Безумная командировка

День 1. Понедельник. Синдром командировочного удостоверения

Совместная жизнь Иннокентия и Аглаи напоминала внезапное слияние двух принципиально разных физических сред, например, благородного аргона и кипящей соляной кислоты. Их новая общая квартира вела тихую, но ожесточенную позиционную войну. На территории ванной комнаты стильные матовые баночки со скрабами из вулканического пепла Аглаи уже практически зажали в угол сиротливый тюбик кешиной пасты «Мятный ГОСТ». В прихожей дизайнерские бархатные вешалки бесцеремонно вытесняли на пол обветшалую куртку-штормовку, а в углу гостиной стопка журналов «Квант» за 1988 год образовала оборонительный бруствер вокруг коробки с запчастями от сломанных тостеров, в которую Кеша верил как в святыню.

Утро понедельника началось по канонам классической драмы — с легкого удара током. Кеша, пытавшийся реанимировать один из вышеупомянутых тостеров, чтобы поджарить кусок бородинского, коротко вскрикнул, когда из розетки выскочила жизнерадостная синяя искра.

— Это знак, — меланхолично заметила Аглая, не отрывая взгляда от экрана планшета, где она лениво пролистывала котировки акций или расписание авиарейсов в Милан. — Вселенная намекает, Иннокентий, что твой технический гений сегодня должен отдыхать. Или хотя бы не искрить до второй чашки кофе.

Кеша, потирая обожженный палец, открыл было рот, чтобы прочитать лекцию о законе Ома и старых советских предохранителях, но в этот момент его мобильный телефон на столе зашелся в яростной, вибрирующей истерике. На экране высветилось зловещее: «НИИ. СЕКРЕТАРИАТ. НЕ БРАТЬ ТРУБКУ».

Иннокентий сглотнул и нажал на зеленую кнопку. Из динамика раздался простуженный, заговорщический шепот Элеоноры Витальевны, личного секретаря директора НИИ «СверхЗаказ». Звуки на заднем фоне напоминали шорох падающих папок с грифом «Секретно».

— Иннокентий? Вы один? — задышала в трубку Элеонора Витальевна. — Слушайте меня внимательно. Жребий пал на вас. Директор подписал приказ. Нашелся спонсор, готовый оплатить сопряжение фазовых роторов в Энске. Да-да, в том самом Энске. Срочно бегите в НИИ за подотчетными средствами, пока Тамара Степановна из бухгалтерии не передумала или не ушла на обед. И помните: я вам ничего не говорила.

В трубке раздались короткие гудки, будто Элеонору Витальевну только что ликвидировали агенты конкурирующего ведомства.

Кеша мгновенно побледнел. Кожа его приобрела оттенок свежевыбеленного потолка, а в глазах зажегся первобытный ужас советского инженера, которого вызывают «на ковер».

— Что случилось? — Аглая приподняла одну безупречно очерченную бровь. — Наше НИИ наконец-то изобрело вечный двигатель и вас всех сажают за подрыв мировой экономики?

— Хуже, — прошептал Кеша, заметавшись по комнате. — Меня отправляют в командировку. В Энск. Сопрягать роторы. Мне нужно… Господи, где мой счастливый синий галстук? Аглая, ты не видела мой синий галстук в полоску? Тот, в котором я защищал кандидатскую! Без него Тамара Степановна не подпишет авансовый отчет, она чует чужую неуверенность по запаху!

Аглая откинулась на спинку стула и с искренним, почти антропологическим интересом принялась наблюдать за этой паникой. Для нее, человека, привыкшего решать вопросы бизнеса парой жестких звонков и тремя емкими матерными терминами, метаморфоза Кеши была поразительной. Взрослый, чертовски умный мужчина, способный в уме рассчитать траекторию движения элементарных частиц, при одном упоминании слова «бухгалтерия» превращался в испуганного первоклассника, который забыл дома сменку и дневник.

— Иннокентий, дыши, — скомандовала она, блокируя его хаотичные перемещения по траектории «шкаф — диван». — Во-первых, твой синий галстук выглядит так, будто им душили динозавра, и я спрятала его в самый дальний угол, чтобы спасти твою репутацию. Во-вторых, что это за «Энск» и почему ты выглядишь так, словно тебя ссылают на урановые рудники с одной лишь алюминиевой ложкой?

— Энск — это научно-производственный узел! — Кеша оскорбленно выпрямился, хотя его левый глаз продолжал нервно подергиваться после удара током. — Там находится завод «ЭлектроТяжМаразм». Наш НИИ три года разрабатывал для них фазовые роторы, и теперь они наконец-то созрели для сопряжения. Если я не явлюсь в бухгалтерию прямо сейчас, Тамара Степановна отдаст мои подотчетные средства лаборатории низких температур. А они, между прочим, просто тратят жидкий азот на то, чтобы наперегонки замораживать сосиски!

Он предпринял последнюю отчаянную попытку штурма платяного шкафа, но Аглая преградила ему путь, скрестив руки на груди.

— Ладно, катись в свою цитадель маразма, — вздохнула она, вытаскивая из кармана его куртки ключи и вкладывая их Кеше в ладонь. — Но синий галстук я тебе не отдам. Надень серый. В нем ты хотя бы похож на младшего научного сотрудника, а не на свидетеля Иеговы, у которого отобрали брошюры. И ради всего святого, Иннокентий, ничего там не подписывай, не читая.

— Я ученый, Аглая! Я умею читать документы, — гордо заявил Кеша, натягивая ботинки.

— Вот именно этого я и боюсь, — проворчала она ему вслед. — Ты читаешь то, что там написано, вместо того, чтобы смотреть, где тебя хотят надуть.

Кеша пулей вылетел из квартиры, на ходу поправляя воротник серого галстука. В его кармане лежал незаполненный обходной лист, в голове роились формулы фазовых переходов, а впереди, на третьем этаже НИИ «СверхЗаказ», уже закипал в граненом стакане вечный, как сама бюрократия, чай «Гита».

Здание НИИ «СверхЗаказ» встретило Иннокентия монументальным духом развитого социализма, который намертво въелся в дубовые панели стен и серо-зеленый линолеум. Контраст с квартирой, где еще час назад пахло аглаиным селективным парфюмом, свежемолотой арабикой и дорогой итальянской кожей, был оглушающим. Здесь, на третьем этаже, безраздельно властвовал суровый триумвират запахов: слежавшаяся бумага пятилеток, едкий корвалол и намертво заваренный в граненом стакане чай «Гита».

Кабинет № 304, гордо именовавшийся бухгалтерией, представлял собой портал в иное измерение. За баррикадой из папок-регистраторов, на которых вручную было выведено «Расход», восседала главбух Тамара Степановна. На Кешу она посмотрела так, словно он лично пробрался к ней на дачу и выкопал всю элитную рассаду помидоров.

— А, явился, роторовед, — ледяным тоном произнесла она, даже не отрывая взгляда от калькулятора Citizen размером с небольшую микроволновку. — За деньгами пришел? Государственный карман бездонный, по-твоему?

— Элеонора Витальевна сказала, что приказ подписан… — робко пискнул Кеша, стараясь не делать резких движений.

— Подписан-то подписан, — Тамара Степановна с хрустом отсчитала из сейфа несколько купюр и с брезгливостью фокусника, вытаскивающего из шляпы дохлого кролика, швырнула их на стол. — Вот твои суточные. По триста рублей в день. Ни в чем себе не отказывай, Иннокентий. Кути.

Кеша опустил взгляд на сиротливую кучку бумажек. Мысленный калькулятор в его голове мгновенно произвел расчет траектории выживания в Энске. Тридцать копеек в секунду. На эти деньги в местном гастрономе можно было приобрести ровно три порции моментального пюре в пластиковых стаканчиках, половину батона «Подмосковный» и, если очень повезет, три коробка спичек для розжига костра в чистом поле.

— А… а билеты? — сглотнув слюну, спросил Кеша.

— С билетами система выдала оптимальный логистический маршрут согласно обновленному регламенту экономии, — Тамара Степановна победоносно шлепнула по столу распечатку. — Поезд № 642. Вагон номер тринадцать. Плацкарт. Место пятьдесят второе. Верхнее, боковое, у туалета. Без кондиционера. Двадцать семь часов в пути — и ты на месте. Других лимитов система не пропустила. Радуйся, что не пешком. Оформляй обходной и шагом марш в Первый отдел.

Майор Сидорчук, чье лицо цветом и текстурой напоминало служебную инструкцию по хранению ветоши, бережно, одними кончиками пальцев, извлек из сейфа хрустящий пакет на зип-локе. Внутри пакета плотной стопкой покоились пятнадцать бланков. Бумага была тяжелой, фольгированной, а на просвет зловеще отливала водяными шестеренками и строгим профилем академика Курчатова.

— Слушай меня внимательно, Иннокентий, — зловещим шепотом произнес майор, придвигая пакет к Кеше так медленно, словно это была капсула с нестабильным изотопом. — Вот тебе пятнадцать бланков строгой отчетности. Инструкция железная: не мять, не мочить, беречь от прямых солнечных лучей. И самое главное — категорически запрещено показывать лицам без допуска. Включая стюардесс и проводников. Понял? Они все могут быть завербованы иностранными разведками для срыва сопряжения фазовых роторов.

Кеша послушно кивнул, поправил очки и с благоговением принял пакет. Бумага слегка покалывала пальцы статическим электричеством. Будучи человеком с исключительно математическим складом ума, Кеша моментально попытался выстроить логическую цепочку.

— Товарищ майор, — робко начал он, разглядывая переливающийся профиль академика. — А разрешите уточнить для понимания физики процесса... Какова конкретная функциональная задача этих бланков при сопряжении? Ну, то есть, какая именно государственная тайна в них зашифрована? Здесь какая-то особая сетка химических элементов в фольге? Или невидимые формулы? Зачем они вообще мне выдаются?
Майор Сидорчук мгновенно изменился в лице. Его брови сошлись у переносицы с таким звуком, будто захлопнулись створки бронированного сейфа. Он резко грохнул ладонью по столу, отчего карандашница в форме снаряда испуганно звякнула.

— Иннокентий! — рявкнул майор, наливаясь суровой ведомственной яростью. — Ты мне эти свои диссидентские штучки брось! «Зачем», «почему»... Физик находится в количестве «один штук», а вопросов задает на целый научно-исследовательский институт! Положено — значит положено!
— Но... — пискнул Кеша.

— Никаких «но»! — отрезал Сидорчук, тяжело дыша. — Форма номер четыре, приложение дробь девять от 1974 года. Там черным по белому написано: «При направлении сотрудника на сопряжение роторов в регионы повышенной туманности выдать пятнадцать фольгированных листов с Курчатовым». Всё! Вопросы есть?

— А... а почему именно пятнадцать? — не унимался Кеша. — И почему они фольгированные, если мы данные на компьютерах считаем?

Майор Сидорчук на секунду замер. В его глазах промелькнула глубокая, экзистенциальная растерянность человека, который сам тридцать лет охраняет этот пакет и понятия не имеет, что в нем лежит. Было совершенно очевидно, что никто в Министерстве — включая министра, создателей формы №4 и самого покойного академика Курчатова — уже тридцать лет как не помнит, на кой черт сдались эти пятнадцать блестящих бумажек. Но признать это — значило разрушить основы государственности.

— Значит так, ученый, — тихо и очень зловеще произнес майор, придвигаясь к самому лицу Кеши. — Секретность этих бланков настолько высока, что даже глубина их секретности засекречена от тех, кто их охраняет. Понял? Информация о том, зачем они нужны, уничтожена ради безопасности самой информации. Твоя задача — довезти их до Энска в хрустящем состоянии, предъявить при запуске роторов и привезти обратно. Если на них упадет хоть одна капля энского дождя или, не дай бог, местный завхоз завернет в них соленую воблу — ты у меня поедешь сопрягать фазы в такие широты, где вместо роторов пилят сосны. Инструктаж окончен. Выполняйте.

С величайшей осторожностью, едва дыша, Кеша упаковал пятнадцать драгоценных листов в плотный, хрустящий полиэтиленовый пакет на зип-локе. Защелкнув герметичную полосу, он бережно прижал этот артефакт к сердцу. Ампула с опаснейшим штаммом вируса в руках сумасшедшего ученого не удостоилась бы и половины той заботы, с которой Кеша теперь нес пакет по коридорам НИИ.

Он вышел на свежий воздух, затравленно озираясь по сторонам. Где-то там, в мире нормальных людей, его ждала Аглая, которая еще не подозревала, что ее сожитель теперь официально стал хранителем Хрустящей Государственной Тайны.

Когда входная дверь квартиры скрипнула, Аглая даже не обернулась. По характеру шагов — тяжелому, шаркающему притоптыванию человека, на которого только что обрушилась вся тяжесть государственной машины, — она поняла: Иннокентий вернулся.

Кеша переступил порог, напоминая сапера на минном поле. В вытянутых вперед руках, как священный Грааль или радиоактивный изотоп, он бережно нес хрустящий полиэтиленовый пакет на зип-локе. Внутри пакета тускло поблескивали пятнадцать фольгированных листов с водяными знаками. Глаза Кеши выражали тихую, глубокую контузию.

— Не подходи, — глухо предупредил он, аккуратно боком просачиваясь мимо Аглаи. — Здесь гриф. Здесь Курчатов на просвет. Если на них упадет хоть одна капля твоего мицеллярного тоника, меня сошлют в филиал под Воркутой без права переписки.
Не дожидаясь ответа, Иннокентий бросился к шкафу. На свет божий были извлечены: видавший виды чемодан эпохи ранней перестройки, три пары толстых шерстяных носков домашней вязки и три пачки ржаных сухарей.

— Иннокентий, ради всего святого, прекрати этот перформанс, — Аглая, наконец, оторвалась от ноутбука и подошла к нему. — Зачем тебе носки в мае? И что это за стратегический запас на случай ядерной зимы?

— В тринадцатом плацкартном вагоне у туалета всегда дует, Аглая! Это физика, помноженная на износ подвижного состава, — лихорадочно рапортовал Кеша, пытаясь запихать сухари между сменными трусами. — Кондиционера нет. Из окон сифонит. Путь займет двадцать семь часов. Кормить в пути, судя по бюджету, не обещали. Сухари — это углеводы. Они спасут меня от гипогликемии, когда я буду пересекать Самарскую область.

Аглая молча протянула руку и решительно вырвала из его цепких пальцев мятый листок командировочного удостоверения и сиротливую стопку купюр. Несколько секунд она изучала документы, и с каждым мгновением её безупречно накрашенные губы сжимались в всё более тонкую линию. Наконец, она подняла глаза на Кешу.

— Иннокентий, — ледяным, звенящим шепотом произнесла она. — Если твой НИИ думает, что суточные в тридцатьдесят рублей — это норма, то они застряли в эпохе, когда доллар был по шесть копеек, а мамонты еще несильно воняли.

— Триста, — робко поправил Кеша. — Триста рублей, Аглая. Тамара Степановна сказала, что если брать комплексный обед без компота и первое наполовину разбавлять кипятком из титана, то...

— Замолчи, — прервала его Аглая, и в её глазах загорелся опасный огонь деятельной женщины, готовой к штурму административных барьеров.

В её голове мгновенно выстроился четкий аналитический прогноз. Если отпустить Иннокентия в этот вояж одного, случится катастрофа. Вариант «А»: он потеряет свои драгоценные бланки с Курчатовым в первые три часа, потому что засмотрится на устройство тормозной системы вагона. Вариант «Б»: он реально умрет от истощения, питаясь исключительно ржаной корочкой и святым духом науки. Вариант «В»: ради экономии бюджетных средств НИИ он откажется от гостиницы и добровольно согласится жить на вокзале Энска, устроившись на ночлег под табло расписания.

— Так, — Аглая решительно захлопнула чемодан, едва не прищемив хвост шерстяному носку. — Эксперимент отменяется. Один ты туда не поедешь. Ты же там в текстурах этой страны застрянешь без меня, как недоработанный персонаж в компьютерной игре.
Она стремительно подошла к столу и снайперским ударом пальца открыла крышку ноутбука. Пальцы Аглаи затрещали по клавиатуре со скоростью пулемета.

— Что ты делаешь? — испуганно пролепетал Кеша, прижимая зип-лок к груди. — У меня регламент! У меня пятьдесят второе боковое место!

— Твоё пятьдесят второе место пусть займет призрак коммунизма, — отчеканила Аглая. — Запоминай расклад, ученый. Завтра в 08:40 мы вылетаем самолетом. Авиакомпания нормальная. Билеты куплю нам я. За свой счет, Иннокентий, так что твоя Тамара Степановна может спать спокойно, государственная казна не опустеет ни на рубль.

— Самолет? — Кеша сглотнул. — Но как же отчетность? Бухгалтерия не примет авиабилет!

— Бухгалтерия примет всё, что я ей скормлю, когда мы вернемся, — Аглая сделала еще один финальный клик. — И да, я забронирую нам бизнес-зал в аэропорту. Мы зайдем туда завтра утром, Иннокентий, и ты будешь пить нормальный эспрессо, чтобы навсегда смыть с себя этот липкий, первородный позор плацкартного вагона. А теперь иди и переложи свои бланки туда, где они не будут шуршать, как выводок мышей. Мы летим сопрягать твои роторы красиво.

К полуночи квартира наконец погрузилась в темноту, но для Иннокентия время остановилось. Чемоданы стояли у двери, как два заряженных орудия, готовых выстрелить ими в неизвестность Энска. Аглая мирно спала, уткнувшись носом в шелковую подушку и тихо вздыхая во сне — вероятно, ей снились котировки акций или идеальный порядок в документах.

Кеша лежал на спине, уставившись в потолок, и в такт его пульсу в голове набатом стучали слова майора Семена Андреевича: «Беречь от взгляда лиц без допуска… Они могут быть завербованы…»

Внутренний голос Кеши, подогретый тремя чашками вечернего чая и экзистенциальным ужасом перед Первым отделом, рисовал страшные картины. Вот стюардесса с неестественно безупречной улыбкой протягивает ему стакан томатного сока, а сама вторым взглядом сканирует его внутренний карман пиджака. Вот таксист в Энске, подозрительно похожий на кадрового офицера ЦРУ, ненавязчиво спрашивает: «Ну что, командировочные, бланки-то с шестеренками с собой?»

Иннокентий осторожно, стараясь не скрипеть суставами, сполз с кровати. Пакет на зип-локе лежал на прикроватной тумбочке, зловеще поблескивая фольгой в лунном свете.

«Так оставлять нельзя», — подумал Кеша.

Он аккуратно подсунул хрустящий пакет под свою подушку. Лег. Через тридцать секунд выяснилось, что фольгированная бумага строгой отчетности обладает уникальными акустическими свойствами. При каждом микродвижении головы Кеши пакет издавал звук, средний между треском сухих веток под ногами партизана и шуршанием огромного доисторического таракана.

«Шпионы услышат направленным микрофоном еще на подлете к терминалу», — запаниковал Иннокентий.

Он снова поднялся, на цыпочках прокрался в коридор и подошел к маленькому сейфу, который Аглая установила для хранения украшений и важных договоров. Кеша бережно втиснул пакет между бархатными коробочками, прикрыл дверцу и набрал код. Сейф тихо пискнул и заблокировался.

Иннокентий облегченно выдохнул, сделал шаг назад и тут же замер, пораженный громом внезапного осознания: он только что забыл код. Точнее, его мозг, перегруженный формулами сопряжения роторов, стер четыре цифры, заменив их на значение постоянной Планка.

Холодный пот прошиб ученого от макушки до пяток. Взломать сейф Аглаи означало мгновенную и неминуемую смерть еще до вылета. После пяти минут отчаянного ментального штурма Кеша вспомнил, что код — это дата рождения её любимой собаки, подобрал комбинацию, со свистом выдохнул и извлек многострадальный зип-лок обратно.

Часы на стене показывали полвторого ночи. Паранойя вышла на пик.

Кеша вернулся в спальню, затравленно посмотрел на спящую Аглаю, а затем перевел взгляд на её огромный, безупречный дизайнерский чемодан из непотопляемого поликарбоната. На нем висел кодовый замок, а внутри царил такой уровень организации пространства, перед которым пасовала даже швейцарская банковская система. Косметички, чехлы для обуви, идеальные стопки одежды. Это была суверенная территория Аглаи. Территория, куда не осмелился бы заглянуть ни один шпион мира, включая главу Моссада, просто потому, что Аглая уничтожила бы его одним взглядом.

