Западно-европейская колонизация России

Западно-европейская колонизация России.

Итак, завершился важнейший этап русской истории во втором тысячелетии после РХ. Внешне благопристойно. На смену распаду Киевской Руси пришло объединение русских земель, восстанавливалась Древняя Русь- Великая Скифия. Внутренне же открывалась ужасная картина невиданного ранее закрепощения Руси и уничтожения всего русского. Освобождение от внешней зависимости обернулось фактическим внутренним  закабалением русского народа. Из чего можно сделать вывод, что никакого освобождения не состоялось, Наоборот произошла колонизация Россиии, внешняя угроза была снята или ослаблена по причине достижения цели  внутренней колонизации.
Растворение иудейской Хазарии в Руси не прошло даром, оно  пустило глубокие корни. Ассимилированные хазаро-иудеи, расселившиеся по всей Южной Руси заняли ключевые позиции в образовавшихся после распада Киевской руси многочисленных удельных княжествах. За счёт слияния наиболее подверженных Западному папскому влиянию русских  княжеств на штыках папских наёмников –литвинов создали Великое Княжество Литовское (ВКЛ), подготовив территориальный и духовный плацдарм для полного поглощения Руси. Исчезла русская династия рюриковичей , а русская нация превратилась в нацию рабов, живущую по законам крепостного права. Прошло 500 лет с тех пор, а нас по прежнему кормят всякими небылицами о процессах произошедших с Русъю и русским народом в период с распада Киевской Руси и до образования Российской Империи.
Приведенные в предыдущей главе примеры дворцовых переворотов лишь подтверждают существовавшую тенденцию, установившуюся ещё во времена Ярославичей, когда  всякая русская власть, сопротивлявшаяся установлению Западного влияния, свергалась любым образом. В выборе средств никто не ограничивался.На этом и была построена вся система смены элит: сверху-вниз, как пирамида, сохраняющаяся в основных своих конструкциях до дня сегодняшнего. Наверх всеми силами и возможностями, в т.ч. посредством переворотов, выдвигается представвитель клана или мафиозного образования, поддерживаемого враждебным России государством. Его задача перетасовать элиту, освободиться от старой и враждебной и привести своих, которым не надо объяснять что такое хорошо и что такое плохо.
По почерку и расстановке кадров безошибочно угадывалось государство, которое стояло за тем или иным дворцовым переворотом. Голландцев сменяли французы, французов – немцы,  за немцами-англичане, за англичанами -американцы, но во всех случаях за ними тянулся внутренний семитский след.
Нелишне ещё раз напомнить хронологию событий эпохи дворцовых переворотов:
• 5 февраля 1722 года — Указ о престолонаследии, отменивший традиционную передачу трона от отца к старшему сыну.
• 28 января 1725 года — смерть Петра I, начало царствования Екатерины I. Первый дворцовый переворот, инициированный Александром Меншиковым.
• Февраль 1726 года — учреждение Верховного Тайного Совета во главе с Александром Меншиковым.
• 6 мая 1727 года — воцарение Петра II после смерти Екатерины I.
• 9 сентября 1727 года — низложение Александра Меншикова. Его отправка в ссылку в Берёзово. Второй дворцовый переворот.
• 25 февраля 1730 года — начало правления Анны Иоанновны. Публичный разрыв уже подписанных «Кондиций». Третий дворцовый переворот. Начало «Бироновщины».
• 17 октября 1740 года — смерть Анны Иоанновны, начало правления малолетнего Ивана VI при регентстве Анны Леопольдовны.
• 9 ноября 1740 года — свержение Бирона гвардейцами под руководством Христофора Миниха. Четвёртый дворцовый переворот.
• 25 ноября 1741 года — свержение Иоанна VI, возведение с помощью гвардии на престол Елизаветы Петровны. Пятый дворцовый переворот.
• 28 июня 1762 года — заговор против Петра III. Возведение на престол Екатерины II. Шестой дворцовый переворот.
