Разговоры на кухне

Во дворе старой девятиэтажки жизнь долгое время текла как у всех.
С утра возникали дневные заботы с машинами, детьми, пакетами из супермаркета и прочими "атрибутами счастья". К концу дня эти заботы сменялись обязательной усталостью после работы и вечерними хлопотами. Как по сигналу, появлялись, светящиеся покоем и тёплым светом окна, с надеждой, что завтра будет лучше, чем вчера. Звуки сериалов из телевизоров, доносившиеся через открытые двери балконов, время от времени прерывались редкими окликами типа: "Вася, домой!" с непременным ответом: "Мам, ещё пять минут!"

Жили-нетужили, ничего необычного, но потом как-то незаметно появилась традиция.
Сначала несколько мужчин из соседних подъездов стали собираться возле неказистого деревянного столика у детской площадки. Потом кто-то вынес шахматы, кто-то — домино, и стали играть, eстественно, не молча. Первым делом говорили, как водится, о погоде, тарифах, футболе и шумных подростках по ночам.

Но странное дело, мастерам "забить козла" оказалось мало привычных фраз и тем. После партий они не расходились, сидели дольше, курили, спорили, делились мыслями, иногда молчали.
Один рассказывал о сыне, который перестал отвечать на звонки. Другой — о работе, где людей постепенно заменяли программы. Третий неожиданно признался, что боится старости больше смерти.
И оказалось, что почти всем есть что сказать, если их, действительно, слушают.

Так возникли пятничные разговоры. На первых порах жёны насторожились. "Ну понятно, — вздыхала Светлана, жена Сергея. — Сейчас начнётся мужской клуб по интересам. Сначала шахматы, потом пиво ящиками, потом песни под гитару в три часа." Но всё вышло иначе.
Пили там, в основном, чай. Случалось, немного вина. Один раз пытались "взбодриться" коньякoм, но после двух рюмок разговор почему-то быстро скатился к ценам на лекарства, и все решили, что философия требует трезвой головы.

Через пару месяцев женщины интуитивно заметили поразительную вещь — после этих посиделок мужчины возвращались домой добродушнее, чем до них.
Кто-то начинал больше разговаривать с детьми. Кто-то переставал бесцельно сидеть в телефоне. Кто-то, впервые за много лет, говорил жене: "А давай просто прогуляемся вечером".
И постепенно кухни разных квартир стали превращаться в маленькие ночные острова человеческого общения, не специально, а caмо собой.

Разговор первый.

В ту пятницу собирались у Виктора Ивановича, бывшего учителя истории.
Квартира у него была старая, заселился в неё давно, ещё молодым специалистом. Книжные полки до потолка, древние ковры и примечательный запах чая, учебников, табака и чего-то ещё, то ли прошлого, то ли одиночества.

На кухне уже шумел чайник.
— Ну что, господа мыслители, — усмехнулся Виктор Иванович, расставляя кружки, — сегодня без политики. А то в прошлый раз вы чуть в мировую войну не ввязались и селёдку не попробовали, а я старался.
— Тогда о любви давайте, — сказал Андрей, спортивный тренер с вечной лёгкой хрипотцой, как у барда. — Это сейчас более модно, чем споры о политике.
Все засмеялись.

— А что, — поддержал Сергей, программист, — любовь сейчас вообще стала, как старый кнопочный телефон. Все помнят, что вещь хорошая, но пользуются редко, несмотря на душещипательные сериалы, говорят, устарела.
— Не любовь исчезла, — тихо сказал Виктор Иванович. — У людей силы закончились.

За окном моросил дождь. Кто-то потянулся за печеньем. Обмен мнениями становился спокойнее. На соседнем доме заметно мигала реклама нового ресторана: "Ничто так не сближает людей, как хорошая еда. Любите по-настоящему."

— Мы устаём ещё до того, как начинаем жить, — продолжал он. — Раньше человек приходил домой физически измученный, a сейчас выгорает эмоционально. Постоянный шум. Негативные новости. Телефоны с мелодиями. Напряжёние на работе. Страх за будущее. Сравнение себя с другими... На любовь нужны душевные силы. А где их взять?