«Гениально, — подумал Кеша. — Лучший тайник — это чужая безупречность».
Он аккуратно приоткрыл молнию её чемодана и попытался пропихнуть пакет между шелковым ромпером и набором дорожных флаконов. Фольга снова предательски и очень громко хрустнула.

— Иннокентий… — раздался из темноты низкий, леденящий душу голос Аглаи. Она даже не повернулась, но Кеша спиной почувствовал, как в комнате упала температура. — Если ты сейчас же не прекратишь шуршать своей государственной тайной, сопряжение фазовых роторов произойдет непосредственно у тебя в голове. Без анестезии и чертежей. Я сделаю это твоим же тостером. Спи.

Кеша мгновенно замер в позе суслика, прижимающего лапки к груди. Намертво зафиксировав пакет между дизайнерскими вещами, он медленно, не дыша, застегнул молнию чемодана. Затем на цыпочках вернулся на свою половину кровати, лег строго по струнке и уставился в темноту, боясь даже моргнуть, чтобы не издать лишнего звука.

На часах было ровно 02:00. До будильника оставалось три часа. Впереди их ждал Энск, но первый раунд битвы с абсурдом Иннокентий, как ему казалось, выиграл: бланки были в надежном месте.

День 2. Вторник. Турбулентность и ведомственная гостиница

В половине седьмого утра транзитный аэропорт Самары встретил москвичей суровым гулом региональной авиации. Их прямой рейс из Шереметьево благополучно приземлился здесь час назад, но впереди маячил главный логистический кошмар — стыковка с ведомственным спецбортом до Энска. — Нам туда, — Аглая уверенно повернула налево, увлекая Кешу за собой к неприметной пластиковой двери в самом конце терминала, над которой красовалась фанерная табличка: «Зал официальных делегаций и спецтранзита ПромМонтажа».
Внутри Кеша пережил культурно-эстетический шок. Вместо привычного привокзального натюрморта, состоящего из сизого дыма, липких столов и тетрапаков с соком, его встретили бесшумные ковры, приглушенный джаз и, самое главное — длинный, ломящийся от изобилия шведский стол.
— Аглая, — Кеша испуганно схватил её за локоть и зашептал на ухо: — Мы не туда зашли. Это для топ-менеджеров нефтегазового сектора. У меня суточных триста рублей, нас арестуют прямо у стойки с десертами.
— Иннокентий, расслабь сфинктер науки, — меланхолично отозвалась Аглая, элегантно опускаясь в глубокое кожаное кресло. — Всё включено в стоимость моего билета. Иди вон, возьми себе кофе. Нормального, из кофемашины, а не той коричневой жижи, которую твоя Элеонора Витальевна варит в алюминиевом чайнике.
Кеша на негнущихся ногах подошел к фуршетной линии. Разум ученого отказывался принимать концепцию «бесплатной еды». Когда он понял, что за румяные, сочащиеся маслом круассаны действительно не нужно прикладывать карту, в нем проснулся первобытный инстинкт командировочного, закаленного дефицитом и планами пятилеток. Затравленно оглядевшись, Кеша вытащил из кармана пиджака плотную бумажную салфетку и принялся виртуозно, с точностью хирурга, упаковывать в нее три самых крупных круассана.
— Для оптимизации расходов… — бормотал он себе под нос. — Три круассана в Энске — это сэкономленные девятьсот рублей из личного бюджета...
Хлесткий, но аккуратный удар Аглаи по рукам прервал этот акт экономической контрабанды. Салфетка выпала, круассаны покатились по столу.
— Иннокентий, прекрати позорить меня и мировую физику, — прошипела Аглая, материализовавшись за его спиной. — Если ты сейчас же не спрячешь свой хватательный рефлекс, я заставлю тебя съесть эту салфетку. Ешь здесь, ртом, сколько влезет. В запас не брать. Мы не в блокаде.
— Ты не понимаешь рыночной конъюнктуры Энска! — оскорбленно прошептал Кеша, но покорно потянулся за чашкой эспрессо.
Настоящий приступ паранойи настиг Иннокентия тридцать минут спустя на зоне предполетного досмотра. Когда его серый пиджак, внутри которого (как он думал) невидимыми лучами светились пятнадцать бланков строгой отчетности, поехал по ленте интроскопа, Кеша замер. Рамка металлоискателя, отреагировав на его массивную советскую пряжку ремня, издала пронзительный писк.
— Мужчина, вернитесь, снимите ремень, — устало произнесла сотрудница безопасности.
Кеша побелел. Ему мгновенно вспомнился Семен Андреевич из Первого отдела. «Они могут быть завербованы…» В воображении Кеши сотрудница аэропорта тут же превратилась в суперагента МИ-6 под кодовым именем «Леди Магнит», чья единственная цель — задержать его, пока напарник вскрывает чемодан Аглаи, чтобы выкрасть бланки с водяными знаками академика Курчатова.
— Это провокация! — громко заявил Кеша, прижимая руки к поясу, будто защищал последнюю цитадель государственности. — Ремень выполнен из немагнитного сплава латуни по ГОСТу 1974 года! Вы не имеете права подвергать меня избыточному электромагнитному излучению с целью дезориентации! Аглая, держи чемодан! Они целят в Курчатова!
Очередь за спиной Кеши уважительно притихла. Аглая медленно закрыла глаза ладонью, мысленно просчитывая стоимость услуг хорошего адвоката по делам о принудительной госпитализации.
— Девушка, извините, у него просто аэрофобия в стадии маниакального психоза, — Аглая решительно шагнула вперед, мертвой хваткой взяла Кешу за шиворот и буквально протащила его сквозь рамку, попутно расстегивая его злосчастный ремень одной рукой. — Снимай штаны, Ньютон недоделанный, пока нас в КПЗ не оформили.
Через десять минут, кое-как вернув себе человеческий облик и ремень, Кеша уже сидел на узком алюминиевом откидном сиденье внутри легендарного Ан-2, намертво пристегнувшись брезентовым ремнем безопасности. Аглая, брезгливо постелив на сомнительную обшивку свой шарф, с наслаждением открыла свежий глянец, игнорируя тот факт, что пилот Серега только что молча забросил в хвост самолета три мешка с почтой и канистру карбюраторного масла. Кеша от предложенного Серегой термоса с чаем отказался, мотивируя это тем, что лишняя жидкость увеличивает массу тела при экстренной эвакуации. Вместо этого он углубился в изучение трафаретной надписи на борту «При аварии рубить здесь» с помощью логарифмической линейки.
— Аглая, посмотри на этот бред, — через пятнадцать минут полета нарушил молчание Кеша, тыча пальцем в картинку, где улыбающийся человечек спокойно съезжает по надувному трапу в бушующий океан. — Графическое изображение вектора ускорения свободного падения полностью игнорирует сопротивление воздуха! При угле наклона трапа в сорок пять градусов этот пассажир на третьей секунде разовьет скорость, достаточную для компрессионного перелома позвоночника! Это не инструкция, это путеводитель на тот свет!
— Иннокентий, читай молча, — не поворачивая головы, попросила Аглая. — Или закрой глаза и представь, что ты — фазовый ротор. Безмолвный и неподвижный.
Но покой длился недолго. На полпути к Энску, где-то над бескрайними самарскими степями, ведомственный «кукурузник» ощутимо тряхнуло. Пилот Серега просто обернулся в кабине и зычно крикнул сквозь рев мотора: «Держись, столичные, сейчас в термик войдем, поболтает малек!». Ан-2, сделанный из перкаля и энской надежности, ухнул вниз на добрых пять метров, жалобно затрещав всеми своими расчалками. Аглая даже не шелохнулась, лишь сильнее вцепилась тонкими пальцами в свой журнал. Кеша же мгновенно впился в алюминиевые трубчатые каркасы соседа с такой силой, что его костяшки пальцев приобрели цвет больничного кафеля. Глаза его расширились, а губы начали судорожно шевелиться.
— О великий закон Бернулли… — зашептал Кеша вслух, зажмурившись. — Да пребывает давление в потоке обратно пропорциональным скорости его движения… Сохрани ламинарность нашего течения, упаси от завихрений и пограничных слоев Рэлея… Да выдержит лонжерон крыла нагрузку в два с половиной Жэ… Кинетическая энергия, перейди в потенциальную, аминь…
— Иннокентий, — Аглая повернулась к нему, с искренним восхищением созерцая этот приступ научной религиозности. — Ты сейчас молишься физическим формулам?
— Я аппелирую к фундаментальным константам Вселенной! — не открывая глаз, прокричал Кеша, когда самолет снова качнуло. — Если Бернулли нас подведет, нас не спасет даже Курчатов на твоих бланках! Аглая, если мы упадем, скажи Тамаре Степановне, что триста рублей суточных — это была... была статистическая погрешность!
Аглая вздохнула, сделала глоток шампанского и похлопала Кешу по побелевшей руке. Впереди был Энск, и она начинала подозревать, что турбулентность в воздухе — это были еще цветочки по сравнению с тем хаосом, который ждал их на земле.
Энск встретил столичных гостей плотным, осязаемым воздухом, в котором отчетливо читались нотки мазута, цветущей черемухи и легкой безысходности. Ведомственный аэродром «Энск-Заводской» встретил столичных гостей грунтовой полосой, плотным запахом мазута и легкой безысходности. Роль аэровокзала здесь выполнял приземистый деревянный барак, на крыше которого красовалась покосившаяся фанерная вывеска. В результате многолетней борьбы с силами природы она теперь гласила просто: «АЭРО... ОР...». Остальные буквы, судя по всему, ушли на ремонт забора тринадцатого цеха.
Иннокентий, бережно прижимая к груди свой рюкзак (в котором, слава богу, больше не шуршали бланки, надежно запертые в чемодане Аглаи), сошел по трапу и полной грудью вдохнул этот коктейль.
— Ламинарный поток! — восторженно провозгласил он. — Аглая, ты чувствуешь? Здесь плотность воздуха на три процента выше, чем в Москве! Идеальные условия для работы роторов!
Аглая, стоявшая рядом на раздолбанном асфальте перрона, чувства юмора Вселенной не оценила. Ветер безжалостно трепал её идеальную укладку, а белоснежные подошвы футуристических кроссовок мгновенно покрылись аутентичной энской пылью. Она молча достала айфон, решительно открыла приложение такси и замерла. Вкладка «Бизнес» отсутствовала как класс. Раздел «Комфорт плюс» светился серым и при попытке нажатия выдавал меланхоличную системную плашку: «В вашем регионе данный тариф появится примерно никогда. Попробуйте стать скромнее или вызовите "Эконом"».
— Восхитительный цифровой детокс, — процедила Аглая сквозь зубы, нажимая на единственную доступную кнопку. — Иннокентий, если к нам приедет то, о чем я думаю, ты поедешь на крыше вместе со своими роторами.
Через семь минут к зоне прилета, яростно скрипя тормозными колодками, подкатила каноничная «Лада Жигули» одиннадцатой модели. Машина имела загадочный цвет «мурена», переживший три кузовных ремонта в условиях гаражного кооператива, и была настолько занижена, будто в её багажнике перевозили уран. Из открытого окна доносился хриплый голос Михаила Круга, а на зеркале заднего вида, совершая сложные затухающие колебания, покачивались массивные деревянные четки размером с грецкий орех.
Водитель, мужчина неопределенного возраста в кепке-восьмиклинке и олимпийке «Bosco», лихо выскочил наружу.
— Куда едем, командировочные? — бодро спросил он, окинув Аглаю оценивающим взглядом, задерживаясь на её чемодане из поликарбоната. — О, чемоданчик заморский. В багажник не лезет, там у меня это... запаска и пару мешков «синеглазки» от тещи. Давай его в салон, на колени бросите!
Контраст между мирами достиг своего апогея, когда Аглая попыталась сесть на заднее сиденье. Её дизайнерский дорожный костюм цвета «пыльная роза» вошел в прямое противоречие с интерьером автомобиля. Задний диван был заботливо накрыт старым ковром с изображением оленей, у одного из которых не хватало глаза из-за прожженной сигаретой дыры. Правая нога Аглаи уперлась в торчащую из пола неопознанную железную трубу, а левая — в пластиковое ведро с надписью «Шпатлевка».
— Мужчина, — ледяным тоном произнесла Аглая, пытаясь сложить свои длинные ноги в позу эмбриона так, чтобы не коснуться подозрительного масляного пятна на двери. — Скажите, а концепция эргономики пространства в этом транспортном средстве в принципе рассматривалась?
— А как же! — искренне удивился таксист, врубая первую передачу с таким звуком, будто раскалывал грецкий орех топором. — Вон, глянь, «елочка» висит свежая! «Новая машина» пахнет!
Кеша, сидевший на переднем пассажирском сиденье (которое прикрутили к кузову, кажется, строительными саморезами), зажмурился от удовольствия. Салон Жигулей пах ядреной смесью чистого девяносто второго бензина, советского автола и той самой картонной «Елочки» с ароматом «Лесная свежесть», которая по факту пахла стиральным порошком «Лотос». Этот запах мгновенно перенес его в 1996 год, когда папа вез его на дачу со сломанным культиватором.
— Это потрясающе! — Кеша с нежностью погладил потрескавшуюся пластиковую панель. — Никакой лишней электроники! Прямая механическая связь между водителем и дорожным полотном! Аглая, ты понимаешь, что карбюраторная система подачи топлива — это вершина прикладной термодинамики? Здесь нет этих ваших катализаторов, дуgroups... дуgroupирующих динамику! Чистая энергия сгорания углеводородов!
— Иннокентий, закрой рот, — раздался с заднего сиденья приглушенный голос Аглаи, которая в этот момент пыталась увернуться от летящих ей в лицо деревянных четок при очередном резком повороте. — Чистая энергия твоих углеводородов сейчас окончательно уничтожит мои нервные клетки. Мужчина, помедленнее на поворотах! У меня в чемодане государственная тайна, если она детонирует от вашей подвески, нас всех накроет!
— Не боись, красавица! — таксист весело подмигнул Кеше. — Машина зверь, подвеска перебранная, до «Зари НИИ» долетим с ветерком! Там у вас, кстати, асфальт в прошлом году клали. Половину даже довезли!
Машина с ревом и подпрыгиванием на каждой выбоине понеслась по улицам Энска, унося Кешу в мир его счастливого технического детства, а Аглаю — в пучину экзистенциального шока, где ведомственная гостиница уже готовила им свой главный бюрократический сюрприз.
Ведомственная гостиница «Заря НИИ» являла собой триумф сурового архитектурного минимализма. Это был безупречный, серый куб из силикатного кирпича, который, казалось, не построили, а вырубили в скале топором прямо посреди унылого энского пустыря. Изнутри здание пахло так, как пахнут все оплоты бюджетного гостеприимства: концентрированной белизной, влажными полотенцами, которые никогда не высохнут, и необъяснимым ароматом тушеной капусты, струящимся из подвала с 1984 года.
За стойкой ресепшена, огороженной толстым стеклом с маленьким круглым окошком на уровне пупка, восседала Клавдия Петровна. Это была женщина-монолит. На её голове возвышался канонический, монументальный начес, выкрашенный в глубокий, драматический цвет «спелая баклажанофилия». На Клавдии Петровне был синий сатиновый халат поверх теплой кофты, а взгляд её выражал глубокое, выстраданное годами презрение ко всем, кто посмел нарушить её покой фактом своего существования.
Иннокентий, робко подойдя к окошку, протянул паспорт и мятый листок.
— Здравствуйте... Я Иннокентий из Москвы. На сопряжение роторов. Вот моё командировочное удостоверение.
Клавдия Петровна медленно, с достоинством пожилой львицы, надела очки в роговой оправе, взяла бумагу двумя пальцами и начала читать её вслух, шевеля губами. Процесс шел гладко, пока её взгляд, скользнув мимо Кеши, не уперся в Аглаю.
Аглая в этот момент изящно опиралась на ручку своего поликарбонатного чемодана, лениво рассматривая отклеивающийся в углу линолеум, и выглядела как супермодель, случайно депортированная на другую планету.
В глазах Клавдии Петровны мгновенно вспыхнул опасный огонь когнитивного диссонанса. Она перевела взгляд с Аглаи на командировочный лист, затем обратно, и так три раза. Мощный начес цвета баклажана угрожающе качнулся.
— Это еще что за явление? — грозно спросила она, тыча пальцем с перламутровым лаком в сторону Аглаи.
— Это Аглая, — вежливо пояснил Кеша. — Она со мной.
— В смысле «со мной»? — Клавдия Петровна выпрямилась, отчего её синий халат зловеще захрустел. — Молодой человек, вы мне тут бросьте эти столичные штучки! Вдвоем нельзя! У вас в направлении от НИИ четко написано: прислать сотрудника в количестве «один штук». В ко-ли-че-стве один! Про женщин тут ни слова! И вообще, вы не расписаны, у нас тут ведомственный объект, а не дом терпимости! Посторонним на территории находиться категорически запрещено после двадцати одного ноль-ноль!
Аглая, у которой от слова «штук» и упоминания сомнительных заведений брови взлетели к самой челке, шагнула вперед. Она привычно включила режим «столичный топ-менеджер, готовый уничтожить карьеру любого мелкого чиновника», достала золотую карту и приготовилась разнести этот силикатный куб до основания.
— Послушайте, Клавдия... как вас там, — ледяным тоном начала Аглая, постукивая ногтем по стеклу. — Я плачу за люкс. Прямо сейчас. Наличными, безналичным расчетом, золотыми слитками — мне все равно. Оформляйте второе место, выдавайте ключи, и давайте закончим этот цирк. Моё время стоит дороже, чем вся ваша...
Она не успела договорить. Клавдия Петровна посмотрела на золотую карточку как на грязную листовку, набрала в легкие побольше воздуха с запахом хлорки и приготовилась издать такой бюрократический ультразвук, после которого их вышвырнули бы на улицу вместе с чемоданами без права апелляции. Аглая с удивлением обнаружила, что её магия больших денег и жесткого менеджмента здесь наткнулась на железобетонную стену абсолютного, бескорыстного пофигизма. Натиск и агрессия тут вызывали лишь глухую, монолитную ярость.
Поняв, что ситуация пахнет ночевкой на вокзале, Кеша панически замахал руками и буквально отодвинул Аглаю плечом от окошка.
— Аглая, молчи! Пожалуйста! — взмолился он, а затем повернулся к Клавдии Петровне, мгновенно переходя на единственный язык, который мог спасти их в этой цитадели инструкций, — на сухой, монотонный язык советских ГОСТов и ведомственных регламентов.
Кеша глубоко вздохнул, мысленно перекрестился портретом академика Капицы и втиснулся лицом в круглое окошко ресепшена. Аглая, всё ещё сжимавшая в руке бесполезную в этих широтах карту Gold, с искренним ужасом и любопытством приготовилась созерцать гибель своего мужчины под обломками баклажанового начеса.
— Клавдия Петровна! — проникновенно, с легкой трагической хрипотцой начал Кеша. — Вы абсолютно правы. С точки зрения циркуляра Миннауки от восемьдесят шестого года, гражданин в количестве «один штук» — это я. Но обратите внимание на пункт четыре технического задания!
С этими словами Кеша с ловкостью фокусника выдернул из кармана сложенную вчетверо спецификацию к фазовым роторам, испещренную печатями, и прижал её к стеклу.
— Сопряжение фазовых роторов — процесс высокочастотный и нестабильный. Согласно ГОСТу, приборы такого класса требуют непрерывного демпфирования. Аглая… то есть, данный объект, — Кеша выразительно ткнул пальцем в сторону застывшей Аглаи, — является моим неотделимым сопутствующим оборудованием! Это биологический амортизатор высокоточных колебаний, необходимый для гашения паразитных вибраций в цеху! Без неё у меня вся фаза поплывет, Клавдия Петровна! Роторы пойдут вразнос, пострадает госприемка! Вы понимаете, что это срыв оборонного заказа?
Клавдия Петровна замерла. Её мощная грудь под синим сатином вздымалась, как тектоническая плита, но в глазах зажглись первые признаки системного сбоя. Логика Кеши была безупречна: он не просил заселить женщину. Он требовал разместить спецтехнику. А против спецтехники у Клавдии Петровны инструкций не было.
— Оборудование, говоришь? — подозрительно прищурилась она, разглядывая аглаины кроссовки. — А чего оно в белых штанах и духами на весь вестибюль воняет? Кабеля где? Где заземление?
— Модифицированная столичная модель! — без запинки соврал Кеша, чувствуя, как по спине катится холодный пот. — Встроенный контур заземления через подошву из вспененного полиуретана. Полностью автономный блок управления. Не требует подключения к сети, питается… исключительно сложными углеводами.
Аглая издала тихий горловой звук, средний между кашлем и рычанием раненой пантеры, но благоразумно промолчала, решив, что убьет Кешу позже, в условиях конфиденциальности.
Клавдия Петровна тяжело вздохнула, выдвинула ящик стола и извлекла оттуда доисторический черный дисковый телефон. Слюнявя палец, она набрала двухзначный номер.
— Михалыч? Привет. Тут из Москвы приехали роторы сопрягать. Ага, один штук по накладной. Но с ним приблуда. Говорит, сопутствующее оборудование для гашения... этих, как их... вибраций. Выглядит как девка из телевизора, только злая. В какую ведомость её пихать?.. Какая амортизация, Михалыч, у меня люкс простаивает! Ладно, пиши под мою ответственность.
Она с грохотом опустила трубку и вытащила огромную амбарную книгу в дерматиновом переплете, на которой синей ручкой было выведено: «Учет проживающих и материальных ценностей».
— Ладно, ученый, оформлю твою запчасть, — проворчала Клавдия Петровна, скрипя перьевой ручкой по пожелтевшей бумаге. — Но учти, если твое «оборудование» ночью начнет вибрировать и разбудит командированных из ВНИИ ПромМонтаж в соседнем номере — выселю обоих на мороз. Записываю: «Научный груз в мягкой упаковке. Инвентарный номер отсутствует. Габариты — нестандартные». С тебя, парень, доплата за хранение груза — полторы тысячи в кассу. Наличными. Без чека, система зависла.
Аглая молча, одними кончиками пальцев, отсчитала три пятисотенные купюры и подтолкнула их в окошко. Клавдия Петровна ловко слизнула деньги со стойки и с каноническим стуком выставила на деревянную поверхность огромный, весом в полкилограмма, брелок. Он представлял собой выточенное из цельного куска дуба яйцо, на котором выжигателем было криво выведено: «312».
— Третий этаж, направо. Белье на кроватях, полотенца не воровать, мы их по номерам считаем. Кипяток в титане в конце коридора. И чтоб твой груз, — она строго посмотрела на Аглаю, — после девяти вечера по коридорам не шастал и инженеров с толку не сбивал. Идите.
Аглая аккуратно, двумя пальцами, как дохлую мышь, подняла дубовый брелок и опустила его в свою сумочку Chanel, где он мгновенно занял всё свободное пространство, потеснив помаду Tom Ford.
— Иннокентий, — тихо, но отчетливо произнес «научный груз в мягкой упаковке», поворачиваясь к Кеше. — Если в номере 312 не окажется горячей воды, я лично сопрягу твои фазовые роторы с твоим же контуром заземления. Пошли, изобретатель.