Некоторые исследователи считают, что к эпохе дворцовых переворотов также относятся события стрелецкого восстания 1689 года, убийство Павла I в 1801 году, а также неудачная попытка государственного переворота в декабре 1825 года. Тем не менее классическое определение периода не выходит за рамки 18-го века.
Впервые термин «дворцовый переворот» использовал в своём курсе по истории России Сергей Соловьёв, однако он не распространял его на весь 18-й век и чаще всего использовал как один из синонимов к словам «заговор», свержение» или «правительственный переворот». В отличие от него, другой отечественный историк, Василий Ключевский, распространил это определение на всё столетие — именно с его лёгкого слога в исторической науке появился термин «эпоха дворцовых переворотов». Дореволюционные историки по-разному оценивали события и выдвигали свои гипотезы относительно того, что можно считать «дворцовым переворотом», а что нет, однако все сходились во мнении, что 18-й век прошёл под знаком именно этого исторического явления. Важно заметить, что за каждым дворцовым переворотом отчётливо прослеживается одна и та же тенденция утрата государственного суверенитета, закабаление коренного населения России и прежде всего русских. Складывается  ужасная картина того, что русский человек на Руси со времён средневековых до дня сегодняшнего рождён исключительно для того, чтобы быть крепостным, рабом, обслуживающим элиту иноземного происхождения и защищать государство ею контролируемое в многочисленных военных столкновениях внутренних и внешних. Вопрос о том, когда и почему  рус-рос, как хозяин и защитник земли русской, превратился в русского безмолвного и бесправного прислугу своих поработителей не праздный. Ответ на него и  даёт нам представление когда и при каких обстоятельствах  он стал крепостным -рабом, а Русская земля стала колонией.
Нельзя однозначно сказать , что крепостничество пришло на Русь с Запада, но то, что это составляло общемировой процесс колонизации сомнению не подлежит. Отличие русских от европейцев состояло в том, что европейцы были участниками установления семитской колонизации и рабовладения в Африке и Америке, а русские сами превратились в рабов, в формате крепостных на колонизированных теми же семитами землях.
Признание самого факта колониальной зависимости обрушивает всю тщательно выстроенную концепцию национальной гордости за Великую, Могучую и Непобедимую Русь - страну и нацию. Углубление в данную проблему чревато негативными последствиями не только для русского национального самосознания, но  и для дальнейшего развития страны с целью освобождения от такой зависимости. И  все-же, признание колониальной зависимости менее опасно для нашего будущего, чем добродушное созерцание откровенного удушения русского государства и народа, находящихся под нескрываемым гнётом колонизации.
Поэтому необходимо четко определить, что следует понимать под термином «колониализм» и в каком смысле мы будем оперировать этим словом далее. Колониализм -это насильственное покорение на условиях эксплуатации автохтонов пришельцами. Колониализм-это внешнее управление, даже если оно осуществляется изнутри. Взаимопроникновение культурное и экономическое, которое как бы ненароком вплетается в понятие  колониализма, абсурдно. В процессе первоначального накопления капитала в Европе решающую роль сыграли  т.н. «великие географические открытия XV – начале XVI вв.» В их ходе были установлены прямые стабильные связи между Европой и другими частями света, в экономику ряда европейских государств были включены значительные ресурсы из Америки, Азии, Африки. В 1492 г. экспедиция Х.Колумба открыла Новый Свет (Америку). Другая экспедиция под руководством Васко да Гамы в 1498 г. открыла морской путь в Индию. Затем испанский конкистадор Ф.Кортес завоевал империю ацтеков в Сев. Америке, а его «коллега по цеху» Ф.Писсаро – империю инков в Южной Америке. После этого в Европу хлынули в огромном количестве рабы и природные богатства.
Морская колонизация от сухопутной принципиально отличается в одном. Морская -осуществляется высадкой десанта и силовым захватом удалённых территорий. Сухопутная основана на  постепенной ассимиляции мигрантов – захватчиков, с последующим их превращением в господствующий класс.
