на поезд опоздали! Потому что Павлуша ни за что не переступит порог дома, пока бабушка не подойдет к двери, и не поцелует его в щечку. А бабушка старенькая, ходит уже плохо… Кому-то птичка удачу приносит, а Павлуше поцелуй бабушки…»

Вчера, делая очередную запись в своем дневнике, Ольге Сергеевне очень хотелось написать такое напутствие выпускникам, чтобы достучаться до каждого в отдельности, но ей поручено выступить от имени учителей первых классов. И она должна сказать общие слова. Обратиться обезличенно ко всем сразу. Возможно, поэтому, наши герои ее не слушают.

— И шо мы после линейки делаем? — Павел, как все здесь «шокает» и «гэкает». Он задает свой вопрос, глядя на Любу и ожидая лишь ее ответа.

— Ну собирались же со всеми в кафе и в кино, забыл? — Пухова снова лезет не в свое дело.

— Ой, Надька, все он помнит, — отмахивается от разговора Вера, — не нас же спрашивает.

— Развлекайтесь, детки, — лениво-насмешливый тон Любы не так сильно расстраивает Павла, как сам ответ: — Мы с Каримом в клуб идем.

— А ты не думаешь, что этот твой Карим — Ирин прихвостень? И ты ему на самом деле неинтересна? — Паша давно пытается заставить свою Златовласку иначе посмотреть на любовника. Но раньше это были несмелые намеки.

— Ха, Петренко, ты сегодня в атаку пошел? — в голосе Веры слышится восхищение, но улыбка на лице не дает понять истинное отношение девушки к происходящему.
Генка Дятликов — самый громкий в классе, он перекрикивает шум толпы и не дает развиться ссоре «мушкетеров», хватая Пашу за плечо и вовлекая в общее движение:
— Ой, наконец-то все закончилось! Айда гулять!

Девятиклассники весело бегут в любимый сквер. Смеются, шутят, обсуждают линейку и предстоящие экзамены. Во всем этом празднике не участвуют двое. Павел Петренко физически с классом: он вовремя улыбается и кивает, но глаза обращены только вправо. Туда, где сидит на лавочке его Златовласка. Любовь Малюта задумчиво курит, не слушая никого и не видя ничего, кроме того, что предшествовало ее первой встрече с Каримом.

***

Неразлучная четверка гуляет в парке. Август. Жарко. Откуда-то сзади подходит их новая подруга Ира. Она старше и опытнее: аспирантка. И у нее масса интересных рассказов о школе и универе. В день их знакомства она рассказывала о профессоре, ведущем лекцию в разных ботинках: один со шнурками, другой — мокасин.

— Нет, вы только представьте! Как вот он их надевал и не заметил, что один завязывается, а другой просто всунул и пошел? — спрашивает их Ира сквозь смех.
— Может, он немного не того? — Наденька не любит грубых слов. Вместо этого показывает жестом, что имеет в виду.

— Нет, он — мировое светило! — с огромным уважением в голосе опровергает ее предположение Ира. — Просто ему безразлично, как он выглядит!

— Шо аж до такой степени? — спрашивает Павел, которому важен и внешний вид, и внутреннее содержание. И сам себе отвечает: — Не верю. Так не бывает!
— А ты поступи к нам на факультет и проверишь! —хитро улыбается Ира.
Ох и насмеялись же они тогда! С Ирой всегда весело и часто непонятно, правда это или выдумка. Но всем нравится ее слушать. Ирин авторитет непререкаем! Она все знает, все понимает, с ней можно обо всем поговорить.

В тот жаркий августовский день они впервые видели Иру настолько злой. До начала учебного года было еще полторы недели: уже никуда не поедешь, но и заняться в городе нечем. Казалось бы, Азовское море тут рядом, всего 2 часа на машине! Но ни у кого из них нет водительских прав, а родители категорически против: «Пора материал повторять! Чтобы на уроках глазами не лупать!»

— Скуучно, — Вера, конечно, играет: все знают, что ей учеба по душе, — сколько можно уже учиться?

— Столько, сколько партия прикажет, — говорит Павел с серьезным видом.

— Да нет ее давно, расслабься уже, — усмехается Люба.