Дверь номера № 312 поддалась только после того, как Кеша навалился на нее всем своим весом, а Аглая провернула в замочной скважине дубовое яйцо-брелок, верой и правдой служившее гостиничным ключом.
Перед ними предстал номер категории «Люкс-Ветеран». Понятие «люкс» здесь трактовалось весьма специфически и, судя по всему, заключалось в наличии индивидуального трехногого умывальника в углу и трехслойных бумажных обоев в блеклый, пораженный экзистенциальной тоской сиреневый цветочек. На тумбочке, покрытой аутентичной вязаной салфеткой, дремал пузатый кинескопный телевизор «Рекорд», чей полированный деревянный корпус помнил еще трансляцию похорон Брежнева. Но главный сюрприз архитектурной мысли ВНИИ ПромМонтаж ждал их впереди.
В комнате действительно было две кровати. Железные. С благородными, глубоко провисающими панцирными сетками, готовыми принять форму любого человеческого тела и зафиксировать его в позе эмбриона до самого утра.
— Иннокентий, — Аглая остановилась посреди комнаты, не снимая солнцезащитных очков, словно они могли защитить её психику от этого зрелища. — Объясни мне, как дипломированный специалист, этот топографический феномен. Почему они стоят так далеко друг от друга? Между ними можно припарковать ту самую одиннадцатую «Ладу» твоего друга-таксиста.
Кеша подошел ближе и заглянул под кровать. Очки его удивленно блеснули.
— Потрясающе! — выдохнул он. — Смотри, Аглая! Ножки каркаса намертво вмонтированы в пол с помощью анкерных болтов сорокового радиуса и залиты бетоном класса Б25!
— Зачем?! — в голосе Аглаи послышались первые нотки истерики.
— Согласно СНиП от 1971 года и суровым нормам ведомственной пожарной безопасности, — авторитетно заявил Кеша, поднимая палец. — В случае внезапного возгорания между спальными местами сотрудников должен оставаться эвакуационный коридор не менее ста восьмидесяти сантиметров. Ну и, конечно, нельзя сбрасывать со счетов советскую общественную мораль. Клавдия Петровна же ясно сказала: объект ведомственный. Длина каньона целомудрия — ровно два метра. Никаких случайных флуктуаций и незапланированных сближений личного состава.
Аглая решительно подошла к правой кровати, ухватилась за спинку и изо всех сил дернула её на себя. Сетка жалобно и оглушительно взвизгнула, но конструкция даже не шелохнулась. Советский оборонный бетон держал оборону намертво.
— Нельзя, Аглая, прекрати! — испуганно зашептал Кеша, хватая её за руки. — Если мы сорвем болты, это пойдет по статье «Умышленная порча государственного имущества в особо крупных размерах». Нас Клавдия Петровна из города не выпустит, пока мы этот пол заново не заасфальтируем! Нам не хватит твоей золотой карты, там весь фундамент менять придется!
Аглая тяжело вздохнула, признавая поражение, и швырнула свою сумочку на колючее шерстяное покрывало, которое на ощупь напоминало наждачную бумагу крупной зернистости.
— Ладно. Будем считать, что мы на полярной станции. Или в штрафном изоляторе для особо опасных физиков, — она устало села на кровать, которая мгновенно просела до самого пола, издав утробный железный стон.
Кеша тем временем с величайшей осторожностью извлек из её чемодана хрустящий пакет на зип-локе. Торжественным, почти сакральным жестом он водрузил пятнадцать бланков строгой отчетности на тумбочку строго посередине между двумя кроватями.
— Вот, — удовлетворенно сказал он. — Это будет наша демилитаризованная зона. Курчатов охраняет наш сон.
Ближе к полуночи Энск окончательно погрузился в глухую провинциальную тьму. Из раскрытого окна доносился далекий лай бродячих собак и мерный, убаюкивающий гул вентиляционных шахт завода «ЭлектроТяжМаразм». Из умывальника в углу с математической точностью — раз в 4,2 секунды — падала тяжелая капля, разбиваясь о ржавое дно с гулким эхом.
Кеша лежал на своей половине каньона, укрытый колючим одеялом до самого подбородка, и чувствовал себя абсолютно защищенным государственной системой стандартизации.
— Аглая? — негромко позвал он через двухметровый провал.
— Что, научный груз в мягкой упаковке? — отозвалась из темноты Аглая. Её голос звучал глухо — она пыталась соорудить из своего мягкого худи подобие подушки, чтобы не соприкасаться лицом с местной наволочкой, пахнущей хлоркой победы.
— А в самолете... когда была турбулентность... ты правда испугалась?
— Я испугалась, Иннокентий, что если мы начнем падать, ты вместо спасательного жилета нацепишь на голову свой зип-лок с Курчатовым и будешь цитировать закон Паскаля до самого столкновения с землей.
— Ньютона, — мягко поправил Кеша. — В данном случае динамику падения описывает второй закон Ньютона. Паскаль — это про гидростатику...
— Спи, Ньютон, — вздохнула Аглая. — Завтра в восемь утра твой «ЭлектроТяжМаразм». И если твой ротор не сопряжется с первого раза, я лично прикручу тебя анкерными болтами к Клавдии Петровне.
Кеша улыбнулся, повернулся на бок — сетка под ним отозвалась затяжным, басовитым скрипом — и закрыл глаза. Вторник подошел к концу. Они выжили в плацкарте авиакомпании, победили Клавдию Петровну и закрепились на ведомственной территории. Впереди была среда и непосредственный контакт с производственным хаосом Энска.

День 3. Среда. Филиал Ада на выезде

Утро среды началось для Иннокентия с водных процедур повышенной сложности. Местный трехногий умывальник, сопряженный с пространством номера посредством хлипкого сифона, при нажатии на поршень выдавал струю ледяной воды с такой задержкой фазы, что Кеша то и дело получал порцию гидроудара прямо в переносицу.

Тщательно промокнув лицо вафельным полотенцем, жестким, как наждак сорок-ха, Кеша облачился в свой серый костюм. С благоговением проверив пакет на зип-локе, который за ночь не утратил своей ламинарной хрусткости, он застегнул пиджак на все пуговицы и замер у порога.

— Я ухожу на объект, Аглая, — торжественно, как полярник перед выходом в ледяную пустыню, произнес он. — Контакт с производственным сектором Энска неизбежен. Постарайся... ничего не трогать. Особенно телевизор «Рекорд», у него, кажется, нарушена изоляция кинескопа.

Аглая, укутанная в одеяло из колючей шерсти, лишь слабо махнула рукой из своего двухметрового каньона целомудрия.

Однако одиночество её длилось недолго. Ровно через сорок минут после ухода Кеши Аглая поняла, что блеклые сиреневые цветочки на обоях начинают совершать медленную психологическую экспансию. Они словно сжимали стены, а из угла на неё с немым укором смотрел пузатый «Рекорд». Воздух, пропитанный вековой белизной, окончательно доконал её столичный темперамент.

— Ну уж нет, Иннокентий, — Аглая решительно отбросила одеяло. — Сидеть в этой камере строгого режима для ветеранов науки я не собираюсь. Настало время для инспекции твоего маразматического заповедника.

Она стремительно оделась, накинула строгий графитовый блейзер, подхватила кожаную папку-планшет и, секунду поколебавшись, вытащила из кешиного пакета один из пятнадцати секретных бланков строгой отчетности. Фольгированный лист с водяным Курчатовым и тисненой шестеренкой лег под зажим папки исключительно для солидности — Аглая знала, что в провинции бумага с непонятным водяным знаком бьет любые козыри.

Тем временем Иннокентий уже штурмовал проходную завода «ЭлектроТяжМаразм». Предприятие встречало редких посетителей монументальными, покрытыми шелушащейся зеленой краской чугунными воротами. Сама проходная представляла собой деревянный тамбур с тяжелой дубовой вертушкой, которая, судя по характерному скрежету, помнила не только Хрущева, но и первые декреты о советской электрификации.

В будке, за стеклом, покрытым слоем вековой пыли, дремал пожилой ВОХРовец в серой форме. Перед ним лежал засаленный номер газеты с недоразгаданным кроссвордом, где из всех слов было вписано только «гипотенуза» (почему-то через «а»).

Кеша, послушно вытянув шею, просунул в окошко свое командировочное удостоверение. ВОХРовец, не открывая левого глаза, механически шлепнул по бумаге тяжелую чернильную печать, похожую на хоккейную шайбу, и едва слышно просипел:

— Проходи, тринадцатый корпус прямо, потом за гаражами налево, где труба дымит.
Вертушка со стоном провернулась, и Кеша беспрепятственно шагнул на территорию. Завод жил в своем собственном, вялотекущем, сугубо сонной ритме. Здесь время словно завязалось в узел. Из окон далеких литейных цехов доносился глухой, басовитый, утробный гул тяжелых станков, похожий на вздохи спящего динозавра. Вдоль бесконечных серых коридоров заводоуправления, куда углубился Кеша, стояли огромные кадки с чахлыми, покрытыми промышленной пылью пальмами. На стенах висели пожелтевшие плакаты по технике безопасности выпуска 1982 года. На одном из них схематичный рабочий в каске с ужасом созерцал летящий ему на череп идеально прорисованный кирпич; подпись гласила: «Внимай сигналу стропальщика, товарищ, иначе травма сотрет твой рабочий стаж!».

Кеша глубоко и с наслаждением вдохнул этот воздух, густо замешанный на запахе машинного масла, канифоли и сырой штукатурки. Этот ритм был ему понятен и близок. Он замедлил шаг, идеально синхронизировавшись с сонной атмосферой «ЭлектроТяжМаразма», и плавно растворился в сером полумраке бесконечных ведомственных переходов, даже не подозревая, что сзади, со скоростью кумулятивного снаряда, к проходной уже приближается Аглая.

В девять тридцать утра Иннокентий, преодолев полосу препятствий из брошенных ржавых труб и вечно плачущих ливневок, докочевал до тринадцатого лабораторного корпуса. Поднявшись на второй этаж, он уперся в массивную, обитую дерматином цвета заветренной ливерной колбасы дверь с фанерной табличкой: «Лаборатория сопряжения фазовых роторов. Посторонним В.». Буква «В», очевидно, символизировала «Воспрещен», но за давностью лет наполовину отвалилась. Дверь была заперта на увесистый навесной замок чебоксарского агрегатного завода.

В предбаннике, за покосившимся столом из ДСП, сидела Людочка — секретарша неопределенного возраста с монументальной фиолетовой челкой, которая яростно пилила ногти, распространяя вокруг себя облако ацетонового амбре.

— Здравствуйте, — вежливо кашлянул Кеша, прижимая к груди рюкзак. — Я из Москвы, из НИИ «СверхЗаказ». Прибыл для пусконаладочных работ. Нам бы ключ... И начальника цеха, Михалыча.

Людочка даже не подняла глаз, продолжая шуршать пилкой с методичностью маятника Фуко.

— Михалыча нет. Михалыч со вчерашнего дня в плановом декретном отпуске по уходу за собой. Уехал на Ахтубу ловить сома. Связи нет, там вышки сотовой связи глушатся камышом.

— Понятно, — Кеша ничуть не удивился. Экзистенциальный пофигизм оборонных предприятий был изучен им еще в аспирантуре. — Ну, тогда, может быть, исполняющий обязанности? Завхоз? Пал Палыч?

— А Пал Палыч ушел на базу, — Людочка сделала изящное движение пилкой в сторону коридора. — Там на двери спецтабличка висит. Читать умеете?

Кеша прошелся по коридору до кабинета материально-технического снабжения. На двери действительно красовался вырезанный из старого календаря кусок картона, на котором каллиграфическим почерком Пал Палыча было выведено вечное, как египетские пирамиды: «Ушел на базу. Буду через никогда». Под словом «никогда» кто-то из инженеров карандашом пририсовал интеграл.

Любой нормальный человек — например, Аглая — на этом месте развил бы скорость звука, ворвался в кабинет директора и заставил бы секретаршу сожрать эту пилку вместе с ацетоном. Но Иннокентий был плотью от плоти советской академической школы. Он знал: вселенная НИИ держится на трех китах — инструкциях, регламентах и смирении перед великим Хаосом Снабжения. Если Пал Палыч ушел на базу, значит, такова воля энтропии. Спорить с базой — это как спорить со вторым законом термодинамики: глупо, ненаучно и ведет к преждевременному облысению.

— Хорошо, — кротко выдохнул Кеша.

Осмотревшись, он обнаружил в углу коридора, прямо под пыльной кадкой с умирающим фикусом, канонический хромоногий стул с сиденьем из потрескавшейся фанеры. Кеша бережно перенес этот артефакт поближе к запертой лаборатории, смахнул рукавом пиджака столетнюю пыль и аккуратно сел.

Из рюкзака был извлечен рабочий блокнот в клеточку и обрубок старого советского карандаша «Конструктор-2Т».

«Вялотекущий процесс ожидания материального носителя ключа, — мысленно сформулировал Кеша, выводя на первой странице дату и время: 10:00. — Физические константы стабильны. Паразитные вибрации завода гасятся общей заторможенностью пространства».

К одиннадцати часам Иннокентий окончательно сроднился со стулом. Он вошел в особое состояние научно-производственного транса. Время для него замедлилось. Он лениво наблюдал, как по коридору мимо плаката с падающим кирпичом медленно, словно в толще глицерина, проползла уборщица со шваброй. Потом где-то в недрах корпуса глухо завыл станок, издавая чистую ноту «ми» субконтроктавы. Кеша принялся в уме высчитывать вторую космическую скорость для сонной мухи, которая уже пятнадцать минут безуспешно штурмовала грязное оконное стекло.

Ему было хорошо. Регламент отсутствия завхоза надежно защищал его от необходимости что-то делать. Против этого лома у физики не было приема. Кеша погрузился в безмятежное созерцание вечности, даже не подозревая, что пространственно-временной континуум тринадцатого корпуса уже начинает деформироваться под воздействием урагана, летящего со стороны проходной.

В одиннадцать тридцать вялотекущий пространственно-временной континуум проходной завода «ЭлектроТяжМаразм» бесцеремонно взорвался. Сонная тишина, в которой ВОХРовец Степан расслабленно размышлял, существует ли в русском языке гипотенуза через «о», была уничтожена хищным, ритмичным и пугающе быстрым цоканьем каблуков по выбитому асфальту.

На пороге возникла Аглая.

Её строгий брючный костюм цвета мокрого графита сидел так, будто его кроили лучшие портные министерства обороны, а лицо выражало глухую, концентрированную готовность прямо сейчас, без суда и следствия, уволить министра промышленности вместе со всем его аппаратом. В руках она сжимала свое главное тактическое оружие — тяжелую кожаную папку-планшет. Под металлическим зажимом планшета, зловеще и авторитетно поблескивая на солнце, лежал тот самый секретный фольгированный бланк НИИ. Водяная шестеренка и строгий профиль академика Курчатова на просвет выглядели настолько угрожающе, что бумага производила на окружающих ментальный эффект ядерного чемоданчика.

Степан вздрогнул, выронил карандаш и попытался принять вертикальное положение внутри своей запыленной будки. Поняв, что объект движется на него со скоростью баллистической ракеты, он судорожно схватился за дубовую ручку вертушки.

— Слышь, гражданочка! — сиплым от неожиданности басом крикнул он, выставляя локоть в окошко. — Куда без пропуска? Назад! У нас тут ведомственный режим, посторонним...

Аглая даже не снизила скорости. Её шпильки грохнули по деревянному настилу тамбура с частотой пулеметной очереди. За секунду до столкновения с вертушкой она резко выкинула вперед руку с папкой-планшетом, ткнув Курчатова прямо в лоб окаменевшему ВОХРовцу.

— Внеплановый независимый аудит по эргономике труда и сквозной оптимизации логистических потоков из Москвы! — отчеканила она ледяным ультразвуком, от которого у Степана заложило уши. — Личная директива ведомственного контроля! Где у вас тут деградация кадров происходит? Почему на объекте простои? Где руководство? Быстро пропуск на тринадцатый корпус, у меня хронометраж утечки бюджета идет! Время — пошло!

Степан оглушительно завис. Обилие тяжелых, столичных терминов вроде «сквозная оптимизация» и «хронометраж деградации», помноженное на гипнотический блеск фольгированного Курчатова под зажимом, произвело на его неизбалованный мозг эффект разорвавшейся гранаты. Ему показалось, что если он сейчас попросит у этой женщины паспорт, его не просто уволят, а сотрут из реестра граждан Российской Федерации прямо на месте.

— Да я... мы... — пролепетал он, покрываясь испариной.

Рука Степана на автопилоте схватила тяжелую чернильную шайбу-печать. С грохотом, похожим на выстрел, он шлепнул её на чистый бланк временного пропуска, даже не уточнив, как зовут это стихийное бедствие.

— Проходите... Третий этаж... Ой, то есть тринадцатый корпус, прямо за гаражами, — заикаясь, выдохнул он.

Вертушка жалобно пискнула и без малейшего сопротивления провернулась под решительным напором аглаиного бедра. Она стремительно шагнула на территорию завода, оставив позади деморализованную службу охраны.