Сергей покрутил чайной ложкой дольку лимона в кружке, машинально подвинул сахарницу.
— Мы с женой недавно сидели в кафе, — сказал он. — И вдруг поняли, что оба молчим и смотрим в телефоны. Я даже испугался, а ведь когда-то мы могли разговаривать до утра. А сейчас будто аккумулятор внутри сел.
— Это потому что люди разучились быть вместе без суеты, — заметил Андрей. — Всем нужен постоянный допинг эмоций.
— Или отвлечение, — сказал Виктор Иванович.

На несколько секунд все задумались. Из комнаты донёсся звук уведомления — у кого-то на зарядке лежал телефон. И почему-то этот короткий электронный сигнал прозвучал почти неприлично.
Скупой мужской разговор о любви сошёл на нет, едва начавшись. Невыигрышная тема.

Разговор второй.

В следующую пятницу дискуссия нечаянно свернула к детям.
Повод был простой — Андрей пришёл мрачнее обычного.

— Что случилось? — спросил Сергей.
— Сына сегодня еле вытащил гулять. — Андрей развёл руками. — Я ему говорю: пошли мяч погоняем.
А он:
— Зачем? Я в футбол и без того играю.
— Не могу представить, что мне, двенадцатилетнeму, отец позволил бы так ответить, —раздражённо выпалил Андрей.
— На приставке? — усмехнулся Виктор Иванович.
— Угу. Там, говорит, графика лучше.

Все невесело качнули головами.

— Знаете, чего я боюсь? — сказал Андрей после паузы. — Что они мир скоро перестанут чувствовать руками. Мы в детстве дрались, стояли друг за друга, бегали, падали, лазили по гаражам, в походы ходили. А они мир пальцем по экрану листают.
— У них другое детство, — осторожно заметил Сергей.
— Я понимаю, но тело ведь не обманешь. Человеку нужно движение, нормальная усталость, настоящий опыт, а не только виртуальный.

Виктор Иванович задумчиво посмотрел в окно.
— Когда ребёнок всё время в экране, — сказал он, — то привыкает к готовым образам. Ему уже не нужно воображать. А ведь фантазия — это половина души.
— И терпения нет, — добавил Андрей. — Всё должно быть быстро. Видео — десять секунд, мысль — три слова, а роман — 5-7 строк, а то скука одолеет. Даже страдать люди скоро будут в ускоренном режиме.

Сергей понимающе покачал головой:
— А ведь самое страшное в том, что дети не виноваты. Мы сами построили этот мир. Сами сунули им телефоны, чтобы было тихо и удобно.

Чай давно остыл, но никто не тянулся к кружкам.

Разговор третий.

Ближе к зиме разговоры всё чаще заходили о спорте. Не о большом спорте с рекламой и контрактами, а о простом человеческом усилии, о соревнованиях и физических испытаниях. Андрей говорил об этом почти с болью.
— Знаете, почему я всё ещё люблю спорт? — сказал он однажды. — Потому что там невозможно соврать телу.
— Это как? — спросил Сергей.
— Очень просто. В интернете можно казаться кем угодно, умным, успешным, талантливым, сильным. А штанга сразу говорит правду. Попробуй соври на ринге?
Все засмеялись.

— Нет, серьёзно, — продолжал Андрей. — Спорт — это одна из последних честных территорий у людей. Сразу ясно, что ты за человек, если сможешь пробежать дистанцию или подняться после удара.
— Как в жизни, — заметил Виктор Иванович.
— Именно. Только в жизни сейчас многие хотят всё без усилий. быстро, комфортно, чтобы без боли и поражений. Но характер так не появляется.

Он помолчал и затем добавил вполголоса:
— Я иногда смотрю на молодых ребят в зале и думаю: им ведь никто не объяснил, что сила нужна не только для того, чтобы побеждать других, но и чтобы не сломаться самому.

Собеседники на кухне задумчиво замолчали. За окном было слышно, как ветер, как бы с досадой, гонял мокрую листву. Mенялись сезоны, природа реагировала только ей известным способом, порой невпопад. Где-то далеко гудела ночная электричка.
А здесь, под жёлтым светом видавшей виды лампы, несколько намаявшихся к концу суток людей пытались понять вещи, которыe днём для них почти не имели значения.

Разговор четвёртый.

Войну долго старались не трогать. Не потому, что нечего было сказать, cкорее наоборот. Почти у каждого с ней оказалось связано что-то своё. У кого-то племянник не вернулся, у кого-то сосед, у кого-то сын служил далеко и звонил так редко и коротко, будто экономил не деньги, а материнские нервы.