— О, честь и совесть эпохи пришла! Вот мы у нее сейчас и узнаем, как там партия поживает, — Паша не замечает, что Ира чернее тучи.

— Забодали! — звучит вместо приветствия. В качестве объяснений Ира добавляет множество непечатных слов и заканчивает все произнесенным по слогам: — ро-да-ки!
— Нельзя так о родителях, — тихо, но уверенно возражает ей Надя.

— Можно! Когда они так себя ведут, можно и в лицо им сказать, — Ира сплевывает себе под ноги и закуривает очередную сигарету.

Паше давно хочется спросить: «Откуда у тебя это молодецкое сплевывание? Ты же, вроде, аспирантка, а не подворотняя шпана?» Но он не решается; позволяет себе только легкую иронию по отношению ко всеобщей любимице.

Тема животрепещущая, и Люба поддерживает подругу:

— Да вечно они со своими советами! Так делай! Так не надо, — Малюта старательно подражает Ириным интонациям и лексикону, добавляя крепкое словцо, — я вот уже давно танцы разлюбила, а заниматься все равно приходится! Потому что «взялся за гуж — не говори, что не дюж! Начатое обязательно до ума доводить надо!» — она трясет головой, показывая отвращение то ли к танцам, то ли к родителям, а может и к пословице, и ее шикарные золотистые волосы переливаются на солнце.
В этот момент Паше кажется, что мириады лучиков-стрел исходят от Златовласки и каждый целенаправленно летит в его сердце.

— А у меня самые лучшие в мире родители! Мы любим друг друга! Так было, есть и будет всегда, — Наденька часто рассказывает о семейных мероприятиях, где все всех понимают и нет ссор, чем вызывает зависть у Веры и многих других одноклассников.
Паша и Вера молчат. Первый скрывает проблемы, начавшиеся после смерти бабушки. Вторая никогда не рассказывает правды ни о себе, ни о своей семье.

— Пушок, ты просто не замечаешь, как они тобой управляют, — Ира устало поднимает взгляд на бесконфликтную Надю. — Все вокруг покупают себе что-то, — кажется, сигарета унесла с собой Ирин гнев, так спокойно и уверенно она добавляет: — или кого-то.

Вера вступает в диалог всегда, когда не чувствует для себя прямой опасности:

— А вот тут я не соглашусь! Рабовладельческие времена закончились. Дедушка Сталин тоже в Лету канул. Некому нам указывать. И уж тем более продавать!

— Если есть товар, всегда купец найдется! — в голосе Иры слышна горечь, смешанная с яростью, — меня вот в жены продать решили… потому что внуков им сильно хочется… и жених на примете есть, — она снова сплевывает, — Любку вон прям в роддоме купили, потому что денег у Алексея Павловича куры не клюют.

— Ну хоть ты-то не шути, — в этот момент Люба еще не знает. Страдает, как все подростки от родительского непонимания. И эти последние мгновения блаженного незнания она пронесет с собой еще долгих «надцать» лет, — я на бабушку похожа… по папиной линии.

— Вот, я и говорю: мясо мы для своих родителей! Недостойное ни личного мнения, ни того, чтобы знать правду, — Ирин смех все еще стоит в ушах Любы, — Златовласка, ты — подкидыш! Твои настоящие родители живут этажом выше!
— На четвертом алкаши живут, — глухо произносит Люба, не желая вспоминать, но перед внутренним взором немедленно возникает немытая голова дяди Леши с пыльно-золотистыми кудряшками, сбитыми в колтун.

На выручку приходит Павел:

— Ты, конечно, мозг нации, Ирка, но вот эту побасенку оставь там, где она зародилась.

— Мы — не рабы. Рабы — не мы, — ехидно декламирует аспирантка, потягивая принесенное с собой пиво прямо из бутылки, — им говоришь правду, а они… Вам просто нравится НЕ знать! Вот это я и называю рабской психологией: Пушок без ума от своих родственничков, Любка недовольна, но истинных причин знать не хочет… А ты им всем помогаешь: рот мне затыкаешь!

— Девчонки, идемте отсюда. Ира пьяна, — Паша уверенно поднимает Любу и Веру с лавочки, Надя уже на ногах, — и от злости сама не знает, шо мелет.
— Подкиииидыыыыш, — звучит злорадно им вслед, — прииииемыыышш.