Сонный ритм «ЭлектроТяжМаразма» сопротивлялся как мог. Время здесь пыталось течь по своим законам: пыльные пальмы в коридорах заводоуправления меланхолично склоняли свои чахлые листья к полу, а рабочий на плакате 1982 года всё так же обреченно ждал свой кирпич. Но Аглая летела сквозь этот промышленный застой, как кумулятивный снаряд. Пыль, поднимаемая её шагом, не успевала оседать на линолеум. Встречные инженеры в синих халатах испуганно прижимались к стенам, инстинктивно пряча в карманы недоеденные пирожки и заграничные каталоги деталей.

Аглая шла на таран тринадцатого корпуса, и вся вековая бюрократическая система Энска уже начинала давать глубокие, неисправимые трещины.

В двенадцать пятнадцать Иннокентий как раз заканчивал в уме сложнейшее дифференциальное уравнение, описывающее траекторию полета сонной мухи с учетом влажности энского воздуха, когда коридор тринадцатого корпуса содрогнулся. Знакомый, пугающе четкий металлический цокот шпилек вырвал его из научно-производственной нирваны.

Кеша открыл глаза и обомлел. По коридору, мимо увядающего фикуса и плаката с несчастным стропальщиком, летела Аглая. В её руке, словно обнаженный клинок, была зажата кожаная папка, под зажимом которой зловеще поблескивал водяной Курчатов.
— Иннокентий! — Аглая затормозила перед его хромоногим стулом с таким звуком, будто у неё сработала антиблокировочная система тормозов. — Ты что здесь делаешь? Почему ты сидишь на этой фанере и пускаешь корни в местный линолеум? Где сопряжение? Где роторы?

— Аглая, тише, — испуганно зашептал Кеша, пытаясь втянуть голову в серый пиджак. — Тут строгий регламент. Пал Палыч ушел на базу. Будет через никогда. Против отсутствия материального носителя ключа физика бессильна. Я решил занять выжидательную позицию до пятничного межведомственного селектора...

— До пятницы?! — Аглая посмотрела на него так, словно он только что предложил ей съесть местное пюре без кипятка. — Вставай, Ньютон. Твоя позиция аннулирована.
Секретарша Людочка, созерцавшая эту сцену, попыталась было уйти в глухую оборону и потянулась за пилкой для ногтей, но Аглая уже штурмовала предбанник.

— Девушка! — Аглая с грохотом опустила папку-планшет на стол из ДСП, прямо на засаленный журнал входящей корреспонденции. Курчатов на бланке посмотрел на Людочку со всей строгостью советского атомного проекта. — Где телефон этой вашей «базы»? Номер! Быстро!

— Да я не имею права... это внутренний коммутатор... — заикаясь, выдавила Людочка, чья фиолетовая челка мгновенно утратила былую монументальность.

— Набирай! — скомандовала Аглая, придвигая к ней архаичный телефонный аппарат. — Внеплановый простой федерального научного оборудования! Пятьдесят тысяч рублей в секунду! Ты из своей зарплаты будешь покрывать дефицит бюджета министерства?
Пальцы Людочки со скоростью испуганного паука закрутили диск телефона. Из трубки раздалось глухое, сытое пожевывание: «Алло, база слушает, Пал Палыч на проводе...»

Аглая вырвала трубку из рук секретарши.

— Пал Палыч? — её голос приобрел леденящий, металлический оттенок, от которого где-то на окраине Энска завыли сирены гражданской обороны. — Говорит независимый аудит ведомственного контроля из Москвы. Запоминайте цифры, Пал Палыч. Если через три минуты ваш биологический организм вместе с ключом от лаборатории сопряжения не материализуется по адресу тринадцатого корпуса, завод «ЭлектроТяжМаразм» выставляется на штрафные санкции, равные годовому бюджету города Энска! Включая ваши личные квартальные премии за последние десять лет! Время пошло, у вас осталось сто сорок секунд!

— Дочь, ты чего, какой аудит? У меня тут приёмка трубы... — попробовал было возмутиться завхоз, но Аглая безжалостно оборвала его:

— Сто тридцать пять секунд, Пал Палыч! И я высылаю рапорт с вашей фамилией лично в министерство! Под личную подпись академика на бланке!

Она с грохотом швырнула трубку на рычаг. В предбаннике воцарилась звенящая, дистиллированная тишина. Кеша, все еще сжимавший в руке обрубок карандаша, смотрел на Аглаю с суеверным ужасом средневекового крестьянина, впервые увидевшего комету. Его академический мир, построенный на смиренном уважении к завхозам, только что рухнул и превратился в пыль. Оказывается, инструкции можно было не просто соблюдать — их можно было переезжать гусеницами ураганного столичного крика.

Прошло ровно две минуты и сорок секунд.

В конце коридора послышался топот, напоминающий бег раненого бегемота. Тяжело дыша, отдуваясь и вытирая пот со лба грязным носовым платком, в предбанник влетел главный завхоз Пал Палыч. В его дрожащей руке, как флаг капитуляции, звенела огромная связка ключей.

— Я здесь... успел... — прохрипел он, испуганно косясь на грозную папку-планшет Аглаи. — Какая труба, какой аудит... Всё откроем, всё сопряжём... Людочка, где ключ с биркой «Роторы»?!

Связка ключей с диким звоном заметалась в замке чебоксарского агрегатного завода. Замок щелкнул. Массивная дерматиновая дверь со стоном приоткрылась, являя миру запыленные недра лаборатории сопряжения.

— Прошу... проходите, товарищи из центра... — Пал Палыч боком отполз к фикусу, боясь сделать лишнее движение.

Аглая победоносно повернулась к Кеше, который всё ещё сидел на фанерном стуле с открытым ртом.

— Ну? И чего мы ждем, Иннокентий? — она изящно обмахнулась своей папкой, словно веером. — Дверь открыта. Иди сопрягай свои фазы, пока твой Курчатов под зажимом не расплавился от местного гостеприимства.

Лаборатория сопряжения фазовых роторов встретила их благовещенской тишиной и плотным слоем монументальной, седой пыли, которая невозмутимо копилась на осциллографах со времен хозрасчета. Посреди комнаты, подобно алтарю забытого культа, возвышался пульт управления — серо-зеленый металлический шкаф со множеством тумблеров, стрелочных вольтметров и массивным маховиком, подозрительно напоминающим штурвал подводной лодки.

Иннокентий на автопилоте шагнул к приборам. Он бережно опустил рюкзак на пол, но вместо того, чтобы немедленно щелкнуть тумблером «Сеть», замер и повернулся к Аглае. В его глазах, обычно отражавших лишь сухие тригонометрические функции, читался глубокий, тектонический шок.

В академическом, упорядоченном мире Кеши существовала незыблемая, как закон всемирного тяготения, аксиома: если завхоз ушел на базу, система переходит в режим необратимого анабиоза. Это была базовая физическая константа советских КБ. Но Аглая только что, на глазах у потрясенной Людочки и бледного Пал Палыча, эмпирическим путем доказала абсолютно новую, революционную теорему. Она взломала вселенную ГОСТов обычным, не занесенным ни в один ведомственный справочник ломовым напором.

— Аглая... — тихо, с придыханием произнес Кеша, поправляя съехавшие набок очки. — Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? Ты нарушила причинно-следственную связь. По всем инструкциям Пал Палыч должен был материализоваться не раньше пятничного обеда, после третьей служебной записки. Ты... ты согнула пространственно-временной континуум «ЭлектроТяжМаразма».

— Я просто сэкономила нам двое суток жизни в компании баклажанового начеса Клавдии Петровны, Ньютон, — Аглая устало, но победоносно опустилась на единственный чистый стул, закинув ногу на ногу.

Её шпилька, хищно замершая в воздухе, теперь казалась Кеше главным катализатором научно-технического прогресса. Аглая лениво обмахивалась своей кожаной папкой-планшеткой, из-под зажима которой всё так же авторитетно выглядывал профиль Курчатова, выполнивший роль главного калибра в этой ментальной войне.

Завод за окном продолжал жить своим вялым, сонным ритмом. Где-то далеко за гаражами лениво бабахнул кузнечный пресс, а чахлая пальма в коридоре, кажется, со вздохом уронила еще один сухой лист на разбитый линолеум. Но здесь, внутри лаборатории, темп был задан столичный.

Кеша глубоко вздохнул, достал свой рабочий блокнот в клеточку и, прежде чем зафиксировать начальные показатели емкости фазовых роторов, решительно перевернул страницу. Обрубок карандаша «Конструктор-2Т» яростно заскрипел по бумаге, занося в анналы истории главный вывод этого сумасшедшего дня.

«13:05. В ходе натурного эксперимента на базе завода "ЭлектроТяжМаразм" выявлена критическая системная аномалия. Установлено: строгое соблюдение ведомственных регламентов и инструкций Миннауки в условиях провинциального застоя уступает по эффективности направленному звуковому давлению, высокому каблуку и уверенной экспрессии стороннего субъекта без официального допуска».

Поставив жирную точку, Кеша бережно закрыл блокнот. Он мысленно представил, как там, в пустом номере гостиницы «Заря НИИ», на тумбочке между двумя намертво прикрученными кроватями сиротливо лежит хрустящий пакет на зип-локе. Впервые за всё время путешествия этот священный артефакт советской бюрократии был частично обезглавлен — ведь один его листок сейчас лежал здесь, на заводе, под зажимом аглаиной папки. Пакет официально капитулировал, временно уступив лидерство по авторитетности и эффективности аглаиному каблуку и её убийственному менеджменту.

— Ладно, ученый, — Аглая взглянула на часы и перевела взгляд на Кешу, в чьем взгляде теперь сквозило что-то похожее на искреннее восхищение. — Теорию мы переписали. Давай занимайся своей практикой. Включай свой маразм, сопрягай роторы, и поехали искать в этом городе хоть одно место, где кофе варят не из ячменя.

Кеша покорно кивнул и решительно протянул руку к главному рубильнику. Среда перевалила за экватор, и оборонный заказ Энска впервые за долгие годы имел все шансы быть выполненным досрочно.

День 4. Четверг. Эксперимент на коленке и местный колорит

В девять утра Иннокентий, всё еще пребывая под глубоким впечатлением от вчерашнего триумфа столичного менеджмента над Пал Палычем, бодро переступил порог лаборатории. Из окон, выходящих на задний двор завода «ЭлектроТяжМаразм», лился тусклый энский свет, а чахлый фикус в коридоре, казалось, даже немного расправил листья после вчерашнего ультразвукового штурма.

Кеша решительно подошел к главному распределительному щиту испытательного стенда, потер ладони и с приятным металлическим лязгом откинул массивную стальную дверцу.
В следующую секунду его лицо приобрело оттенок силикатного кирпича гостиницы «Заря НИИ». Иннокентий оцепенел. Глаза его за стеклами очков округлились до размеров вольтметров.

В самом центре щита, там, где согласно принципиальной схеме Миннауки от 1978 года должен был монументально покоиться главный экранированный кабель коаксиального сопряжения, зияла абсолютная, первозданная, экзистенциальная пустота. Лишь два сиротливых медных штыря торчали из клеммной колодки, как усы дохлого таракана. Без этого кабеля запуск высокочастотных фазовых роторов был так же невозможен, как сопряжение Клавдии Петровны с балетом «Лебединое озеро».

— М-да, — раздался из-за спины сочувственный, хриплый вздох, густо сдобренный запахом табака «Прима» и речной тины.

Кеша обернулся. Возле пульта стоял Михалыч — местный ведущий инженер. На нем был засаленный синий халат, а под глазами залегли глубокие тени. Михалыч экстренно вернулся с Ахтубы ночным поездом, бросив недоеденного сома, поскольку вчера Аглая по телефону лаконично пообещала Людочке объявить его в международный розыск через Интерпол за «саботаж стратегических интересов содружества НИИ».

— Что... где он? — заикаясь, спросил Кеша, тыча дрожащим пальцем в пустоту щитка. — Где коаксиальный высокочастотный демпфер с платиновым напылением?

Михалыч поскреб седой затылок, вытащил из кармана обгорелую спичку и принялся меланхолично ковырять ею в зубах.

— Иннокентий, дорогой ты мой человек. Ты откуда приехал? Из Москвы? Из космоса? Какой демпфер? Этот кабель, чтоб ты понимал, содержал тридцать граммов чистой, высокопробной платины. Его наши доблестные кооператоры под предводительством замдиректора по общим вопросам сдали в цветмет еще весной девяносто четвертого года. Аккурат перед первыми заморозками. На вырученные деньги цех полгода выдавал зарплату китайскими пуховиками и утюгами.

Кешу парализовало. Физический мир, построенный на строгих математических константах, затрещал по швам.

— Но... но как вы проводили ежегодную калибровку? — пролепетал он, хватаясь за сердце. — Как вы удерживали фазовый сдвиг без платинового экрана? Это же паразитные токи! Это же наводка в третьем контуре! Это противоречит трем фундаментальным ГОСТам, двум ОСТам и здравому смыслу!

Михалыч снисходительно улыбнулся, как умудренный опытом шаман, смотрящий на молодого миссионера. Он неторопливо запустил руку в глубокий карман халата и извлек оттуда увесистый, липкий от времени моток канонической, ярко-синей советской изоленты.

— Эх, колыбель науки... — вздохнул Михалыч. — Запомни, Кеша: то, что в ваших московских инструкциях называется «паразитной наводкой», у нас в Энске называется «рабочим фоном». Мы тут всё на синей изоленте и капроновой веревочке держим. Экран, говоришь? Мы к этим штырям обычный алюминиевый провод-двужилу прикручиваем, ведем вдоль стены и заземляем прямо через батарею отопления в предбаннике. И ничего, крутится!

— На синей изоленте?! Через батарею?! — Кеша почувствовал, что у него подкашиваются ноги. Ему показалось, что академик Курчатов на секретных бланках в гостинице сейчас перевернулся вместе со своим профилем. — Но ведь законы Ома... Уравнения Максвелла... Они же не будут работать при таком сопротивлении!

— Максвелл ваш в Энске не бывал и на «ЭлектроТяжМаразме» практику не проходил, — отрезал Михалыч, авторитетно похлопав Кешу по плечу. — Ты, Иннокентий, формулы свои столичные пока прикрути. К изоленте мы сейчас добавим наш главный секретный компонент — какую-то матерь. Поверь старому инженеру: когда мы соединяем синюю изоленту и какую-то матерь, в тринадцатом корпусе этот метод работает в два раза надежнее и стабильнее любых законов Ома. Давай, хватай пассатижи, будем собирать схему на коленке. Госприемка ждет!

К тринадцати часам Аглая окончательно поняла, что если она проведет в атмосфере испарений синей изоленты и «какой-то матери» еще хотя бы пять минут, её ментальное здоровье претерпит необратимые фазовые изменения.

— Иннокентий, бросай пассатижи, — скомандовала она, решительно выдергивая Кешу из объятий тринадцатого корпуса. — Нам необходим технологический перерыв на бизнес-ланч. Иначе я сама заземлюсь через эту батарею.

Выслушав напутствие Пал Палыча, который, всё еще пугаясь аглаиного силуэта, благоговейно нашептал адрес «самого фешенебельного, элитарного гастрономического кластера для высших чинов», они отправились в центр Энска.

Ресторан «Ностальгия» встречал гостей с каноническим ведомственным размахом. Заведение надежно окопалось за тяжелыми, глухими бархатными шторами цвета переспелой вишни, увенчанными пыльными ламбрекенами. Из недр зала монументально веяло ароматом пережаренного на комбижире лука, стабильностью и легкой грустью. Внутреннюю тишину, густую, как сироп, нарушал лишь хриплый кассетный магнитофон, из которого Валерий Леонтьев в сотый раз безуспешно пытался улететь на дельтаплане.

Аглая брезгливо, двумя пальцами, приоткрыла меню. Оно было торжественно напечатано на пожелтевшем от времени картоне с тиснением в виде олимпийского Мишки и, судя по всему, с 1980 года не претерпело ни одной орфографической или ценовой реформы.

К столику, плавно покачивая бедрами в такт Леонтьеву, подплыла официантка Любовь. Её голову венчал белоснежный, накрахмаленный до звона кружевной кокошник, идеально гармонирующий с суровым, не обещающим ничего хорошего взглядом.

— Слушаю, — коротко бросила Любовь, приготовив огрызок карандаша над блокнотом.

— Добрый день, — Аглая попыталась включить свой самый светский, патрицианский тон. — Мне, пожалуйста, салат с рукколой, тигровыми креветками и заправкой на основе бальзамического уксуса. На горячее — сибас на пару. И детокс-смузи с сельдереем.

Карандаш Любови даже не шелохнулся. Она медленно перевела взгляд с аглаиных идеальных стрелок на ее графитовый блейзер, а затем посмотрела на гостью с глубоким, почти материнским состраданием, смешанным с легким презрением к столичной буржуазии.

— Девушка, — сурово, но с достоинством отчеканила Любовь. — Вы сейчас вот это с кем разговаривали? Какая руккола? У нас из зелени в депо только петрушка, и та еще в понедельник увяла, царство ей небесное. Сибаса вашего отродясь в реке Эн не водилось, там только караси и покрышки. Записывайте, что будете кушать: заливной язык и котлету «По-киевски». Берите, не пожалеете, от неё на моей памяти еще никто в этом зале не умирал. Даже командированные из ПромМонтажа.

Аглая открыла было рот, чтобы активировать режим «я уничтожу это заведение через Роспотребнадзор», но Кеша, чьи глаза в этот момент светились чистым, незамутненным счастьем, вовремя перехватил инициативу:

— И котлету, и язык! Две порции! — восторженно закивал он. — А еще, скажите, у вас есть... тот самый?

— Компот из сухофруктов? — смягчилась лицом Любовь, признав в Кеше родную душу. — Есть. Свежий, утренний. Урюк наваристый, как слеза.

Через пятнадцать минут стол был заставлен монументальной посудой с общепитовскими штампами на донышках. Кеша с истинно профессорским упоением вонзил вилку в котлету, из которой, согласно всем законам физики и гидродинамики, брызнуло растопленное сливочное масло, едва не сопрягшись с аглаиным рукавом.

— Это же чудо, Аглая! — восхищался Кеша, бережно поднимая граненый стакан с темно-коричневой жидкостью, на дне которой сиротливо колыхалась сморщенная советская груша. — Ты посмотри на эту дисперсность! Какая плотность вкуса! Какая органолептика! В Москве такой компот по ГОСТу 3480-71 уже нигде не достать. Чистая ностальгия!

Аглая меланхолично ковыряла вилкой заливной язык, понимая, что её столичная диета потерпела окончательный крах. Валерий Леонтьев на магнитофоне наконец-то разбился на своем дельтаплане, уступив место ВИА «Земляне», а за окном ресторана Энск продолжал медленно и неторопливо крутить свои невидимые фазовые роторы, намертво застрявшие где-то между Олимпиадой и вечностью.

К шести часам вечера, пережив гастрономическое погружение в эпоху застоя и еще три часа яростных дебатов с Михалычем по поводу теплопроводности чугунных батарей, соавторы вернулись в родные пенаты номера «Люкс-Ветеран».
Иннокентий, чей организм после котлеты «По-киевски» требовал немедленной дозаправки танинами, подхватил канонический эмалированный чайник с отбитым носиком.

— Я совершу быструю экспедицию к титану в конце коридора, — сообщил он, поправляя съехавшие от усталости очки. — Нужно раздобыть крутого кипятка. Местный чайный гриб у дежурной по этажу выглядит многообещающе, но я все же предпочту классический цейлонский «со слоном». Постарайся... ну, ты помнишь. Кинескоп не трогать.

Как только дверь за Кешей захлопнулась, Аглая окинула комнату критическим взглядом дипломированного специалиста по оптимизации процессов. Взгляд её споткнулся о круглый полированный стол. На нем царил форменный, первозданный академический хаос.

— Боже мой, Иннокентий, — вздохнула Аглая, закатывая рукава блейзера. — В этом НИИ вас учили расщеплять атом, но явно не слышали о базовых принципах визуального менеджмента. Настало время применить здесь столичную систему расхламления «5S».

