Летняя фотосессия

Июльское поле пахло мёдом и нагретой землёй. Мы выехали за город ранним утром, когда солнце только начинало золотить верхушки деревьев, а роса ещё не сошла с травы. Кайус вёл машину отца — старый мерседес, который чихал на поворотах, но слушался руля. Прав у него не было, но мы всё равно ехали. За городом, где нет постов и патрулей, где только поля и небо до горизонта.
Я сидел на пассажирском сиденье, сжимал в руках фотоаппарат — старенькую зеркалку, которую отец Майкл Шин подарил мне на прошлое Рождество — и смотрел, как за окном проплывают километры зелёной травы, редкие дома, коровы на выпасе. В другой руке — книга. «Сумерки. Новолуние». Я взял её не потому, что хотел перечитывать в сотый раз. А потому, что она была красивой — белая обложка, чёрные буквы, и она пахла типографской краской и домом.
— Куда мы едем? — спросил я, хотя знал — Кайус любил сюрпризы.
— В одно место, — ответил он с загадочной улыбкой. — Там, где никого нет.
— Звучит как начало фильма ужасов.
— Расслабься. Я же с тобой.
Через час мы свернули с асфальта на грунтовую дорогу, проехали ещё немного и остановились. Кайус заглушил двигатель, и тишина накрыла нас, как одеяло — плотная, тёплая, наполненная стрекотом кузнечиков и далёким пением птиц.
Поле. Бескрайнее, до самого горизонта, с редкими островками диких цветов — ромашек, колокольчиков, ещё каких-то, названий которых я не знал. Ветер шевелил траву, и она переливалась зелёными и золотистыми волнами. Небо было высоким, ярко-голубым, с редкими облаками, похожими на взбитые сливки.
— Ну как? — спросил Кайус, выходя из машины.
— Красиво, — ответил я, хотя слово было слишком маленьким для того, что я чувствовал.
Мы расстелили простыню — белую, с вышитыми по краям васильками, которую Елена сунула нам в багажник со словами «пригодится». Я был уверен, что она знает, зачем мы едем. Или не знает. Или делает вид, что не знает.
Я взял фотоаппарат и начал снимать.
Кайус лёг на живот, подперев подбородок руками, и смотрел в объектив. Светлые волосы рассыпались по спине, ветер шевелил их, и они блестели на солнце, как вода. Я навёл резкость и замер. Потому что он был прекрасен. Не «красив» — это слишком просто. Он был прекрасен той дикой, необузданной красотой, от которой у меня перехватывало дыхание.
— Сними меня с книгой, — попросил он.
Я протянул ему «Новолуние». Он открыл на середине, притворился, что читает, и я сделал десяток кадров — крупные планы, общие, с разных ракурсов.
— А теперь ешь клубнику, — сказал я.
Клубника была в пластиковом контейнере — крупная, красная, пахнущая летом. Кайус сел, взял одну ягоду, откусил. Сок потек по подбородку, он слизнул его языком и посмотрел на меня — томно, как в кино.
— Ты дурак, — сказал я, но снимал. И не мог остановиться.
— Твой дурак, — ответил он.
Мы перекусили бутербродами, которые Елена собрала с вечера, и я наконец лёг на простыню, положив фотоаппарат рядом. Трава щекотала руки, ветер обдувал лицо, и я закрыл глаза, чувствуя, как солнце греет веки.
А потом на меня кто-то лёг.
Кайус. Тёплый, тяжёлый, пахнущий солнцем и клубникой. Он устроился сверху, положил подбородок мне на грудь и посмотрел в глаза — снизу вверх, по-детски, но с тем самым выражением, от которого у меня всегда сжималось сердце.
— Ты мой самый лучший, — сказал он тихо. — Самый красивый. Самый родной.
— Ты просто хочешь, чтобы я тебя ещё поснимал, — ответил я, но голос дрогнул.
— Нет. Я просто хочу, чтобы ты знал.
Он говорил что-то ещё — нежные, ласковые слова, которые я не запомнил, но которые отозвались где-то глубоко внутри, в том месте, где я прятал все свои страхи и сомнения.
Я притянул его к себе за край рубашки. Небесно-голубой, почти такой же, как небо над нами. Ткань была тонкой, я чувствовал тепло его тела. И поцеловал.
Страстно, жадно, как в первый раз, только лучше. Потому что теперь я умел. Он тоже. Наши губы встретились, и мир исчез — поле, солнце, стрекот кузнечиков. Остались только мы.
Я гладил его волосы — взъерошенные, спутанные ветром. Они скользили между моих пальцев, мягкие, как шёлк. Кайус зарычал — тихо, довольно — и прижался ближе.
— Я тебя люблю, — прошептал он в поцелуй.
— И я тебя, — ответил я.
Мы лежали так долго — час, два, не знаю. Солнце медленно ползло по небу, ветер стихал и снова усиливался. Простыня сбилась, клубника была съедена, фотоаппарат лежал в стороне, и мы были счастливы по-настоящему.
К вечеру, когда небо окрасилось в розовое и фиолетовое, мы собрались. Я спрятал фотоаппарат в рюкзак, Кайус свернул простыню, и мы сели в машину.
— Ты будешь смотреть фотографии? — спросил он, заводя двигатель.
— Дома. С тобой.
— Договорились.
Мерседес чихнул, фыркнул и поехал по грунтовой дороге обратно, к городу. Я смотрел в окно, на поле, которое медленно исчезало за горизонтом, и думал о том, что этот день останется со мной навсегда. Как фотография в моей памяти — небо, трава, клубника, его рубашка небесно-голубого цвета и он сам, мой, только мой.
— О чём думаешь? — спросил Кайус.
— О том, что лето — лучшее время года, — ответил я.
— Даже когда жарко?
— Даже когда жарко.
Он улыбнулся, и я улыбнулся в ответ. Потому что мы были вместе. Потому что у нас было это поле, эта простыня, этот день. Потому что впереди было ещё много таких дней — может, не всегда таких идеальных, но точно таких же наших.
Дома, когда мы зашли в комнату, я первым делом достал фотоаппарат и подключил к ноутбуку. Мы сидели на кровати, прижавшись друг к другу, и смотрели фотографии. Кайус с книгой. Кайус с клубникой. Кайус, лежащий на траве, с закрытыми глазами и улыбкой.
— Ты хорошо снимаешь, — сказал он.
— Ты хорошо получаешься, — ответил я.
Потом мы нашли ту, последнюю — которую я сделал перед тем, как поцеловать его. На ней он смотрел в объектив серьёзно, без улыбки, с каким-то странным, пронзительным выражением.
— Оставь эту, — сказал он.
— Оставлю, — ответил я.
Я закрыл ноутбук, отложил фотоаппарат и лёг. Кайус выключил свет, и в комнате стало темно — только луна светила в окно, такая же яркая, как солнце в поле.
— Кай, — сказал я в темноте.
— Аро.
— Спасибо за сегодня.
— Не за что.
Я придвинулся ближе, уткнулся носом ему в плечо и закрыл глаза. И впервые за долгое время мне не нужно было ничего больше. Ни Италии с вампирами. Ни штампов в паспорте. Ни обещаний, которые никто не может сдержать.
Мне нужно было только это — поле, ветер, его рука в моей. И чтобы так было всегда.