В тот вечер первым заговорил Николай Петрович, бывший военный. Обычно он больше слушал других. Перед ним стояла кружка с чаем, которую он уже минут десять держал в руках и не сделал ни глотка.

— Знаете, — произнёс он наконец, — в молодости мне казалось, что война — это про героизм, мужскую силу и мужество. Так её показывали в книгах и кино. А потом приходишь к неприятному выводу: война — это, прежде всего, огромная поломка нормальной человеческой жизни.

Все замолчали. На кухне стало отчётливо слышно, как гудит холодильник. Андрей перестал постукивать пальцами по столу.

— На войне люди продолжают жить, любить, шутить, вспоминать дом, но всё это происходит, как будто вопреки обстоятельствам. Человек начинает ценить вещи, о которых раньше даже не задумывался: горячий душ, чистую постель, возможность позвонить родным или спокойно уснуть и не просыпаться от чужого крика или тревоги.

Ещё одна пауза, и в воздухе повисло беспокойство.

— Самое страшное там, даже не взрывы. К ним действительно привыкают быстрее, чем хотелось бы. Человек вообще ко многому привыкает. Страшнее другое, когда постепенно начинаешь считать счастьем то, что в мирной жизни считается обычным днём.

Николай Петрович посмотрел на пар, поднимающийся от кружки.

— После серьёзных испытаний долго не можешь избавиться от привычки прислушиваться к тишине. Для большинства людей понятие тишина связано с пустотой. А для того, кто видел войну, тишина становится роскошью.

Андрей удручённо провёл ладонью по подбородку.
— Но ведь война всегда была. Почему люди ничему не учатся?
Николай Петрович погрузился в раздумья.
— Наверное, потому, что каждое поколение искренне считает себя умнее предыдущего, — прозвучал взвешенный ответ. — А человеческая природа меняется гораздо медленнее, чем техника.

Виктор Иванович кивнул.
— История — вообще странный предмет. Все знают её уроки, но каждый уверен, что ошибки совершают другие.
Сергей долго вертел в руках чайную ложечку, словно она мешала ему задать вопрос:
— А мир вообще возможен?

Николай Петрович опять ответил не сразу.
— Мир между государствами всегда был вопросом архисложным. А вот мир между людьми начинается очень просто, с уважения, с умения не унижать другого человека только потому, что он слабее, беднее, глупее, или думает иначе.
Похоже, фраза произвела впечатление. Помолчали. Николай Петрович продолжил:
— Большинство людей представляют войну, как столкновение армий. Но задолго до этого она начинается внутри человека, с презрения, с ненависти или с убеждения, что чужая боль ничего не стоит.

Виктор Иванович медленно снял очки и, почесав переносицу, произнёс:
— Большие войны часто вырастают из маленькой ненависти, которую вовремя не остановили.

Было слышно, как на улице прошёл поздний автобус. На кухне, в который раз за вечер, все замолчали.
Каждый думал о чём-то своём. О тех, кто не вернулся, о тех, кто ждал, о тех, кто скорбил.
Через некоторое время Николай Петрович подвёл итог разговору на эту непростую тему:
— Знаете, что меня больше всего удивило после службы? Люди способны часами ругаться из-за пустяков. Просто потому, что никогда не теряли по-настоящему важного.

Впервые за весь вечер никто не пытался спорить или оставить за собой последнее слово.

Разговор пятый.

О старости первыми заговорили не старики.
Сергей как-то признался:
— Я недавно поймал себя на мысли, что начал бояться молодых.
— Это как? — удивился Андрей.
— Да просто. Они быстрее, современнее, с ними труднее конкурировать. Лучше нас понимают новые технологии. А я уже иногда читаю обновления программ как инструкцию к космическому кораблю.
Все засмеялись, и смех повлиял на настроение.

Виктор Иванович снял очки.
— Старость страшна не морщинами, — сказал он. — А моментом, когда тебе кажется, что мир прекрасно обойдётся без тебя.
Он сказал это спокойно, будто давно обдумывал.
— Человек может пережить бедность, болезнь, даже одиночество, если силён. Но очень трудно пережить собственную ненужность.
— Особенно мужчинам, — тихо добавил Николай Петрович. — Нас с детства учили быть полезными. А потом вдруг пенсия, давление, лекарства, недостаток общения. И ты сам будто постепенно исчезаешь.