На столе, среди корок от ресторанного лимона и трех пустых стаканов, высилась монументальная куча бумажного мусора. Здесь были мятые обрывки старых ведомостей, серые салфетки из «Ностальгии», куски упаковочного картона от пассатижей и какие-то обглоданные Клавдией Петровной счета за капремонт 1991 года. Все это было густо исписано хаотичными, набегающими друг на друга математическими каракулями, интегралами, стрелочками и щедро украшено бурыми пятнами от утреннего чая. Для Аглаи, привыкшей к стерильным презентациям в Notion, это месиво выглядело как плевок в лицо здоровой эргономике.

Священный пакет на зип-локе, разумеется, остался неприкосновенным — он сиротливо, но гордо высился на тумбочке, продолжая делить комнату на два лагеря. Аглая к нему даже не прикоснулась, уважая ведомственную паранойю майора Сидорчука.

А вот столу пощады не было. Руководствуясь железным правилом «Если вещь выглядит как мусор и пахнет как мусор — это мусор», Аглая решительным гребком сгребла всю эту бумажную анархию со стола. Раздался сухой, хрустящий шорох, и куча обрывков веером полетела на дно ржавого железного ведра, увенчанного грозной надписью «Для сора №2».

— Готово, — удовлетворенно произнесла она, протирая пустой стол влажной салфеткой. — Сортировка, соблюдение порядка, содержание в чистоте. Иннокентий должен умереть от счастья при виде такой эргономики.

Чего Аглая не знала и не могла знать в силу отсутствия четвертой формы допуска, так это того, что на куске картона от пассатижей был зафиксирован расчет критической массы импульса, на салфетке из ресторана — схема обхода волнового сопротивления синей изоленты, а на счетах за 1991 год — единственные в мире математические координаты сопряжения фазовых роторов, которые Кеша три часа тайком вычерчивал под носом у подозрительного Михалыча.

Катастрофа федерального масштаба тихо и незаметно улеглась на дно мусорного ведра Клавдии Петровны, готовая взорваться в ту самую секунду, когда Иннокентий вернется со своим чайником.

Дверь номера распахнулась в начале десятого вечера. На пороге появился Иннокентий. В одной руке он победоносно сжимал дымящийся алюминиевый чайник, а в другой нежно нес блюдечко с парой сушек, которые ему, судя по всему, удалось выменять у дежурной по этажу на базовые тригонометрические знания.

— Экспедиция завершена успешно, вода доведена до точки фазового перехода, — бодро провозгласил Кеша, делая шаг к столу. — Сейчас мы заварим...

Он осекся. Чайник в его руке совершил опасный кульбит, расплескивая крутой кипяток на ковролин. Кеша замер, уставившись на идеальную, девственно чистую полированную поверхность круглого стола. Бурые чайные пятна исчезли. Салфетки с формулами исчезли. Картонка от пассатижей растворилась в небытии.
Лицо Иннокентия мгновенно перешло из фазы «силикатный кирпич» в фазу «абсолютный ноль». Губы его беззвучно зашевелились, пересчитывая пустоту.

— Аглая... — сиплым, срывающимся на фальцет шепотом произнес он, медленно опуская чайник на пол. — А где... Где материальные носители демпферных вычислений? Где чертежи обхода изоленты?

— Я провела оптимизацию рабочего пространства по системе «5S», Иннокентий, — гордо отозвалась Аглая, не отрываясь от экрана смартфона. — Весь этот хаос из мятых салфеток и обгрызенных картонок я утилизировала. Скажи мне «спасибо». Теперь здесь можно нормально дышать, а не спотыкаться о следы твоей ментальной жизнедеятельности.

Кеша рухнул на колени перед ржавым ведром с надписью «Для сора №2». Ведро было пустым. Оно блестело своей первозданной железной наготой, как свежевымытый таз.
— Пусто... — Кеша заглянул в ведро так, словно надеялся обнаружить там черную дыру. — Аглая, где сор?! Где государственный сор номер два?!

— Иннокентий, не драматизируй. Ровно в полдевятого приходила горничная — та суровая женщина со шваброй, похожая на надзирателя. Она унесла пакет.

— Клавдия Петровна... — Кеша в ужасе схватился за голову, его очки съехали на кончик носа. Он подскочил с пола, заметался по комнате между двумя кроватями, то и дело натыкаясь на невидимые стены каньона целомудрия. — Аглая! Ты совершила акт геополитического вредительства! Ты выбросила в ведро государственную тайну стратегического назначения! Там, на салфетке из «Ностальгии», был рассчитан вектор компенсации паразитных токов! Если Клавдия Петровна найдет эти схемы в мусоросборнике, она либо продаст их китайским спецслужбам за банку дефицитного майонеза, либо намертво завербует нас двоих в субподрядчики «ПромМонтажа» до конца тридцатилетнего юбилея завода! Нас сошлют сопрягать роторы на дизельных станциях полярного круга!

Масштаб катастрофы долетел до сознания Аглаи тяжелым эхом. Перед глазами мгновенно пронеслась картина: майор Сидорчук в душном московском кабинете, щелкающий наручниками под зловещую тишину Первого отдела. Сердце Аглаи пропустило удар, но признавать свои тактические ошибки перед командированным физиком не входило в кодекс столичного топ-менеджмента. Она выпрямилась, расправила плечи и посмотрела на Кешу взглядом, способным остановить лавину.

— Иннокентий, прекрати эту провинциальную панику! — ледяным тоном отрезала она, хотя внутри у неё всё похолодело. — Во-первых, Клавдия Петровна слишком занята охраной ковролина, чтобы шпионить в пользу Шанхая. Во-вторых, настоящий, дипломированный гений федерального масштаба обязан держать все свои ключевые графики и формулы в голове, а не доверять государственные секреты жирным обрывкам ресторанной макулатуры! Соберись, Ньютон! Включай свои чертоги разума и восстанавливай систему!

— В голове?! — Кеша остановился посреди номера, тяжело дыша и глядя на Аглаю с выражением глубочайшей экзистенциальной скорби. — Уравнение одиннадцатого порядка с учетом энской влажности на коаксиальной оплетке нельзя удержать в голове, Аглая! Его нужно видеть! Его нужно осязать!

Он обреченно посмотрел на тумбочку, где в тусклом свете луны хрустел и переливался нетронутый пакет на зип-локе. Пятнадцать бланков с Курчатовым манили своей идеальной гладкостью, но Кеша лишь судорожно сглотнул: использовать их для черновиков было равносильно расстрелу через повешение. Ночь в «Люксе-Ветеране» обещала стать самой длинной и абсурдной в истории мировой науки.

К одиннадцати часам вечера атмосфера в номере «Люкс-Ветеран» накалилась до состояния околокритической массы. На кону стоял не просто запуск фазовых роторов, а выживание двух столичных организмов в условиях сурового энского правосудия. Оставлять стенд на произвол одной лишь синей изоленты без математического контроля было чистым безумием: тринадцатый корпус завода просто улетел бы в стратосферу, прихватив с собой кроссворд ВОХРовца Степана.

Начались экстренные поиски писчего материала. Но вселенная «Зари НИИ» была безжалостна. В номере не нашлось даже завалящей газеты «Гудок». Вся чистая бумага формата А4, выбитая вчера Аглаей с боем, осталась под замком в кабинете Пал Палыча, который после дневной взбучки забаррикадировался дома и на телефонные звонки не отвечал.

Иннокентий, взъерошенный и бледный, как привидение, уставился на тумбочку. Пакет на зип-локе манил его своим идеальным глянцевым боком. — Кеша, ну в чём проблема? — Аглая раздраженно махнула рукой в сторону тумбочки. — У тебя там пятнадцать листов плотной, отличной бумаги с Курчатовым. Возьми один, переверни и пиши свои интегралы на обороте! Майор твой всё равно не узнает.

— Ты что, Аглая! — Кеша отшатнулся от зип-лока так, словно из него выползала радиоактивная гадюка. — Форма номер четыре, приложение дробь девять! Майор Сидорчук предупреждал: за порчу, намокание или нецелевое использование хотя бы микрона этой фольги нас сотрут в порошок и отправлят пилить сосны ручной пилой! Я не прикоснусь к Курчатову ради черновиков, это ведомственное святотатство!

В отчаянии Кеша бросился к своему рюкзаку, судорожно выворачивая карманы. На пол полетели запасные носки, логарифмическая линейка, пустая коробочка от валидола и... золотистый прямоугольный брусок. Это был плавленый сырок «Дружба», купленный Кешей в местном гастрономе на случай внезапной продовольственной блокады.
Кеша замер. В его глазах вспыхнул фанатичный огонь Архимеда. — Есть... — благоговейно прошептал он.

Словно заправский хирург, Кеша аккуратно поддел ногтем край золотистой обертки, извлек пахнущий фосфатами сырный продукт и, не глядя, протянул его Аглае: «Ешь, это для калорийности». Сам же он бережно расправил на столе фольгированный прямоугольник. Внутреннее нутро обертки, покрытое тончайшим слоем пищевого алюминия, тускло заблестело в лунном свете.

— Иннокентий, ты свихнулся, — констатировала Аглая, брезгливо принимая голый сырок двумя пальцами. — Ты собираешься рассчитывать оборонный заказ на обертке от молочных отходов?

— Это не отходы, Аглая, это идеальная подложка с нулевым сопротивлением! — огрызнулся Кеша, хватая шариковую ручку «Corvina».

Поскольку полированный стол после аглаиной зачистки скользил, Кеша переместил полигон для испытаний на свою кровать.

Дальнейшие четыре часа превратились в абсолютный триумф отечественной прикладной науки. Из глубокого, провисающего до самого ковролина каньона целомудрия доносилось лишь яростное, ритмичное шуршание. Лежа на животе, подтянув колени к подбородку, Иннокентий при блеклом свете энской луны выцарапывал ручкой формулы одиннадцатого порядка прямо по серебристому нутру «Дружбы». Паста ложилась на фольгу неохотно, то и дело проскальзывая на жирных фракциях, оставшихся от сырка, но Кеша не сдавался. Он выводил векторы компенсации вокруг плавленых букв «Б-У-Т-Е-Р-Б-Р-О-Д-Н-Ы-Й», втискивая уравнения Максвелла между калорийностью и ГОСТом.

Аглая, укутавшись в колючее одеяло на своей половине каньона, сквозь сон наблюдала за этой сюрреалистичной картиной. В полумраке номера Кеша, подсвеченный синеватым сиянием луны и кинескопа телевизора «Рекорд», выглядел как средневековый алхимик, выводящий заклинание вызова дьявола на обертке от советского завтрака.

Где-то за окном, в сером тумане застоя, глухо вздыхал завод «ЭлектроТяжМаразм», а на стене коридора плакат 1982 года всё так же берег своего рабочего от кирпича. Засыпая, Аглая поймала себя на странной, пугающей мысли: эту страну и этот научно-промышленный комплекс невозможно победить никакими санкциями и никаким аудитом. Пока в распоряжении этих людей есть моток синей изоленты, какая-то матерь и серебристая изнанка сырка «Дружба» — их фазовые роторы будут крутиться наперекор любым законам всемирного тяготения.

День 5. Пятница. Торжество абсурда и банкет

В девять утра лаборатория сопряжения напоминала подпольный цех по ремонту космических кораблей силами партизанского отряда. Иннокентий, не смыкавший глаз всю ночь, стоял у распределительного щита с решимостью камикадзе. Очки его были сдвинуты на лоб, а перед глазами, бережно приколотая магнитом в форме куска арматуры, висела расправленная, пахнущая плавленым сыром обертка от «Дружбы». На её серебристом нутре, зловеще переливаясь в лучах утреннего энского солнца, красовались выцарапанные шариковой ручкой формулы одиннадцатого порядка.

— Так, Михалыч, — скомандовал Кеша голосом генерального конструктора. — Двужильный алюминий к клеммам прикрутил?

— Так точно, Иннокентий, — Михалыч, зажав в зубах папиросу, ловко орудовал пассатижами. — Синей изолентой в три слоя обмотал, «какую-то матерь» трижды вслух произнес. Провод пустил по плинтусу, заземлил на чугунную батарею в коридоре. Всё по фэншую, как у нас в девяносто четвертом учили.

В этот момент в лабораторию, шурша дорогими тканями и хищно цокая каблуками, вошла Аглая. За ней, робко прижимаясь к косяку, шествовал директор завода — монументальный мужчина с лицом человека, который лично пережил три деноминации и один разгон Верховного Совета.

— Ну что, москвичи, — прогудел директор, пряча руки в карманы безразмерного пиджака. — Будем запускать сопряжение, или мне обратно на базу к Пал Палычу идти, трубу принимать?

Кеша сглотнул вязкую слюну. Час икс настал. Согласно параграфу четыре строжайшей инструкции майора Сидорчука, в момент физического пуска он был обязан «торжественно предъявить системе секретные бланки строгой отчетности».

С суеверным трепетом Кеша извлек из рюкзака тот самый хрустящий пакет на зип-локе. Достал плотную стопку из пятнадцати фольгированных листов. Лик академика Курчатова и водяные шестеренки на просвет выглядели так, будто сейчас из бумаги материализуется наряд КГБ. Кеша, стараясь не дышать, веером разложил бланки на пульте прямо перед распределительным щитом.

Директор завода при виде этой роскоши понимающе прищурился, а Михалыч уважительно снял засаленную кепку.

Кеша протянул руку и щелкнул тумблером «СЕТЬ». Стенд натужно загудел. Стрелки вольтметров бешено задергались, как сумасшедшие. Но через секунду пульт управления 1974 года выпуска издал утробный писк, и на панели управления яростно замигала огромная, размером с кулак, красная лампа «АВАРИЯ. БЛОКИРОВКА ПУСКА».

— Стой! — закричал Кеша. — Михалыч, почему блокировка?! Наводка от батареи?
Михалыч меланхолично сплюнул: — Да нет, Кеша. Это наш родной конструктивный дефект. У этой модели семьдесят четвертого года за панелью стоят пятнадцать допотопных фотоэлектронных датчиков. Корпус со временем рассохся, щели пошли, свет из окна падает, паразитные лучи вызывают наводку, и автоматика намертво блокирует пуск. Мы тут раньше пробовали газетой «Энская правда» их затыкать — не помогает, бумага газетная просвечивает, зараза.

Кеша замер. В его мозгу, подгоняемом кока-кольным кофеином и сырными фосфатами, с оглушительным щелчком захлопнулась логическая ловушка. Перед глазами всплыло перекошенное лицо майора Сидорчука в Москве: «Инструкция железная: не мять, не мочить, беречь от прямых солнечных лучей! Их ровно пятнадцать штук! Секретность настолько высока, что глубина секретности засекречена!»

— О господи... — выдохнул Кеша, хватаясь за бланки. — Пятнадцать... Они светонепроницаемые. Они фольгированные!

— Чего ты там бормочешь, Ньютон? — нахмурилась Аглая.

— Аглая! Нет никакой магии! Нет никаких секретных формул! — Кеша истерически захихикал, хватая первый Бланк с Курчатовым. — Назначение этих бланков строгой отчетности... это физически перекрывать фотоэлементы от энского солнца! Их ровно пятнадцать, потому что на узле блокировки роторов ровно пятнадцать датчиков! Их категорически запрещено мять, потому что на сгибах фольга трескается и начинает пропускать свет! И мочить нельзя, иначе целлюлоза разбухнет, датчик среагирует на просвет, и система встанет! Это... это ведомственный костыль сорокалетней давности, черновик которого просто забыли удалить из реестра Миннауки!

Не теряя ни секунды, Кеша начал сноровисто складывать первый плотный бланк пополам (строго без заломов!) и заталкивать его в технологическую щель пульта, прямо на лоб первому фотоэлементу. Курчатов идеально, без единого зазора, перекрыл датчик.

— Михалыч, помогай! — кричал Кеша, передавая листы.
Через две минуты все пятнадцать секретных бланков гостайны были варварски, но высокоточно распределены по внутренностям пульта. Пятнадцать академиков Курчатовых грудью встали на защиту советской микроэлектроники от паразитных лучей энского солнца.

Красная лампа «АВАРИЯ» моргнула... и погасла. В недрах стенда что-то оглушительно щелкнуло, и зеленая неоновая лампочка «ГОТОВНОСТЬ К ПУСКУ» залила лабораторию мирным, победоносным светом. Великая тайна Первого отдела была раскрыта: гостайна оказалась идеальной заглушкой.

В одиннадцать тридцать пять Иннокентий, бледный как бумага, но решительный как штурман дальнего плавания, положил руку на массивный эбонитовый рычаг главного рубильника. За его спиной, затаив дыхание, замерла вся элита энской научно-производственной мысли. Из технологических недр пульта сквозь щели строго и конфиденциально поблескивали водяные Курчатовы, намертво перекрыв пути паразитному свету.

— Господи, пронеси, — тихо шепнул Михалыч, сжимая в кармане пассатижи.

— Иннокентий, если мы сейчас взлетим на воздух, я тебя лично депремирую посмертно, — лаконично напутствовала Аглая.

Кеша зажмурился и с глухим, сочным треском обрушил рубильник вниз.

Тринадцатый корпус содрогнулся. Где-то в подвале утробно, с металлическим всхлипом завыл силовой трансформатор. На секунду показалось, что лампочки Ильича на потолке сейчас лопнут от ведомственного напряжения, но выдержали. Фазовые роторы со стоном, скрежетом и тяжелым вздохом старого больного бегемота начали свое монументальное вращение.

Стенд оживал. Из распределительного щита, где алюминиевая двужила намертво слилась в экстазе с чугунной батареей отопления, повалил легкий, сизый, невероятно аутентичный дымок от горящей синей изоленты. Пахло триумфом и жженой резиной.

— Паразитные токи пошли! — закричал Кеша, сверяясь с серебристой оберткой от «Дружбы». — Емкость держится! Наводка уходит в систему центрального водоснабжения города Энска! Михалыч, фаза пошла!

Стенд вышел на проектную мощность. Стрелки частотомеров замерли на отметке «Максимум». Прибор сопряжения, призванный согласно техзаданию ловить сверхвысокочастотные сигналы и телеметрию из глубокого космоса, завибрировал всем своим металлическим телом. Древний, покрытый вековой копотью динамик 1968 года выпуска на верхушке шкафа хрипнул, плюнул сухой искрой и вдруг... выдал чистейший, кристальный акустический звук.

— «...А для всех пацанов из ПромМонтажа звучит эта замечательная песня про таганские ночи...» — бархатным, прокуренным баритоном разнеслось по лаборатории сопряжения.

Через секунду динамик на всю мощность затянул душевный, берущий за самую печень гитарный перебор. Прибор сопряжения поймал радио «Шансон». И ловил он его с такой мощностью и качеством сигнала, какого в радиусе пятисот километров от Энска не обеспечивала ни одна японская магнитола. Фольгированные бланки Гознака сработали как идеальный, кристаллический резонатор для воровской романтики.

Михалыч испуганно перекрестился пассатижами. Из коридора, привлеченный звуками родной цивилизации, материализовался Пал Палыч. Завхоз замер на пороге, вслушался в щемящие душу строки про золотые купола, и по его суровым, небритым щекам покатились крупные, чистые слезы. Он вытащил грязный платок и всхлипнул:

— Господи... Работает родимый... Столько лет молчал, а тут запел... И как поет-то, чисто, без помех!

Директор завода медленно подошел к ревущему «Шансоном» пульту, аккуратно потрогал теплую от перегрузки синюю изоленту и с глубоким уважением посмотрел на взъерошенного Кешу.

— Ну, Москва... Ну, голова! — монументальный мужчина с размаху опустил ладонь на плечо физика, отчего тот едва не сопрягся с полом. — Я, признаться, в ваши формулы не верил. Но это... Это, товарищи, лучшее сопряжение фаз за всю историю одиннадцатой пятилетки! Космос не космос, а госприемку мы с таким звуковым давлением сдадим за пять минут! Дело сделано! Михалыч, гаси рубильник, пока батарея не расплавилась. Всем готовиться к банкету!

Кеша устало опустился на стул, глядя на обертку от сырка. Роторы победоносно замедляли ход под финальные аккорды про Владимирский централ. Провинциальная наука официально восторжествовала над здравым смыслом.

К двум часам дня триумф воровской романтики и высоких частот плавно переместился в актовый зал заводоуправления. Под выцветшим кумачовым плакатом «Слава труду!», который помнил еще визит министра станкостроения в тысяча девятьсот восемьдесят третьем, была накрыта монументальная, истинно директорская «поляна».