Иначе как мифом нельзя назвать утверждения, что колониализму было характерно хозяйственное освоение пустующих либо слабозаселенных земель. Никогда в истории современной цивилизации семиты -колонизаторы ничего не делали себе в ущерб, без получения прибыли. Прибыль основной Закон их жизни. Да, мигранты оседали на заморских территориях, приносили с собой привычную для них организацию общества, труда и быта и вступали в весьма непростые взаимоотношения с аборигенным населением, находившимся, как правило, на более низкой ступени развития. Но все эти отношения строились исключительно на условиях эксплуатации, порабощения и  сегрегации, извлечения прибыли.
Итак, колонизацией в интересующем нас смысле следует считать создание на чужой территории замкнутых административно-автономных анклавов, копировавших метрополию, тесно связанных с ней и опиравшихся на ее действенную и заинтересованную поддержку. Совершенно очевидно, что такого рода анклавы могли создаваться и реально создавались лишь там, где частнособственническая предпринимательская деятельность официально считалась ведущей и активно поощрялась заинтересованным в ее процветании государством. Вот почему колонии торгово-экономического характера создавались (если говорить о колониях в полном смысле слова и принять во внимание все вышесказанное) почти исключительно европейцами – как в античной древности, так и в средние века. Именно такого типа колонии и были тем истоком, на основе которого в XV–XVI вв. сложился колониализм как явление уже несколько иного порядка, отличавшееся иными формами и, главное, иными масштабами. Связь этого колониализма с нарождавшимся европейским капитализмом вполне очевидна.
В описанных выше схемах отсутствует главный компонент, без которого колониализм, как система эксплуатации и закрепощения коренных этносов, никогда бы не состоялся. Его всячески замалчивают либеральные исследователи. Но как можно спрятать очевидное: ассимиляция торгашей, замещение ими национальной элиты, изменение политической системы, отлучение власти от коренного народа, а коренного народа от власти. Установление такой протекционистской системы, при которой эксплуатация и неравенство становятся основой существования государства. Государство становится для аборигенов органом их насильственного угнетения. Это Российский вариант, как собстсвенно и европейский. В Россию он был перенесен и физически и ментально из Европы.


1. Закрепощение Руси
Славянские племена догосударственного периода не знали такого понятия, как «крепостничество». Даже после образования единой Киевской Руси подавляющая часть земледельцев обладала личной свободой в рамках общины, а зависимость от центральной власти выражалась в выплате «уроков», которые были установлены во время правления княгини Ольги. В ранний период древнерусского государства начали выделяться и зависимые слои крестьянства, о которых мы можем судить по статьям «Русской Правды».
Несвободные крестьяне делились на несколько групп, отличавшихся, в основном, правом владения личным имуществом. Фактическими рабами считались холопы и челядь. Ими становились, попав в плен, не выплатив долги или совершив серьёзное преступление, — человек фактически был собственностью своего хозяина. В Древней Руси такими людьми активно торговали, а убийство раба не считалось серьёзным преступлением — полагалась не вира (стандартный штраф за убийство), а компенсация за ущерб имуществу. Несмотря на существование челяди и холопов, основная часть крестьянства в 9;13 веках всё ещё оставалась лично свободной. Однако существовали институты, серьёзно ограничивавшие это положение. Исследователи на основе источников выделяют ещё несколько групп земледельцев, которые не были полностью свободными: смердов и закупов. Они обладали личным имуществом, которым располагали по своему разумению, но и между ними существовали серьёзные различия. Смерды по своему юридическому положению были близки к холопам, в то время как закупы зависели от хозяина лишь на время в результате долговых обязательств
В Руси, а также во время ее распада, крестьянство состояло из свободных (смерды) и зависимых крестьян. Свободных крестьян на Руси было больше всего. Они не владели собственностью, однако могли выступать арендаторами. За получение земли от феодала, крестьяне должны были отрабатывать. Форм отработки было несколько:
-натуральный оброк (отдавали часть выращенного урожая);
-денежный оброк (деньги от продажи выращенного товара).
