Глава 30. Девочка с глиняной лодочкой

Ночь стояла тихая и безлунная. Сарайшык давно уснул, и всё вокруг погрузилось в ночную тишину. Даже собаки в эту ночь почему-то молчали. Лишь со стороны реки временами доносился шелест камышей, да редкие порывы ветра проходили между домами.
Зауреш проснулась внезапно. Несколько секунд она лежала неподвижно, пытаясь понять, что именно её разбудило, а потом снаружи снова послышался тихий звук, будто на крыльцо уронили что-то мягкое.
Женщина осторожно коснулась плеча мужа.
— Еркин! — шёпотом позвала она. — Ты слышал?
Тот недовольно заворочался.
— Что ещё?.. — пробубнил он сквозь сон.
— Во дворе будто кто-то есть, — произнесла Зауреш испуганно и тут же добавила: — Вот, опять! Слышал?
Еркин нехотя поднялся с постели, набросил на плечи старую стёганую телогрейку, зажёг стоявшую на подоконнике керосиновую лампу и прошёл мимо висевшего у двери отрывного календаря. Верхний листок с крупным числом «18» и мелкой подписью «октябрь 1977 года» едва заметно дрогнул от сквозняка.
Он остановился у двери, прислушался, затем отодвинул засов и, распахнув её, сразу отшатнулся. На крыльце, прямо у порога, освещённом тёплым дрожащим светом лампы, лежал ребёнок.
Девочка была совсем маленькой — от силы несколько дней от роду — и почти тонула в спутанном ворохе светлой одежды. Тонкий шёлк сбился вокруг неё тяжёлыми складками, длинные рукава расползлись по дощатому настилу, серебристая вышивка тускло поблёскивала в темноте.
Казалось, всё это произошло только что — будто ребёнка вместе с этой странной одеждой просто выбросило прямо им под дверь.
Девочка не плакала. Она только молча лежала с открытыми глазами, — необычно выразительными для такого крошечного ребёнка, — крепко сжимая в кулачке глиняную лодочку.
Зауреш испуганно прикрыла рот ладонью и быстро подошла ближе.
— О Аллах! — выдохнула она. — Откуда она здесь?!
Еркин судорожно приподнял керосиновую лампу и глянул на улицу. Но тусклый свет от лампы лишь смог охватить небольшой участок двора перед крыльцом и дальше свет рассеивался в кромешной темноте. И если кто-то в этот момент и скрывался там в темноте, то он всё равно бы его не увидел.
Еркин опустил лампу и крикнул негромко:
— Эй, есть кто там? Отвечай!
Он снова, скорее уже машинально, приподнял лампу и прислушался. Но похоже, что улица была пуста. Оттуда не доносилось ни чьих-то шагов, ни чьих-то голосов, и только ветер, порывисто залетевший во двор, слегка шевельнул край шёлковой ткани возле ребёнка.
— Может… подкинули?.. — растерянно проговорила Зауреш. — А?.. Как ты думаешь?..
Но даже она сама произнесла это без уверенности.
Еркин медленно присел возле девочки. Ткань оказалась мягкой и тонкой, совсем не такой, какую носили здесь, в их селе. Да и одежда была явно не детской. Широкие рукава, серебристая вышивка, длинные складки шёлка. Всё это больше напоминало дорогой женский наряд. Словно ребёнок каким-то непонятным образом появился прямо внутри этой одежды.
Девочка продолжала спокойно смотреть на него. Она не плакала и не тянула рук, а только крепко держала свою глиняную лодочку.
Зауреш осторожно опустилась рядом.
— Бедная маленькая... — тихо проговорила она. — Она же совсем замёрзнет здесь...
Женщина осторожно подняла ребёнка на руки вместе с ворохом шёлковой ткани. Длинный подол платья или накидки соскользнул с крыльца и повис почти до земли.
— Еркин!.. — произнесла она уже дрогнувшим голосом. — Посмотри на неё!.. Она явно не из наших мест!..
Еркин ничего не ответил. Он посмотрел на ребёнка на руках жены, на эту странную одежду, снова бросил беглый взгляд в темноту ночной улицы за деревянным, слегка покосившимся от времени, штакетником и вдруг вспомнил старое степное сказание, которое слышал ещё мальчишкой: будто иногда Аллах посылает детей тем, кто слишком долго ждёт их и уже перестаёт надеяться.
А потом взгляд его снова остановился на глиняной лодочке. Маленькая, грубо слепленная, с неровными бортами, она выглядела обычной детской игрушкой. И всё же именно от неё почему-то становилось не по себе.
Подумав об этом, он вновь посмотрел на Зауреш. Та стояла, прижимая девочку к груди, и в глазах её уже блестели слёзы. Сколько лет они прожили вдвоём? Сколько раз возвращались домой после чужих свадеб и детских праздников молчаливые и опустошённые? Сколько раз они оба делали вид, будто их не задевают голоса и смех соседских детей за забором?
Еркин медленно выдохнул, словно только что мысленно сбросил с плеч невероятно тяжёлый груз.
— Значит… всё-таки услышал нас!.. — тихо проговорил он, кротко взглянув в ночное небо. — Значит всё-таки услышал наши молитвы!..
Зауреш посмотрела на него так, будто боялась поверить услышанному.
— Ты правда так думаешь?.. — прошептала она и, взволнованно затоптавшись у порога, принялась плотнее укутывать ребёнка в странное одеяние.
Еркин ещё раз взглянул на ребёнка. Девочка не сводила с него своих необычных глаз.
— Не знаю, откуда она появилась, — признался он. — Но, похоже, теперь она наша.
Зауреш быстро закивала и прижала девочку крепче, будто давно ждала от мужа именно этих слов.
Они вошли в дом и закрыли за собой дверь.
Зауреш осторожно уложила девочку на кровать, но та всё так же не выпускала из кулачка свою глиняную лодочку. Зауреш присела рядом и долго смотрела на ребёнка, будто всё ещё боялась, что это ей только снится.
— Асем, — тихо произнесла она наконец. — Моя Асемочка.
Еркин успел вернуть керосиновую лампу на подоконник и, собираясь скинуть телогрейку на стул, обернулся к ней.
— Почему Асем?
Зауреш осторожно коснулась пальцами лба девочки и слабо улыбнулась сквозь подступившие слёзы.
— Потому что она для нас дороже всего на свете…