Столы, составленные в форме гигантской буквы «Т», гнулись под тяжестью провинциального изобилия. Здесь в строгом шахматном порядке выстроились пирамиды из бутербродов с уложенными штабелями шпротами, сиротливо сочащимися маслом, горы нарезанной аккуратными толстыми кружочками докторской колбасы и тарелки с солеными огурцами, чей аромат мог конкурировать разве что с мазутом из тринадцатого корпуса.

Но главным, венчающим этот гастрономический олимп артефактом были граненые графины, до краев наполненные местной легендой. Это была главная гордость Энска — фирменный ликер «Дыхание дизеля». Созданный сумрачным гением технологов местного ликеро-водочного завода на базе спирта-ректификата и секретного сбора таежных трав, напиток обладал внушительными сорока пятью градусами, цветом крепкой дореволюционной заварки и густым, бескомпромиссным запахом тракторного депо в разгар уборочной кампании.

— Ну, за сопряжение! — грохотал директор завода, чья косая сажень в плечах сегодня была облачена в парадный парашютно-шелковый серый костюм.

Он монументально возвышался над столом, лично удерживая в огромной, как ковш экскаватора, ладони тяжелую стопку, наполненную «Дизелем». Директор, движимый каноническим чувством провинциального гостеприимства, твердо вознамерился споить «московского гения» в знак глубочайшего административного почтения.

Кеша, сидевший по правую руку от гиганта, испуганно вжал голову в плечи. Его личный, строго выверенный биологический предел составлял ровно сто граммов обезжиренного кефира за два часа до сна, да и то под присмотром мамы. Взглянув в темные, маслянистые глубины поднесенной ему стопки, Иннокентий понял все без всяких формул: первая же порция этого тракторного нектара мгновенно и безвозвратно сопряжет его центральную нервную систему с ковролином актового зала. Навсегда.

— Что притих, ученый? — директор ласково, но так, что у Кеши хрустнули шейные позвонки, приобнял его за плечи. — В Москве вашей, поди, всё мартини да смузи лакаете? А у нас тут — натурпродукт! Мужской! Снимает паразитные наводки почище твоего Курчатова! Пей, Иннокентий, до дна! Завод смотрит на тебя!

Михалыч на другом конце стола понимающе закивал, уже вовсю дезинфицируя «Дизелем» вчерашнюю ахтубинскую тоску, а Пал Палыч бдительно караулил глазами шпроты.

Кеша в панике оглянулся на сидящую напротив Аглаю. В его глазах, затуманенных ужасом перед неизбежным алкогольным коллапсом, читалась немая мольба о спасении: «Формула четыре! Приложение дробь девять! Меня сейчас ликвидируют!» Столичный аудитор оценила диспозицию за долю секунды. Наступал момент для применения тяжелой артиллерии антикризисного менеджмента.

К семи часам вечера директор завода достиг той финальной стадии гостеприимства, когда административные барьеры окончательно рушатся, уступая место вселенской, стихийной любви к ближнему. Растроганный до глубины души столичной стойкостью Кеши, который в одиночку перенес ковровую бомбардировку «Дыханием дизеля» и даже не икнул, гигант монументально навис над физиком.

Он с размаху обрушил свою пудовую руку на кешино плечо, намертво пригвоздив ученого к стулу, и прижал его к своему серому шелковому пиджаку с такой силой, что у Иннокентия в кармане жалобно хрустнул калькулятор.

— Иннокентий! — гулко, со слезой в голосе провещал директор, обдавая Кешу густым ароматом пережаренного лука и таежных спиртов. — Голова ты столичная! Сверхчеловек! Смотрю я на тебя и сердце кровью обливается: ну куда ты возвращаешься? В эту свою душную Москву? Где вместо нормального «Шансона» из космоса одни отчеты да презентации? Не пущу!

Михалыч из-под стола согласно и нечленораздельно угукнул. Директор воодушевился еще сильнее и заглянул Кеше прямо в очки:

— Оставайся у нас! Прямо с понедельника оформлю в тринадцатый цех. Дам оклад в два раза больше твоего министерского! Выделю служебную «Волгу» ГАЗ-24! Цвет «белая ночь»! Она, правда, сейчас на заднем дворе без мотора и мостов стоит, но Пал Палыч расшибется, а откопает на складах какой-нибудь силовой агрегат от трактора! На синей изоленте соберем — летать будет! И комнату дам, угловую, в ведомственном общежитии «ПромМонтажа»! Окна прямо на литейный цех, романтика! Будешь нашим вечным, бессменным Главным Сопряженцем Энска! Навсегда, Кеша! До самой пенсии здесь роторы крутить будем!

В актовом зале повисла гробовая, звенящая тишина, нарушаемая лишь меланхоличным стуком последнего листа, упавшего с окончательно облысевшего фикуса.

Иннокентий побледнел так, что слился цветом с плакатом «Слава труду!». Его парализовал чистый, незамутненный, экзистенциальный ужас. Перед глазами Кеши с кинематографической четкостью пронеслась его будущая вечная жизнь в городе Энске. Он ясно увидел себя через тридцать лет: в засаленном синем халате Михалыча, с пассатижами в руках, заземляющим очередной фазовый ротор через чугунную батарею. Увидел ежедневный обед в ресторане «Ностальгия», где суровая официантка Любовь до конца дней будет приносить ему котлету «По-киевски», от которой «еще никто не умирал». И, что самое страшное, он увидел Клавдию Петровну, которая каждое утро будет бдительно караулить траекторию его шагов по священному ковролину, пока он окончательно не ассимилируется в каньоне целомудрия.

Это была пожизненная ссылка в аналоговый рай без права переписки. Навсегда.
Кеша почувствовал, что у него начинает дергаться левый глаз. Он медленно, с трудом преодолевая сопротивление директорской руки, повернул голову и в немой, предсмертной мольбе уставился на Аглаю. В его расширенных зрачках читался крик утопающего: «Форма номер четыре! Спаси меня! Ликвидируй это предложение, депремируй директора, оптимизируй Энск, сделай хоть что-нибудь! Моя жизнь в твоих руках!»

Аглая, сохраняя абсолютное хладнокровие высшего управленческого звена, неторопливо отодвинула тарелку со шпротами, поправила блейзер и посмотрела на директора завода взглядом, которым обычно подписывают приказы о массовых сокращениях. Столичный аудит готовился нанести ответный бюрократический удар.

День 6. Суббота. Культурная программа "Вырви глаз"

Субботнее утро в номере «Люкс-Ветеран» началось с беспрецедентного, почти пугающего явления — абсолютной, звенящей тишины. Из коридора не доносилось ни гневного шуршания швабры Клавдии Петровны, ни загробных вздохов старого титана. За окном мирно плыл сизый энский туман, а на прикроватной тумбочке, залитые мягким утренним светом, монументально покоились полностью подписанные, скрепленные тремя фиолетовыми печатями командировочные удостоверения.

Это было прямое следствие тектонического сдвига, который Аглая произвела накануне вечером в актовом зале.

В тот самый момент, когда растроганный директор завода уже мысленно выдавал Иннокентию ключи от безмоторной «Волги» и ордер на вечную прописку в каньонах «ПромМонтажа», Аглая хладнокровно, без единого лишнего движения расстегнула свой деловой портфель. С тихим, зловещим шорохом на залитый «Дыханием дизеля» стол лег ультимативный документ — «Положение Миннауки об экстерриториальном аудите научно-производственных кластеров».

Глаза Аглаи в этот момент сузились до размеров лазерных целеуказателей. Не повышая голоса, ледяным тоном столичного инквизитора она зачитала директору три подпункта, которые мгновенно перевели вечеринку в плоскость уголовно-процессуального кодекса.

Согласно параграфам, любая попытка насильственного удержания или бюрократического закрепощения научного сотрудника Иннокентия в черте города Энска влекла за собой: во-первых, немедленное аннулирование всех актов сопряжения с последующим отзывом гособоронзаказа; во-вторых, внеплановую комплексную проверку Первым отделом Минфина целевого расхода синей изоленты на предприятии за последние тридцать два года; и, в-третьих — Аглая выдержала мхатовскую паузу — личный, экстренный визит майора Сидорчука с инспекцией. Последний пункт подразумевал детальное выяснение: на каком, собственно, юридическом основании гражданский плавленый сырок «Дружба» (субпродукт молочный, категория Б) был ведомственно использован в качестве радиационно-частотного демпфера в тринадцатом корпусе.

Эффект превзошел все законы физики. Монументальный директор завода протрезвел за 0,4 секунды. Лицо его из пунцово-ликерного мгновенно стало цвета побелки актового зала. Представив, как майор Сидорчук лично осматривает обертку от сырка, прикрученную к распределительному щиту, гигант судорожно схватил ручку и в три размашистых удара подписал все столичные бумаги, мелко крестясь и шепотом желая гостям «счастливого пути и ради бога, валите отсюда прямо сейчас».

И всё было бы прекрасно, если бы не суровая транспортная логистика самого Энска, которая плевать хотела на министерские регламенты. Около десяти утра в номер постучал Пал Палыч. Вид у завхоза был виноватый, а в руках он преданно держал два стакана чая в латунных подстаканниках.

— Иннокентий, Аглая Дмитриевна, — робко начал он, стараясь не смотреть на Аглаю, чтобы снова не схлопотать аудит. — Тут такое дело... Поезд субботний до Москвы тю-тю. Отменили. На перегоне Энск-Пассажирский рельсы от вчерашней жары расширились согласно законам линейного удлинения, аккурат в дугу свернулись. А воскресный «кукурузник» до Самары только завтра в полдень полетит, если туман рассеется.

Кеша жалобно звякнул ложечкой о стакан и испуганно уставился на Аглаю. — Пал Палыч... Какой еще Ан-2 до Самары? — сдавленным голосом уточнил физик. — Мы же москвичи! Нам в столицу надо!

— Так прямых-то от нас отродясь не было, Кеша! — всплеснул руками завхоз. — Наш эародром только ворон да ведомственную почту принимает. Из Энска по воздуху только один путь — на этой летающей простыне до куйбышевского узла в Самаре, а там уже пересядете на нормальный, цивилизованный Ту-154 до своего Шереметьево. Вы не бойтесь, пилот Серега — мастер, он этот Ан-2 еще в Афганистане на одной синей изоленте сажал! Если крыло по дороге затрещит, он его прямо в воздухе подмотает.

Кеша побледнел еще сильнее, вспомнив, что фюзеляж Ан-2 обтянут перкалем — то есть, по сути, авиационным хлопком. Ему предстояло совершить межрегиональный перелет внутри гигантского пододеяльника с мотором.

— Но директор, чтобы вину искупить за вчерашнее... гостеприимство, — Пал Палыч приободрился и торжественно вытянул руку в сторону окна, — выделил вам наш парадный экипаж! Личный транспорт заводоуправления!

Аглая подошла к окну и отодвинула тяжелую штору. У крыльца гостиницы «Заря НИИ», победоносно урча двухлитровым карбюраторным мотором, замер канонический советский ПАЗик. Ради приезда столичных гостей его на скорую руку освежили из краскопульта остатками пожарной эмали, отчего автобус выглядел как бешеная карета скорой технической помощи. Из его выхлопной трубы вырывались плотные клубы сизого дыма, а на лобовом стекле гордо красовалась вырезанная из календаря за 1988 год надпись «Турист».

— Наша гордость! — воодушевленно сиял Пал Палыч. — Лично везу вас по путевке выходного дня в Энский государственный историко-технический краеведческий музей! Культурная программа «Вырви глаз»! Директор сказал — без осмотра чучела двухголовой лисы из города вас не выпускать! Собирайтесь, товарищи ученые, автобус подан!

Парадный пожарно-красный ПАЗик с грохотом и чиханием доставил столичных гостей к крыльцу Энского государственного историко-технического краеведческого музея. Здание музея, расположившееся в бывшем доме купца третьей гильдии, встретило их оглушительным ароматом нафталина, мастики для паркета и зловещим полумраком — местный Обком строго экономил электроэнергию ради перевыполнения плана по выплавке чугуна.

Из темноты фойе, зловеще пощелкивая суставами, материализовалась старший экскурсовод Изольда Тихоновна. Это была монументальная дама с прической в форме монолитного «вавилонского улья», намертво зафиксированного лаком «Прелесть», и длинной деревянной указкой, больше похожей на шомпол от противотанковой пушки.

— Приветствую представителей столицы в нашей колыбели просвещения, — загробным голосом провозгласила Изольда Тихоновна, хищно зыркнув на аглаин блейзер. — Прошу следовать за мной строго по паркетным дорожкам. Наступать на голый пол запрещено — экспонаты могут сдетонировать от вибрации.

Аглая брезгливо поправила сумку, а Кеша, всё еще переживающий из-за предстоящего завтра полета («Аглая, Ан-2 — это буквально летающая простыня с мотором от трактора! Серега сказал, что он крыло синей изолентой в воздухе подматывает!»), покорно засеменил следом.

Экспозиция музея являла собой чистый, незамутненный триумф провинциального абсурда. Зал местной фауны, сиротливо подсвеченный одной лампой накаливания, венчал главный хоррор-артефакт Энска — чучело двухголовой лисы. На пожелтевшей табличке было выведено: «Лиса обыкновенная (двухголовая). Пострадала в ходе первых гидрологических опытов на реке Эн в 1961 году. Найдена пионерами отряда имени Павлика Морозова. Обе головы смотрят в светлое будущее». Выглядело несчастное животное так, будто обе его головы одновременно увидели прейскурант ресторана «Ностальгия» и сошли с ума от экзистенциальной скорби.

— Обратите внимание на этот уникальный феномен, — сурово чеканила Изольда Тихоновна, тыча указкой в стеклянный глаз левой головы. — Это доказывает, что наша природа чутко реагирует на индустриализацию!

Аглая молча зафиксировала этот шедевр таксидермии в памяти как метафору всего своего пребывания в командировке.

Но настоящий апофеоз ждал их в зале славы завода «ПромМонтаж». Посреди комнаты, на обшарпанном постаменте, покрытом слоем вековой пыли, покоилась исполинская, весом в хорошую наковальню, ржавая шестеренка. Под ней на вишневом бархате лежала табличка: «Шестеренка от первого советского колесного трактора "Фордзон-Путиловец". Секретный узел трансмиссии. Лично выточена напильником из цельного куска рельса передовиком Савельевым за одну ночную смену в октябре 1931 года без использования электричества».

— Подвиг духа! — патетически вскинула руки Изольда Тихоновна. — Ручной труд на благо Родины! Три тысячи оборотов в минуту держала!
Иннокентий медленно подошел к постаменту, поправил очки и, наклонившись к самому стеклу, тихонько икнул. В его глазах физика-теоретика зажегся опасный, фанатичный огонь.

— Э-э-э... простите, — деликатно кашлянул Кеша, нарушая музейную тишину. — Но три тысячи оборотов в минуту этот... этот кусок недопрессованного железа держать не мог. У него же шаг зубьев нарушает даже базовые допуски геометрии Евклида. Савельев, конечно, был героем, но его трактор должен был совершить акт самоаннигиляции при первой же попытке включить заднюю передачу...

Изольда Тихоновна медленно, как орудийная башня линкора, повернула свой «вавилонского улей» в сторону Кеши. Указка в её руке зловеще хрустнула. Воздух в зале славы ПромМонтажа мгновенно потяжелел. Начиналось великое субботнее противостояние.

Зал «Развитие мирного атома и электрификации» встретил выживших посетителей зловещим треском люминесцентной лампы, которая моргала в ритме умирающего пульса и отливала мертвенно-зеленым светом. Воздух здесь был настолько сухим от статического электричества, что «вавилонский улей» на голове Изольды Тихоновны, казалось, начал незаметно аккумулировать грозовой разряд.

Аглая, уставшая бороться с местной гравитацией на двенадцатисантиметровых шпильках, меланхолично прислонилась к фанерному макету градирни, моля вселенную лишь об одном — чтобы этот парад технического сюрреализма закончился до того, как у неё окончательно потечет тушь.

Но вселенная, обладавшая извращенным чувством юмора, уже взвешивала на весах судьбы Иннокентия.

Кеша замер у центрального стенда. На огромном куске оргалита, выкрашенном гуашью в цвет оптимистичного социалистического будущего, раскинулась «Принципиальная схема теплоэлектроцентрали № 1 имени ХХV съезда». Под стеклом, усыпанным трупиками мух эпохи развитого застоя, разыгрывался кошмар любого человека, осилившего хотя бы школьный курс природоведения.

Иннокентий поправил очки. Очки съехали обратно. Кеша вытер лоб рукавом серого пиджака и тихонько, со свистом икнул.

Векторы трехфазного тока, судя по стрелочкам, не просто нарушали правила буравчика — они стыдливо заворачивали в обратную сторону, подчиняясь какому-то внутреннему, глубоко тоталитарному приказу. Турбина высокого давления, согласно экспликации, питалась не перегретым паром, а «энтузиазмом рабочего класса», причем КПД установки в текстовом описании гордо равнялся 142%. Закон сохранения энергии лежал в углу витрины, растоптанный, расчлененный и принесенный в жертву цитате из отчетного доклада Обкома за 1979 год: «Энергия энцев не знает затухания!».

— Э-э-э... извините, — подал голос Кеша. Его тон был обманчиво мягким, каким обычно разговаривают психиатры с пациентами, возомнившими себя Наполеоном. — Тут у вас... небольшая флуктуация пространственно-временного континуума.

Изольда Тихоновна, собиравшаяся было затянуть песню о соревновании двух систем на примере местной подстанции, осеклась. Её указка замерла в сантиметре от картонного трансформатора.

— Что вы имеете в виду, молодой человек? — в голосе экскурсовода зашелестели сибирские заморозки.

— Видите ли, — Кеша деликатно ткнул пальцем в стекло, прямо в район главного генератора. — Если пустить ток по этой стрелке, у вас фазы встретятся в экстазе взаимного уничтожения. Произойдет короткое замыкание такой силы, что Энск превратится в идеальное черное тело еще до того, как оператор успеет допить компот. А вот здесь... — голос Кеши дрогнул от искренней боли, — термодинамический цикл Карно повернут задом наперед. У вас холодильник отдает тепло нагревателю без совершения внешней работы! Это же вечный двигатель второго рода! Это... это богохульство! Клаузиус и Томсон сейчас вращаются в своих гробах со скоростью асинхронного двигателя!

Изольда Тихоновна медленно выпрямилась. Начес на её голове, казалось, увеличился в объеме на тридцать процентов, наливаясь тяжелой, неоспоримой государственной правотой.

— Молодой человек! — взмыла она коршуном, отчего Аглая вздрогнула и на всякий случай отступила от макета градирни. — Что вы себе позволяете?! Этот стенд в тысяча девятьсот восемьдесят втором году утверждал лично первый секретарь Обкома товарищ Брыкалов! Над ним работал целый сектор научно-исследовательского института! Вы хотите сказать, что Обком партии не знал законов физики?!

— Судя по этой схеме, Обком партии аннулировал физику как буржуазную лженауку! — вскипел Кеша.

Внутри Иннокентия, обычно робкого и панически боявшегося сотрудниц аэропортов и Клавдий Петровн, внезапно проснулся яростный, бескомпромиссный демон фундаментальной науки. Это было восстание гика — страшное, бессмысленное и беспощадное. На кону стояла не просто истина, на кону стояла честь вселенских констант.

— Дайте сюда! — Кеша с неожиданной для его субтильного телосложения силой вырвал деревянную указку-шомпол из онемевших пальцев Изольды Тихоновны.

— Иннокентий, стой, прерви цепную реакцию! — испуганно прошипела Аглая, понимая, что пахнет международным скандалом на уровне ведомств, но Кеша её уже не слышал. Он вошел в раж.

Используя указку как боевой шест и одновременно как стилус, Кеша решительно подошел к витрине. На вековой, плотной энской пыли, покрывавшей стекло, он скрежещущим движением вывел жирный крест поверх обкомовского генератора.