Андрей резко поднялся, подошёл к окну.
— Поэтому я и гоняю мужиков после пятидесяти в своём спортзале. Не ради мышц, им важно чувствовать, что они ещё могут.
Он помолчал и продолжил после паузы:
— Иногда человеку для спасения нужен не психолог, а ощущение, что он ещё живой.

Вполне логично, что после такого заявления у некоторых появился интерес пойти и посмотреть тренировки в зале. А может быть и не только посмотреть... Закончили на бодрой ноте.

Разговор шестой.

О мужской дружбе спорили долго, задело за живое.
— Сейчас дружба стала какой-то декоративной, — сказал Андрей. — Лайки, смайлики, поздравления по шаблону.
— Раньше тоже всякое было, — возразил Сергей.
— Было, но раньше люди чаще друг без друга не выживали. А теперь всё можно заказать: еду, такси, помощь, даже собеседника или мужа на час.
Юмор оценили. Виктор Иванович улыбнулся вместе со всеми:
— Настоящая дружба вообще редко про веселье. Чаще она про способность молчать рядом без неловкости.
— Или приехать ночью без вопросов, — сказал Николай Петрович.

Сергей внезапно задумался.
— А ведь поразительно. Мы столько лет жили в одном доме и почти не знали друг друга.
— Потому что все выживали поодиночке, — тихо ответил Виктор Иванович.

Эта фраза почему-то запомнилась всем, буквально подвела черту под интересным дружеским совещанием.

Разговор седьмой.

Тема возникла совершенно случайно. Трудно представить компанию взрослых мужчин, которые добровольно решили бы обсуждать счастье.

В тот вечер никто не собирался философствовать. На столе стояли краснодарский чай, печенье и домашнее варенье с особенным ароматом, которое принёс Николай Петрович. Разговор лениво перескакивал с футбола на цены в магазинах, потом на новости, гонорары эстрадных певцов и снова возвращался к погоде.

В какой-то момент Андрей ни с того ни с сего произнес:

— Интересно, а когда вы вообще были счастливы?
— Это ты сейчас как тренер спрашиваешь или как человек? — прищурился Сергей.
— Как человек. Тренер во мне давно подозревает, что счастье вредно для спортивной формы.

Шутку оценили.

— Ну и вопрос, — покачал головой Виктор Иванович. — Обычно люди вспоминают несчастья гораздо охотнее.
— Вот поэтому и спрашиваю.

"Чайные оппоненты" задумались, покопались в памяти и приготовились поделиться чем-то личным.

Первым неожиданно ответил Николай Петрович:
— Наверное, на рыбалке.
— На какой именно? — удивился Сергей.
— Да на любой. Когда тебе пятнадцать лет, впереди лето, рядом отец, а часы никому не нужны.
Он замолчал и улыбнулся каким-то своим воспоминаниям.
— Странно. Рыбы тогда почти не поймали, а счастье было.

Никто спорить не стал.
Сергей задумчиво поднёс к губам ложку с вареньем и сказал:
— А я помню день, когда выиграл свой последний юношеский бой в боксе. Отец сидел в зале в первом ряду. Это был единственный раз, когда он видел меня на ринге. Даже сейчас, много лет спустя, я помню то чувство.
Сергей хотел сказать что-то ещё, но лишь смущённо улыбнулся и замолчал.

— Это нормально, — усмехнулся Андрей. — Большинство мужчин сначала проходят испытания, а потом называют это счастьем.

Виктор Иванович внимательно слушал.
— А вы? — спросил Андрей.
Старый учитель поправил очки.
— У меня всё проще. Самые счастливые минуты почему-то никогда не были связаны с большими событиями.
— Например?
— Возвращение домой.
Все переглянулись.
— После армии, после командировок, после больницы, после долгих поездок... Неважно откуда. Есть особое чувство, когда открываешь дверь своим ключом и понимаешь, что наконец-то никуда больше не надо. Ты дома!
Николай Петрович еле заметно кивнул. Похоже, он прекрасно понимал, о чём речь.