— Смотрите сюда, женщина! — гремел Кеша, и его голос эхом разносился по залу мирного атома, заставляя вибрировать даже чучело двухголовой лисы в соседней комнате. — Вектор плотности тока j равен проводимости sigma, умноженной на напряженность электрического поля E Закон Ома в дифференциальной форме! Вы слышите меня?! В диф-фе-рен-ци-аль-ной! Он не подчиняется постановлениям пленума!

Палец Кеши, вооружившись салфеткой из кармана, с яростью хирурга принялся стирать пыль с витрины, оставляя за собой чистые полосы, на которых он тут же указкой царапал формулы.

— Мы возвращаем систему к ламинарному течению! — кричал он, выводя идеальную параболу. — Здесь мы пускаем адиабатное расширение! Здесь — изотермическое сжатие! Вот вам правильный цикл Карно, подавитесь им! Энергия на выходе не может быть больше энергии на входе, если только ваш Брыкалов не изобрел карманную черную дыру и не засунул её в топку третьего котла!

Изольда Тихоновна стояла, прижав руки к каноническому синему сатиновому жилету, и ловила ртом воздух. Её «вавилонский улей» опасно накренился на левый бок, угрожая обрушением конструкции.

— Святотатство... — прошептала она, глядя на то, как на запыленном стекле, освященном десятилетиями советской экскурсионной работы, расцветают безупречные, математически выверенные интегралы. — Вандализм... Это же экспонат фонда первой категории! Вы ответите за это перед дирекцией! Вы ответите за это перед историей!

— Я отвечаю перед законами сохранения! — гордо бросил Кеша, ставя финальную, жирную точку в уравнении теплового баланса, от которой указка с треском переломилась пополам.

В зале повисла оглушительная, звенящая тишина, прерываемая лишь судорожным миганием зеленой лампы. Кеша тяжело дышал, его серый галстук сбился набок, а на щеке красовался аутентичный след от музейной пыли. Он выглядел как гладиатор, который только что заколол льва логарифмической линейкой.
Аглая медленно закрыла глаза ладонью, мысленно пересчитывая оставшиеся купюры в кошельке и прикидывая, сколько в Энске дают за оскорбление чувств регионального Обкома 1982 года выпуска.

Звук лопнувшей музейной указки прозвучал в полумраке зала как выстрел из стартового пистолета. На этот катаклизм первыми подтянулись обитатели соседних секторов.

Из зала дореволюционного быта, шаркая войлочными тапочками-бахилами, приковыляла смотрительница баба Маша, вооруженная шваброй и глубоким убеждением, что столичное начальство наконец-то начало погром. Вслед за ней в дверном проеме нарисовались трое командированных из Свердловска — суровые мужчины в помятых костюмах, от которых отчетливо пахло гостиничным буфетом и экзистенциальной тоской. Замкнули окружение две школьные экскурсии: класс «9-Б» местной школы № 4, до этого момента пребывавший в состоянии глубокой гаджетозависимой комы.

— ...И поэтому, — гремел Кеша, зажав в кулаке обломок указки как сломанный меч, — утверждать, что этот трансформатор выдает косинус фи, равный единице при такой обмотке — это всё равно что уверять, будто местный квас варится по законам квантовой суперпозиции!

Девятиклассники, синхронно зависшие в своих смартфонах, замерли. Парень в сером пиджаке, яростно чертящий формулы на вековой обкомовской пыли, явно не вписывался в стандартную программу унылого субботнего просвещения.

— Эй, дядь, — подал голос прыщавый лидер «9-Б» в безразмерном худи. — А че с лисой-то тогда? Че у нее две головы? Реально от радиации, как Изольда втирает?

Изольда Тихоновна победно вскинула подбородок, готовая сокрушить ревизиониста авторитетом таксидермии, но Кеша даже не дрогнул. Он развернулся к аудитории, и в этот момент в его глазах вспыхнул тот самый опасный, первобытный огонь, который заставлял средневековых алхимиков варить золото из ртути, игнорируя инквизицию.

— Отличный вопрос! — Кеша шагнул вперед, и толпа инстинктивно расступилась, подчиняясь энергетическому импульсу. — Забудьте про радиацию. Если бы там была радиация, у нее бы хвост отвалился, а не вторая голова выросла. Физика двухголовой лисы — это чистая гидродинамика, помноженная на местный абсурд! Когда в шестьдесят первом году ваши гидрологи перекрыли правый рукав реки Эн, они создали турбулентный завихритель с критическим числом Рейнольдса. Несчастное животное просто пыталось пить в условиях кавитационного шока! С точки зрения квантовой неопределенности Гейзенберга, лиса одновременно хотела пить и не хотела быть унесенной течением. Мозг бедолаги не выдержал дуализма, произошла макроскопическая флуктуация, и вуаля — одна голова смотрит в светлое будущее, а вторая, правая, рефлекторно ищет, где здесь выход из этого термодинамического ада!

Школьники дружно выдохнули. Смартфоны в их руках начали опускаться экрана вниз. Трое свердловских командированных синхронно пододвинулись ближе, а один даже вытащил из кармана блокнот с логотипом «Уралмаш».

— Подождите, — робко пискнул парень в худи, полностью завороженный кешиной жестикуляцией. — А фазовый ротор? Нам трудовик говорил, что его вообще трезвым собрать нельзя!

— Труд-о-вик? — Кеша иронично приподнял бровь, и в этом жесте промелькнуло что-то барское, почти мефистофелевское. — Ваш трудовик просто скрывал за этой ширмой свое незнание волновой функции. Фазовый ротор собирается на раз-два, если вы понимаете, что такое вращающееся магнитное поле. Представьте себе, что вы пытаетесь удержать в руках три куска мыла, намыленные подсолнечным маслом, пока вокруг вас на скейте катается Аглая Дмитриевна...

При упоминании своего имени Аглая, стоявшая в самом темном углу у фанерной градирни, вздрогнула.

Она смотрела на Иннокентия и не узнавала его. Куда делся тот испуганный мальчик, который в Шереметьево трижды проверял, выключен ли дома утюг, и панически бледнел при виде суровых энских официанток? Перед ней стоял абсолютно другой человек. Кеша буквально царил в этом убогом, пахнущем нафталином зале. Его плечи расправились, голос обрел сочный, гипнотический баритон, а нелепые очки в роговой оправе теперь казались не признаком слабости, а стильным аксессуаром безумного гения.

Это была чистая, концентрированная харизма рок-звезды от науки. Он швырялся сложнейшими терминами как медиаторами в толпу, и толпа — о чудо! — ловила их с восторгом. Робость испарилась, уступив место бешеной профессорской уверенности, против которой устоять было невозможно.

Аглая поймала себя на том, что ее сердце, обычно работавшее в строгом ритме столичного тайм-менеджмента, вдруг сделало странный, несанкционированный кувырок и забилось ощутимо чаще. В груди разлилось непривычное, горячее чувство. Она — Аглая Дмитриевна, гроза подрядчиков и лицо московского офиса — впервые в жизни смотрела на мужчину не сверху вниз, а с тайным, трепетным восхищением. Она им гордилась. До покалывания в кончиках пальцев гордилась этим невозможным, великолепным психом.

— ...И в сухом остатке, — Кеша победно обвел взглядом притихший зал, — мы получаем, что закон сохранения энергии обмануть невозможно. Даже если этого очень хочется Обкому. Вопросы?

Зал взорвался аплодисментами. Девятиклассники свистели и улюлюкали, свердловские инженеры одобрительно гудели, а баба Маша восторженно стучала шваброй по паркету.
Аглая перевела взгляд на Изольду Тихоновну.

Монументальная женщина, гроза трех поколений энских школьников, сидела на банкетке под стендом «Мирный атом». Ее «вавилонский улей» окончательно съехал на ухо, придав ей сходство с подбитым крейсером. Из ее левого глаза катилась крупная, искренняя слеза, оставляя дорожку на слое пудры. В руках Изольда Тихоновна сжимала огрызок карандаша и вырванный из экскурсионного журнала листок, на котором дрожащей рукой было записано: «j=;E. Брыкалов был не прав. Лису жалко».

— Простите меня... — всхлипнула Изольда Тихоновна, преданно глядя на Кешу снизу вверх. — Мы же тут... по методичке... сорок лет... А у вас... у вас адиабата как живая пошла...

Кеша великодушно улыбнулся, небрежным движением отбросил обломок указки в урну и, повернувшись к углу, встретился глазами с Аглаей. Она смотрела на него сквозь полумрак, чуть прикусив губу, и в ее взгляде больше не было ни капли столичного снобизма. Только чистый, сияющий восторгом зачет.

К семи часам вечера опека со стороны Пал Палыча была ликвидирована методом стратегического отступления. Намекнув за ужином, что московским гостям жизненно необходимо «обработать терабайты аналитики в тишине», Аглая филигранно заперлась изнутри в номере «Люкс-Ветеран». Наступало время заслуженной походной романтики.

Поскольку местный ресторан «Ностальгия» после дневного триумфа Кеши вызывал у Аглаи стойкое опасение за сохранность нервной системы, ужин было решено перенести на крошечный, покрытый глубокими трещинами бетонный балкон четвертого этажа. Сам балкон держался на честном слове и вековой штукатурке, навевая Кеше мысли о сопромате, но вид, открывавшийся оттуда, заставил их замереть.

Перед ними во всем своем индустриальном величии раскинулся вечерний Энск. Солнце, уходя за горизонт, окрасило небо в багровые тона, но главную скрипку в этом эстетическом ансамбле играл местный химкомбинат. Его три исполинские трубы, расположенные строгим геометрическим каскадом, изрыгали в стратосферу густые, жирные клубы дыма. Правая труба уверенно гнала фиолетовый неон, средняя пульсировала ядовито-малиновым, а левая, судя по всему, праздновала конец рабочей недели нежно-зеленым, почти весенним оттенком.

— Потрясающе, — прошептала Аглая, усаживаясь на шаткий фанерный стул с облупившейся краской. — Химическая табличка Менделеева в режиме реального времени.

— Судя по спектру излучения, левая труба сейчас синтезирует фторсодержащие полимеры, — завороженно отозвался Кеша, устраиваясь напротив на точно таком же хромоногом стуле. — А фиолетовый — это банальный избыток марганца. Но чисто визуально... это почти Клод Моне. Если закрыть глаза на ПДК в атмосфере.

Их праздничный стол являл собой шедевр провинциального минимализма. Вместо изысканного дефлопе на зеркальном блюде — триста граммов докторской колбасы «Особая», нарезанной кешиным складным ножом прямо на газете «Энский рабочий», брусок плавленного сыра «Дружба» и бутылка чудом добытого в местном гастрономе сухого крымского вина. Продавщица тетя Люба, опознав в Кеше «того самого очкастого из музея, который Изольду до слез довел», вытащила эту бутылку из-под прилавка с таким видом, словно передавала святой Грааль.

Иннокентий аккуратно разлил вино по граненым стаканам — единственной посуде, которую одобрил гостиничный ГОСТ.

— Аглая... — Кеша замялся, вертя в пальцах тяжелое стекло и глядя на то, как малиновый дым из химкомбината красиво отражается в ее блейзере. — Я... я хотел извиниться. Вся эта поездка, этот музейный кошмар, двухголовая лиса, сумасшедший Ан-2, который нам предстоит завтра... Культурная программа получилась, мягко говоря, вырвиглазной. Вы, наверное, мечтали о нормальной командировке, а вместо этого...

Аглая тихо рассмеялась. Этот смех — легкий, искренний, без привычной московской стервозинки — заставил Кешу замолчать на полуслове.

— Иннокентий, прекрати, — мягко прервала она его.

Она сделала глоток вина, поморщилась от его сурового танинного вкуса, но стакан не поставила. Затем Аглая повернулась к нему, и в ее глазах, подсвеченных неоновым сиянием энского неба, Кеша увидел то, чего панически боялся и одновременно жаждал всю эту неделю.

Каньон целомудрия, воздвигнутый Аглаей между ними еще на перроне Казанского вокзала, в эту теплую майскую ночь дал глубокую, необратимую трещину.

Аглая протянула руку через газету «Энский рабочий», аккуратно обогнув кружочки докторской колбасы, и уверенно положила свои тонкие, прохладные пальцы на широкую, испачканную музейной пылью ладонь Кеши. Иннокентий замер, боясь дышать, чтобы не спугнуть эту квантовую флуктуацию.

— Если бы не ты, — тихо сказала Аглая, глядя прямо в его испуганные глаза за толстыми стеклами очков, — этот безумный, абсурдный город со всеми его Пал Палычами, Брыкаловыми и шестеренками Савельева просто раздавил бы меня. Я бы сошла с ума еще на этапе синей изоленты в самолете. Но сегодня в музее... Кеш, ты был великолепен. Ты превратил этот нафталиновый ад в триумф. Я впервые видела, как законы термодинамики используют в качестве холодного оружия.

Кеша сглотнул, чувствуя, как у него внутри запускается реактор такой мощности, что все ТЭЦ Энска могли бы досрочно уйти на пенсию. На его щеках выступил густой румянец.

— Я... я просто защищал цикл Карно, — пробормотал он, не решаясь сжать ее руку, но и не убирая своей.

— Ты защищал меня, — улыбнулась Аглая, и ее пальцы едва заметно сжали его ладонь. — И знаешь что? Мне это чертовски понравилось. Так что забудь про вырвиглазную программу. Наливай еще своего секретного вина из-под прилавка. Будем пить за то, чтобы завтрашний Ан-2 не развалился на атомы до того, как мы пересечем границу Самарской области.

Над Энском окончательно сгустились сумерки. Три трубы химкомбината продолжали свой бесконечный перформанс, выбрасывая в темноту разноцветные искры, а на маленьком балконе номера «Люкс-Ветеран» двое москвичей сидели, соприкасаясь пальцами, совершенно позабыв о том, что по всем законам здравого смысла этой романтики здесь быть никак не могло. Но физика Энска, как уже доказал Кеша, плевать хотела на общепринятые законы.

День 7. Воскресенье. Гособоронзаказ, майор и великое пробуждение

Воскресное утро на заводе «ЭлектроТяжМаразм» пахло грядущей победой над графиком и легким перегаром вечности. До финальной эвакуации из Энска оставалось всего ничего. Аглая, уже мысленно заказывавшая матча-латте в Шереметьево, решительно штурмовала коридоры Третьего цеха. Позади, сонный и помятый, как после центрифуги, семенил Иннокентий, прижимая к груди пустую кожаную папку. Единственное, что отделяло их от Москвы — пятнадцать бланков строгой отчетности с водяными знаками Гознака и суровыми фиолетовыми печатями Первого отдела.

Они вошли в святая святых — на главный пульт управления, который выглядел как декорация к фильму про утерянную цивилизацию атлантов. Повсюду высились исполинские шкафы серо-зеленого цвета, усыпанные тумблерами и круглыми стрелочными амперметрами, которые жили своей, глубоко независимой от законов Ома жизнью.

В центре этого аналогового величия, восседая на перевернутом ящике из-под солидола, обитал Михалыч — потомственный ведомственный электрик шестого разряда. В его левой руке дымилась папироса «Беломорканал», а в правой покоился исполинский паяльник, больше похожий на средневековое орудие пыток. Из старого кассетного магнитофона «Весна», стоявшего на пульте, на весь цех хрипло разливался экзистенциальный плач Михаила Круга про кольщика и золотые купола.

— Доброе утро, — деловито постучала наращенными ногтями по косяку Аглая. — Михалыч, мы за бланками. Время поджимает, Серега уже прогревает свой перкалевый истребитель. Отдавай бумаги, и мы полетели.

Михалыч медленно, как гидравлический пресс, повернул к гостям заросшее седой щетиной лицо. В его мудрых глазах отразилась глубокая, почти библейская скорбь по поводу умственного развития столичного менеджмента. Он затянулся, выпустил плотное облако сизого дыма в сторону датчика загазованности (который предусмотрительно молчал) и лениво ткнул паяльником в сторону главного распределительного щита.

— Не отдам, — хмуро буркнул Михалыч. — Не имею технического права.

— То есть как это — не отдам? — Кеша сделал шаг вперед, и его очки воинственно блеснули в свете индикаторных ламп. — Это документы строгой отчетности! За них майор Сидорчук из нас в Москве сделает два наглядных пособия для кабинета гражданской обороны!

— Молодой человек, — вздохнул Михалыч с интонацией умудренного опытом магистра Йоды. — Ты на щит-то зенки свои ученые вылупи. Видишь герб? Вот под ним и смотри.
Кеша подошел ближе, присмотрелся и похолодел.

На месте старых советских фотоэлементов КФУ-1, которые должны были регулировать подачу высокого напряжения на основную линию, аккуратными стопочками были втиснуты... те самые пятнадцать бланков. Все до единого. Включая тот, пятнадцатый, который Аглая в среду со свойственным ей шиком извлекла из папки «для солидности», чтобы произвести впечатление на местную администрацию.

Гербовые бланки с водяными знаками были плотно свернуты в трубочки, сложены вчетверо и варварски забиты в зазоры между искрящими медными контактами. От дикого напряжения и сорокалетней мазутной смазки бумага Гознака уже успела обуглиться по краям, пустить благородную коричневую патину и намертво, на молекулярном уровне, прикипеть к реле.

— Вы... вы что сотворили? — заикаясь, прошептал Кеша, хватаясь за сердце. — Вы использовали бланки с защитной нитью категории «А» в качестве... в качестве диэлектрических заглушек?!

— А чем мне их еще глушить было? — искренне возмутился Михалыч, стряхивая пепел на пульт. — Твой Пал Палыч в понедельник текстолит на забор пустил, а у меня в среду на третьем фидере дуга пошла! Фотоэлементы со времен Олимпиады-80 ослепли, свет не держат. Поставил бы картонку — сгорела бы к чертям. А у этих ваших бумажек, между прочим, плотность — дай бог каждому! Плотность сто двадцать грамм на метр, пропитка государственная, матовое покрытие. Самый лучший изолятор в условиях дефицита снабжения! У меня на них сейчас весь Третий цех держится.

Аглая, осознав масштаб трагедии, решительно шагнула к щиту и протянула руку к одной из бумажных трубочек: — Так, мне некогда слушать этот бред про дефицит. Я сейчас их просто выдерну...

— Руки убрала, столичная! — вдруг рявкнул Михалыч, и его паяльник угрожающе качнулся в воздухе, описывая синусоиду. — Только тронь! Вытащишь хоть один листок — нарушишь емкостный баланс. Реле замкнет на массу, пойдет обратный ток, и на подстанции выбьет главный рубильник.

— Ну и пусть выбьет! — воскликнула Аглая. — Перезапустите!

— Дура ты, девка, хоть и красивая, — горько констатировал Михалыч. — Если рубильник выбьет, в цеху розетки обесточатся. А если обесточатся розетки — у меня магнитофон заглохнет. «Весна» моя сдохнет. Понимаешь ты своей головой, нет?

— И что? — Кеша недоуменно поправил очки. — При чем тут ваш магнитофон?

Михалыч встал с ящика во весь свой богатырский рост, отчего Кеша инстинктивно втянул голову в плечи.

— А при том, — зловеще отчеканил электрик, — что у меня суточная смена мужиков у станков стоит. Они гособоронзаказ куют, детали для секретных гидропрессов точат. И работают они исключительно под радио «Шансон». Это их производственный ритм! Их ментальная опора! Если Круг сейчас петь перестанет, мужики швырнут ключи, заглушат конвейер и уйдут в бытовку играть в домино до понедельника. Встанет завод — сорвется гособоронзаказ. Нас всех троих тогда Сидорчук не просто посадит, он нас в этой бетономешалке заживо замурует!

Для пущей убедительности Михалыч подошел к Кеше вплотную, обдав его суровым ароматом табачного дыма и канифоли, и ласково положил тяжелую, как кувалда, ладонь ему на плечо.

— Так что слушай меня сюда, Кеша. Бланки твои остаются здесь. Ради спасения обороноспособности Родины и душевного спокойствия рабочего класса. А если ты попробуешь пальцем коснуться этого щита... — Михалыч ласково похлопал Кешу по щеке тыльной стороной ладони, — я тебе лично, прямо здесь, пропишу двухфазный лещ с короткозамкнутым витком. Без всякого трансформатора. Усек?
Кеша судорожно сглотнул и часто-часто закивал. Физика процесса «двухфазного леща» в исполнении Михалыча была ему абсолютно понятна и не требовала дополнительных расчетов — импульс силы обещал быть летальным.

Аглая посмотрела на намертво вплавленные в пульт документы, затем на сурового электрика, затем на Кешу, который уже беззвучно просчитывал траекторию своего полета от леща Михалыча.

— Ну... в конце концов, — Аглая попыталась сохранить лицо, нервно поправляя сумочку, — бланки принесены в жертву стратегическим интересам государства. Мы так и запишем в отчете. Форс-мажор индустриального характера.

— Вот и умница, — одобрил Михалыч, снова усаживаясь на ящик и делая магнитофон погромче. — Летите со своим Серегой, пока небо не закрыли. А за бланки не переживайте — они у меня еще лет десять прослужат. Крепкая бумага, умели же при Брежневе делать...
Кеша бросил последний, полный экзистенциального ужаса взгляд на обуглившийся водяной знак Гознака, торчащий из медной клеммы под напряжением 380 вольт. Идеальный, математически безупречный задел для грядущей московской катастрофы был сформирован. Спасая радио «Шансон» и оборонную промышленность Энска, они официально шагнули в пасть к майору Сидорчуку.

Дорога в Москву наглядно иллюстрировала фундаментальный закон сохранения энергии: если в одном месте харизмы прибыло, то в другом её выкачало до полного вакуума. На борту ведомственного Ан-2 произошел тектонический психологический энергообмен, поменявший героев полюсами.

Иннокентий, растративший весь свой ментальный уран во время субботнего бенефиса перед чучелом двухголовой лисы, теперь представлял собой печальное зрелище. Он был выжат, обесточен и напоминал аккумулятор, который забыли выключить из сети после полной разрядки. Серая роговая оправа очков сползла на кончик носа, а в руках вместо вчерашнего боевого шеста-указки дрожал блокнот. Кеша панически, со свистом икал и судорожно вычислял на полях вероятность падения «кукурузника» при встречном ветре скоростью 12 метров в секунду, учитывая, что левое крыло самолета, по заверению пилота Сереги, «держится на честном слове и энском духе».

— Если... если плотность воздуха упадет еще на два процента, — заикаясь, бормотал Кеша, ловя глазом каждую заклепку на вибрирующей обшивке, — наши плоскости просто превратятся в элероны Шрёдингера. Мы будем одновременно и лететь, и совершать свободное падение в подсолнухи...

Аглая, напротив, являла собой чистый триумф провинциальной курортной реабилитации. Насыщенный мазутом, канифолью и фиолетовым дымом химкомбината воздух Энска подействовал на нее как чистый адреналин. Она была бодра, свежа и буквально излучала хищную, альфа-менеджерскую энергию. В ее глазах горел зловещий огонек готовности крушить столичную бюрократию в мелкую щепу.

Когда самолет в очередной раз ухнул в воздушную яму так, что у Кеши внутри перекувыркнулись все внутренности вместе с остатками докторской колбасы, Аглая лишь по-хозяйски притянула физика к себе. Она уверенно уложила его взъерошенную голову на свое плечо, пахнущее дорогим парфюмом и немного — вчерашним кавитационным шоком.

После посадки рейса Самара-Москва из Шереметьево они выходили как каноническая пара после жесткого рейдерского захвата. Пока Кеша, шатаясь от турбулентности и пережитого экзистенциального ужаса, пытался сообразить, в какой координатной сетке находится его левая нога, Аглая уже одной рукой перехватывала багаж, а второй — вызывала такси, параллельно строя по телефону подрядчиков. На плече у нее всю дорогу до НИИ благополучно дремал Иннокентий, периодически всхлипывая во сне про дифференциальные уравнения. Сверху Аглая выглядела как абсолютно довольный топ-менеджер международного класса, который только что успешно поглотил депрессивный региональный рынок, обанкротил местный обком и везет домой главный трофей в виде слегка помятого научного сотрудника.

В салоне такси Аглая победоносно барабанила пальцами по кожаной папке, в которой вместо пятнадцати бланков Гознака теперь сиротливо лежала обертка от сырка «Дружба».

— Ну держись, Тамара Степановна, — хищно щурилась Аглая на пролетающие за окном башни МКАДа. — Сейчас мы покажем вашей бухгалтерии, как работает ламинарное течение капитала.

Кеша в ответ лишь тихо и беззащитно угукнул в ее плечо, окончательно смирившись с тем, что траекторию их движения в этой вселенной теперь задает исключительно Аглая Дмитриевна. Полярность энергии была зафиксирована намертво.

Коридор третьего этажа НИИ встретил вернувшихся из провинциального ада путешественников могильной тишиной, нарушаемой лишь зловещим стрекотом допотопного матричного принтера за дубовой дверью с вывеской «Главный бухгалтер». Воздух здесь был густо замешан на запахе валерьянки, архивного картона и тридцатилетнего опыта беспощадного урезания суточных.

Кеша робко прижался спиной к крашеной стене, судорожно обнимая пустую кожаную папку так, словно это был противокумулятивный щит. На его бледном лице читалось четкое понимание: Тамара Степановна — это вам не Изольда Тихоновна со сломанной адиабатой. Тамара Степановна за нецелевое использование пяти рублей шестидесяти копеек могла расчленить любого доктора наук без анестезии и составить из его костей идеальный балансовый отчет.

— Кеша, стой здесь и держи оборону, — сухо скомандовала Аглая, поправляя блейзер с решимостью полководца, идущего на штурм Карфагена. — Если я не выйду через двадцать минут — вызывай МЧС и Пал Палыча.

— Аглая Дмитриевна, может не надо? — прошептал Кеша, округлив глаза за стеклами очков. — У нас же нет ни одного чека! Кассовый аппарат в гастрономе Энска утонул в мазуте в среду утром!
— В Энске я видела то, что твоей Тамаре Степановне не приснится и в кошмарном аудите, — хищно улыбнулась Аглая. — Я прошла школу Пал Палыча. Моя психика закалена двухголовой лисой. Жди.

Дверь бухгалтерии распахнулась и захлопнулась за ней с глухим, зловещим стуком.
Внутри цитадели зла, за исполинским столом, заваленным гроссбухами, восседала сама Тамара Степановна — монументальное олицетворение финансового контроля СССР, чудом дожившее до наших дней. Над ее очками на цепочке возвышался начес, способный поспорить по плотности с «вавилонским ульем» Изольды, а взгляд лазерных глаз был устремлен в монитор с «1С: Бухгалтерией».

— Отчетность за командировку сдается в течение трех рабочих дней, — не поворачивая головы, скрипнула Тамара Степановна голосом, от которого в жилах Кеши за дверью застыла кровь. — Чеки, квитанции, билеты КЛМ на стол. Нет документов — нет компенсации. Будете выплачивать из оклада до конца пятилетки.

— Слушайте меня сюда, Тамара Степановна, — Аглая по-хозяйски отодвинула стул, села напротив и с грохотом опустила на стол пустую папку. — Никаких чеков не будет. Будет суровая производственная реальность, помноженная на форс-мажор оборонного характера.

Главбух медленно повернула голову. На ее лице отразилось искреннее изумление, смешанное с желанием вызвать конвой.

— Что-что? — переспросила она. — Милочка, вы в своем уме? Без оригинальных кассовых ордеров я вам даже за проезд на трамвае три копейки не спишу!

— А как насчет спецрейса ведомственного Ан-2 под управлением пилота Сереги? — Аглая подалась вперед, фиксируя взгляд Тамары Степановны, как гипнотизер кобру. — Кассовый чек за перелет Самара — Энск сгорел вместе со стартером самолета на грунтовой полосе аэродрома «Энск-Заводской». Вот вам акт прямых затрат, написанный на обороте меню ресторана «Ностальгия». И если вы его не примете, я лично сообщу в Министерство, что бухгалтерия НИИ саботирует логистику секретных оборонных объектов из-за отсутствия фискального налога на перкалевую авиацию!
Тамара Степановна икнула. Такого напора и уровня агрессивного менеджмента эти стены не видели со времен визита госкомиссии в 1985 году.

— А... а проживание? — уже менее уверенно спросила главбух, на всякий случай отодвигая от Аглаи любимую кружку. — Где квитанция гостиницы?

— Квитанцию за номер «Люкс-Ветеран» в пятницу вечером съела двухголовая лиса, — абсолютно серьезно и безжалостно отчеканила Аглая. — Экспонат краеведческого музея в состоянии кавитационного шока вырвал документ из рук Иннокентия Сергеевича, когда тот рассчитывался за суточные расходы. Вы хотите поспорить с таксидермическим феноменом, утвержденным Обкомом партии?! Или, может, вы сами поедете в Энск выбивать дубликат у электрика Михалыча, который сейчас слушает радио «Шансон» под напряжением в триста восемьдесят вольт?!

В коридоре Кеша судорожно перекрестился пустой папкой. Из-за двери доносился голос Аглаи, который больше напоминал рокот реактивного двигателя на взлете. Она виртуозно, с зажигательным цинизмом и применением терминов вроде «дефицит ламинарного потока наличности» и «индустриальный форс-мажор», размазывала сорокалетний опыт главбуха по гроссбухам.

— Сверх лимита было потрачено сорок две тысячи рублей, — добивала Аглая онемевшую Тамару Степановну. — Сюда входит бутылка сухого крымского вина категории «А», купленная из-под прилавка ради сохранения психологической устойчивости ведущего физика-теоретика института, и плавленый сыр «Дружба» в качестве изоляционного материала. Оформляйте как «расходы на представительские нужды в условиях повышенной турбулентности». Подпись Сидорчука я вам организую.

Через сорок минут дверь кабинета медленно отворилась.

Из цитадели зла вышла Аглая Дмитриевна. На ее плече победно покачивалась сумочка, а в руке она держала пачку свежеотпечатанных расходных кассовых ордеров с жирной, фиолетовой мастичной печатью НИИ и личной, слегка дрожащей подписью Тамары Степановны. Полная компенсация, включая билеты пилота Сереги и докторскую колбасу «Особая», была выбита до копейки.

Кеша посмотрел на нее с такой смесью ужаса, обожания и благоговения, с какой первобытные люди смотрели на укротителя молний.

— Ну что, ученый, — Аглая весело щелкнула Кешу по носу пачкой ордеров. — Бухгалтерия пала. Капитал ламинарен. Теперь пошли к твоему майору Сидорчуку, отдадим пустую папку и поедем наконец домой пить нормальный кофе.
Кеша сглотнул, прижал папку плотнее к груди и послушно зашагал за своей прекрасной валькирией, молясь, чтобы у майора Сидорчука в кабинете не нашлось тяжелого паяльника, как у электрика Михалыча.

Кабинет Первого отдела встретил их классическим уютом ведомственной паранойи: обитая серой кожей звуконепроницаемая дверь, портрет основателя спецслужб на стене и тяжелый, монументальный сейф, в котором, по слухам, хранились расстрельные списки не сдавших вовремя пропуска сотрудников.

За столом, зловеще подсвеченный зеленой настольной лампой, восседал майор Сидорчук. Его суровый лик не выражал ничего, кроме бдительности, а в руках он вертел тяжелую перьевую ручку так, словно примерялся, как удобнее вонзить её в сонные артерии потенциальных шпионов.

— Заходите, голубчики, — нехорошим, вкрадчивым баритоном произнес Сидорчук, пронизывая вошедших взглядом стоваттного прожектора. — Ну, предъявляйте документы. Где пятнадцать фольгированных бланков строгой отчетности с профилем академика Курчатова? Напоминаю, Иннокентий Сергеевич, что утеря данных листов приравнивается к добровольной сдаче планов дислокации наших ПВО.

Кеша судорожно сглотнул, прижал к груди пустую кожаную папку и сделал шаг назад, пытаясь спрятаться за блейзер Аглаи. Но Аглая лишь мягко подтолкнула его вперед.

— Товарищ майор, — заикаясь, начал Кеша, чувствуя, как очки запотевают от экзистенциального ужаса. — Тут... понимаете... возникла производственная необходимость. Форс-мажор ламинарного характера. Ваши бланки... они... они сейчас работают. На благо Родины.

Сидорчук медленно опустил ручку на стол. Воздух в кабинете мгновенно похолодел градусов на двадцать.

— Что значит — работают? — тихо спросил майор. — Бумага строгой отчетности не может работать. Она должна лежать в сейфе и желтеть. Где они физически?

— Они... они намертво вплавлены в главный распределительный щит Третьего цеха завода «ЭлектроТяжМаразм» в городе Энске, — выпалил Кеша на одном дыхании, зажмурив глаза. — Электрик Михалыч использовал их в качестве диэлектрических заглушек для ослепших фотоэлементов! Если вытащить хотя бы один — закоротит реле, сгорит магнитофон «Весна», в цеху вырубится радио «Шансон», рабочие откажутся ковать гособоронзаказ, и...

Кеша замолчал, потому что Сидорчук медленно поднялся со своего кресла.
Лицо майора начало стремительно менять цвета, проходя все стадии колористического безумия субботнего энского химкомбината. Сначала оно стало тревожно-фиолетовым, затем пульсирующим малиновым, а когда Кеша упомянул радио «Шансон» — налилось зловещим, ядовито-зеленым неоновым оттенком.

— Что-о-о?! — взревел Сидорчук так, что портрет на стене испуганно перекосился. — Диэлектрические заглушки?! Из Гознака?! Да это же государственная измена! Это умышленная передача секретных шифров и водяных знаков потенциальному противнику посредством прямого контакта с медными клеммами! Вы понимаете, что вы совершили?! Вы осуществили идеологический подрыв радиовещания в стратегическом регионе! Вы поставили обороноспособность великой державы в зависимость от песен Михаила Круга!

— Но гособоронзаказ... — пискнул Кеша.

— Молчать! — Сидорчук с грохотом опустил кулак на стол, отчего зеленая лампа подпрыгнула. — Изменники! Шпионы! Вредители!

Майор с яростью хищника сорвал защитный колпачок с массивной красной кнопки, установленной на краю стола, и с силой вдавил её в пластиковый корпус.

— Вызвать «кого положено»! Экстренное задержание в кабинете тринадцать! — гаркнул он в селектор.

Дверь за спиной Кеши с грохотом распахнулась. В кабинет, чеканя шаг, вошли двое хмурых, монументальных конвоиров в безликой серой форме и глухих фуражках. Их лица казались высеченными из гранита, а на поясах зловеще побрякивали тяжелые наручники.

— Брать шпиона, — безжалостно скомандовал Сидорчук, тыча пальцем в обмякшего Кешу. — Оформить по всей строгости. До выяснения обстоятельств кавитационного шока.

Конвоиры тяжело шагнули к Иннокентию, перехватывая его за локти. Настоящая, острая паника прошила сознание физика. Он завертел головой, ища спасения, и уставился на Аглаю.

И вот тут Кеше стало по-настоящему, невыносимо обидно.

Аглая — его прекрасная, яростная валькирия, которая еще час назад была готова порвать в клочья всю бухгалтерию НИИ ради компенсации за сырок «Дружба» — сейчас безучастно стояла в стороне. Она не сделала ни единого движения, чтобы заслонить его. Она не кричала на Сидорчука, не угрожала ему Министерством и не требовала адвокатов. Аглая просто молча стояла у серой двери, опустив руки, и смотрела на Кешу с какой-то странной, бесконечно грустной и нежной улыбкой. В ее глазах больше не было жесткого столичного блеска — только тихая, щемящая глубина.

— Аглая... — позвал ее Кеша, но собственный голос показался ему чужим и глухим, будто доносился со дна пятиметрового колодца. — Аглая Дмитриевна, почему вы молчите?..

Конвоиры повлекли его к выходу, но мир вокруг Кеши вдруг подозрительно и плавно поплыл. Тяжелые дубовые шкафы кабинета начали вытягиваться вверх, превращаясь в бесконечные белые вертикальные полосы. Зеленая лампа Сидорчука размылась в яркое светящееся пятно, а грозный ор майора и тяжелые шаги конвоиров стали стремительно затихать, отдаляться и трансформироваться...

Голоса конвоиров превратились в странный, ритмичный, монотонный писк.

Пип... пип... пип... — размеренно и равнодушно отсчитывал невидимый метроном в наступившей абсолютной пустоте.

Монотонный писк, терзавший уши Иннокентия, постепенно обрел металлическую ритмичность. Грозный призрак майора Сидорчука окончательно растворился в пространстве, не успев оформить протокол за подрыв радиовещания, а серые стены кабинета Первого отдела внезапно превратились в стерильно-белый кафель.

Кеша с трудом разлепил веки. Первое, что он ощутил — это жуткий привкус меди во рту и стойкое ощущение, будто по его синапсам пронеслось стадо испуганных бизонов. Вокруг него не было ни секретного КБ, ни конвоиров, ни Третьего цеха. Пахло не мазутом и канифолью, а чистым медицинским спиртом, физраствором и больничным покоем. Из вены на левой руке тянулась прозрачная пластиковая трубка капельницы, а над головой ритмично подмигивал зеленым огоньком кардиомонитор.
Никакого Энска не существовало.

Не было монументального Пал Палыча с его вечной синей изолентой, не было безумного пилота Сереги, штурмующего воздушные ямы на перкалевом гробу, не существовало несчастной двухголовой лисы, страдающей от кавитационного шока, и даже суровый электрик Михалыч, охраняющий покой радио «Шансон», оказался лишь плодом перегруженного подсознания.

Вся эта грандиозная, безумная, вырвиглазная неделя командировки — от субботнего лекционного триумфа среди школьных экскурсий до неонового фиолетового дыма над химкомбинатом — полностью приснилась Кеше. Он провел почти сутки без сознания здесь, в палате интенсивной терапии, куда угодил в понедельник утром. Желание выпить кофе с гренками обернулось катастрофой: попытка реанимировать старый советский тостер с помощью оголенных проводов, ржавой отвертки и энтузиазма молодого ученого закончилась коротким замыканием. Тот инцидент, который в его командировочном бреду трансформировался в «легкий, едва заметный щелчок тока», в сухой реальности бахнул так, что Иннокентий улетел в затяжной нокаут, едва не выполнив план по досрочной встрече с создателями термодинамики.

Кеша слабо повернул голову вправо.

На колченогом, жутко неудобном казенном стуле у кровати сидела Аглая.
На ней не было того самого бронированного делового блейзера, в котором она штурмовала цитадель зла столичной бухгалтерии. Из-под накинутого на плечи больничного халата виднелся самый обычный, мягкий домашний свитер крупной вязки и простые джинсы. Никакого идеального топ-менеджерского начеса — волосы были наспех собраны в простой, трогательный хвост, а на бледном лице без следа макияжа отчетливо темнели тени от хронического недосыпа.

В реальной жизни она вовсе не была той железной леди тайм-менеджмента и грозой региональных подрядчиков, которой являлась в его кошмарах и триумфах. Она была обычной, удивительно красивой, теплой и заботливой девушкой. Девушкой, которая безумно испугалась за него, когда на пороге кухни бахнула вольтова дуга, которая не спала всю ночь в больничном коридоре и которая сейчас смотрела на него глазами, полными слез и бесконечного облегчения. Потому что она искренне, по-настоящему любила своего непутевого, сумасшедшего физика.

Заметив, что Кеша сфокусировал на ней взгляд, Аглая слабо улыбнулась. Уголки ее губ дрогнули.

Она протянула руку и аккуратно, стараясь не задеть катетер, накрыла его ладонь своими тонкими, прохладными пальцами — точно так же, как на том крошечном, треснувшем бетонном балконе под фиолетовым небом его сна. Каньон целомудрия, которого никогда не было в реальности, окончательно превратился в пыль.

— Живой, ученый... — облегченно прошептала Аглая, и из ее глаза все-таки покатилась одна непослушная слезинка. Она свободной рукой потянулась к тумбочке и аккуратно приподняла чашку с теплым больничным чаем. — Больше никакой физики на кухне, хорошо? Купим новый тостер. Полноценный, с гарантией и с инструкцией на русском языке.

Кеша почувствовал, как тепло от ее ладони мгновенно добирается до самого сердца, запуская внутренний реактор на полную мощность без всяких бланков строгой отчетности и без профиля академика Курчатова. Он слабо улыбнулся в ответ, окончательно возвращаясь в этот мир, где не было двухголовых лис, но зато была настоящая, живая Аглая.