— А я, наверное, был счастлив, когда в первый раз вывез группу ребят на соревнования, — признался Андрей. — Они тогда не заняли, к сожалению, призовых мест.
Сергей рассмеялся:
— Очень вдохновляющая история.

— Не перебивай. Они боролись честно, выкладывались до конца. А потом смотрели на меня так, будто выиграли Олимпиаду. И я в тот момент понял, что людям иногда важнее не победа, а чтобы кто-то в них верил.

Кухня стала похожа на место для доверительных разговоров, все снизили тон.

— Получается, счастье у нас какое-то странное, — сказал Сергей.
— Почему странное? — спросил Виктор Иванович.
— Ну как... Ни у кого нет яхт, миллионов или мирового признания.
— Это хорошо звучит в интервью, — усмехнулся Николай Петрович. — А мы сейчас разговариваем честно.

Все снова рассмеялись.
Виктор Иванович задумчиво посмотрел на чайник, словно ожидая от него подсказки.
— Знаете, что я заметил? Счастье редко понимаешь в тот момент, когда оно происходит.
— Это точно, — согласился Сергей.

— Почти всегда оно становится заметным потом, через годы, когда вдруг вспоминаешь какой-нибудь совершенно обычный вечер и думаешь: а ведь как тогда было здорово.

За окном медленно кружились первые снежинки. Никто не спешил продолжать разговор. Каждый перебирал в памяти свои маленькие запасы счастья. И почему-то оказалось, что у всех они были.
Просто хранились не в кошельке и не на банковском счёте.

Разговор восьмой.

Тема семьи возникла неожиданно для многих.
У Сергея с женой был трудный период. Об этом знали, но не расспрашивали. В тот вечер он сам заговорил.
— Мы ведь не ругаемся почти, — сказал он устало. — Просто стали как диспетчеры быта в одном офисе. Ты забрал ребёнка? Оплати интернет. Купи хлеб.
— Быт съедает? — спросил Андрей.
— Нет, хуже. Исчезло ощущение, что мы друг другу интересны.

Виктор Иванович не спешил поддержать беседу, переводил взгляд с потолка на пол и обратно, потом сказал:
— Люди часто думают, что любовь умирает от больших трагедий, неразрешимых проблем или принципиальных расхождений во взглядах. А она чаще погибает от мелкого невнимания.

На кухне зашумел чайник, как будто просил разрешения участвовать в посиделках. Его привлекли, добавив жидкости в кружки.
— Семья ведь держится не на страсти, — продолжал он. — А на ежедневном желании замечать другого человека.
Сергей опустил глаза.
— А если поздно?

Никто сразу не ответил, потому что каждый боялся этого вопроса для самого себя. Быть непонятыми тоже не хотелось. На том и остановились.

Разговор девятый.

О вере заговорили ближе к Пасхе. Сначала осторожно, будто боялись спугнуть что-то хрупкое.

— Я в церковь редко хожу, — признался Андрей. — Но иногда так хочется, чтобы во всём этом был какой-то смысл.
— Вера — не всегда про религию, — сказал Виктор Иванович. — Иногда это просто способность не ожесточиться окончательно.
Николай Петрович тихо перекрестился.
— После войны начинаешь верить, хотя бы потому, что иначе трудно объяснить, почему одни возвращаются, а другие нет.

Сергей задумчиво спросил:
— А если человек ни во что не верит?
Виктор Иванович посмотрел на него внимательно.
— Значит, ему особенно нужны люди рядом.

Далеко не все хотели открывать душу на такую тему. "Философский мальчишник" в тот вечер закончился быстро. За окном проехала поздняя машина, и этот звук почему-то показался слишком громким.

Разговор десятый.

О смерти родителей говорили почти шёпотом.
Тема оказалась слишком общей и слишком личной одновременно.

Сергей вдруг сказал:
— Когда умер отец, я впервые почувствовал себя немолодым. Показалось, что исчез человек, который незримо держал надо мной крышу мира.
Николай Петрович медленно кивнул:
— Пока живы родители, мы, всё равно немного дети.
Виктор Иванович, не моргая, смотрел на пустую кружку.
— А самое страшное, — тихо сказал он, — что потом начинаешь ловить себя на нестерпимом желании им позвонить.

Никто не двигался и не пытался дополнить. За окном шёл мокрый весенний снег. Не редкость в тех местах, но в данный момент это было похоже на какой-то тайный знак свыше.
Может быть, кто-то из присутствующих вспоминал чей-то родной голос, который уже нельзя было услышать. А может быть, понимание потерь ещё не до конца было осознано кем-то... Но в этот раз беседа закончилась, к сожалению, на минорной ноте.

Разговор одиннадцатый.

Беседа в тот вечер началась постепенно, издалека.
Почему люди перестали слушать друг друга, никто так и не понял. Версий было много: усталость, гордость, скорость жизни, боязнь услышать неприятную правду, "зацикленность" на себе и даже шовинизм.

А потом неожиданно заговорил молчавший весь вечер подросток Ваня, сын соседки, который приходил лишь изредка "просто посидеть".
— Мне кажется, взрослые боятся слушать, — сказал он тихо. — Потому что тогда придётся что-то чувствовать.
Наступила пауза. "Большие дяди" задумались.

Даже Виктор Иванович удивлённо поднял брови.
— Tы имеешь в виду адекватно реагировать? — вопросительно продолжил он. — А мы в интернете сидим не потому, что любим экраны. Просто там никто не смотрит тебе в глаза.

После этих слов на кухне только аромат чая мог что-то противопоставить разливающемуся в воздухе аромату молчания. В умах солидных мужей появилось ощущение, будто мальчишка случайно сказал то, вокруг чего взрослые ходили кругами много месяцев.

Разговор двенадцатый.

Одиночество среди цифровой связи обсуждали сквозь зубы, почти зло.
— Никогда люди столько не общались между собой, — сказал Сергей, — и никогда не были такими одинокими.
— Потому что переписка — это ещё не близость, — ответил Виктор Иванович.
— Сейчас человеку легче выложить душу в интернет незнакомцам, чем поговорить с родными, — буркнул Андрей.

Николай Петрович ностальгически усмехнулся:
— А помните дворы раньше, лавочки, общие праздники, столы в складчину? Сейчас все по квартирам сидят, отделились, как маленькие государства.
— Исчезло ощущение общего пространства, — сказал Виктор Иванович. — Люди перестали жить вместе. Теперь они просто живут рядом.

Эта мысль надолго повисла в воздухе. Словами проблему не решить. Допили чай. Кто-то чокнулся с соседями по столу звонкими фужерами, как будто на прощание, и гости разошлись по своим квартирам.

А потом наступил вечер, когда никто не пришёл. Не поссорились, не разъехались, просто беcхитростно вмешалалась реальность человеческого бытия. У кого-то заболела жена. Кто-то задержался на работе (или взял подработку). Кто-то поехал к детям, в отпуск или проведать друга. Кто-то устал, был не в настроении.

Виктор Иванович сидел один на кухне и слушал, как отрешённо тикали часы. На столе остывал никем не востребованный чай. Окна в его девятиэтажке светились тем же светом, что тысячи других окон в городе. Всё было, как всегда. В унисон с меланхоличным уличным шумом ему подумалось, что, возможно, все их пятничные разговоры так ничего и не изменили.
Войны не закончились. Люди не стали добрее. Дети не перестали сидеть в телефонах. Семьи продолжали распадаться. Одиночество никуда не исчезло. Мир остался прежним.

И всё же... На ум пришла интересная мысль. Цивилизацию удерживают не только законы, армии, деньги и технологии. Кто нибудь задумывался о роли кухонного стола в её сохранении?
Может быть, её удерживает чей-то вопрос: "Чай будешь?"

В этот момент раздался звонок в дверь. На пороге стоял Иван.
— Здрасьте. А можно у вас просто посидеть немного?
— Конечно, проходи, — улыбнулся Виктор Иванович.
Парень снял куртку и без предисловий смущённо спросил:
— А у вас ещё будут эти разговоры?

Виктор Иванович посмотрел на пустые кружки, на скучающий по музею чайник, на свет скромной лампы и в полной мере осознал, что самое важное в их встречах было не то, что они находили ответы на вызовы жизни. А то, что человеку иногда жизненно необходимо место, где можно говорить честно и не бояться выглядеть слабым, где тебя не перебивают, не оценивают, не торопят, где можно быть обыкновенным человеком.

— Я надеюсь, Ваня. — Он кивнул в такт своим мыслям и глубоко вздохнул, — Мы ещё собeрёмся вместе не раз. Темы не исчерпаны.