-самой распространенной формой отработки была барщина - количество дней, которые нужно отработать на земле "барина".
Главной особенностью положения крестьян в этот период была личная свобода, то есть крестьяне самостоятельно могли выбирать боярина, у которого арендовали землю. В случае, если их не устраивали условия аренды, они могли поменять арендодателя, или просто уйти от него в поисках другого «хозяина». Фактически это было латентное становление крепостного права а России.
Большинство исследователей крепостничества в России, следуя либеральной теории, считают, что постепенный переход к крепостному праву в России был вызван социальными, экономическими и политическими причинами. Первопричинной версией они называют Татаро-монгольское нашествие и последующую за ней  политику Москвы по объединению земель, фактически превратившей княжество в «военный лагерь».
Согласиться с этим трудно, хотя бы потому, что процессы закрепощения начались задолго до т.н. «нашествия». Они бурно расцвели именно в период распада Киевской Руси, во время дробления на уделы, которые фактически скупались (выкупались) вместе с людьми. Кто скупал теперь не докажешь, скорее всего купцы- рахдониты.( Википедия: «Рахдониты (раданиты) — странствующие еврейские купцы, которые на протяжении раннего Средневековья контролировали торговлю между исламским Востоком и христианской Европой по Шёлковому пути и другим торговым маршрутам. Они создали первую в истории постоянную торговую сеть, простиравшуюся от Китая и Индии до Западной Европы.» )
Скупке уделов предшествовал процесс «обесценивания» земли и «обезденеженья» старой княжеской элиты. Раздробленность Киевской Руси, особенно в период с 1132 по 1240 годы, сопровождалось захватом и вывозом из России основных имевшихся в ней запасов драгоценных металлов. Окончательная выкачка денежных средств из Руси в Золотую Орду в этот период, производилось путем взымания громадной ежегодной дани и еще 14 разновидностей различных денежных поборов. Результатом этого стало исчезновение прежних русских денег — "гривен", в виде слитков серебра весом от 200 до 400 граммов. Их стали разрубать на несколько более мелких кусков, которые из-за этого процесса получили название "рубли", то есть "рубленые гривны". Кроме этого из-за нехватки собственных драгоценных металлов в денежных расчетах на территориях русских княжеств стали использоваться монеты из Золотой Орды стенче и Западной Европы (так называемый "пражский грош").
Помимо разрушения денежного обращения, экономику русских княжеств, после распада Киевской Руси до начала 15 в., серьезно подорвало, чисто физическое уничтожение производительных сил посредством массового разорения и разрушения городов, гибель и увод в рабство ремесленного населения. В результате надолго ослабла связь ремесла с рынком, прекратилось развитие товарного производства, была разрушена внешняя торговля. В конце 14 в., спустя 150 лет после монгольского нашествия в русских землях насчитывалось 130 городов или в 2,5 раза меньше, чем в домонгольский период.Ни о чём не напоминает? Ничто не ново под Луной! Приём известный, наши современники столкнулись с ним и во времена  гибели Российской империи, распада СССР.
Некоторые исследователи  истории закрепощения русских не без основания считают, что началось оно с установлением христианства на Руси.  Усиление влияния церкви на положение дел в стране сопровождался увеличением земельных наделов принадлежащих  церкви и монастырям.
Труд монастырских крепостных был тяжелым и изматывающим. Работали не только взрослые, но и дети. Крестьяне трудились с раннего утра и до позднего вечера. Про выходные, крепостные не смели и мечтать. Непокорных ; истязали и отправляли на каторгу, а беглых ; искали и возвращали.  На ру¬бе-же 15–16 вв. во¬прос о до¬пус¬ти¬мо¬сти то¬го, что¬бы мо¬на¬сты¬ри вла¬де¬ли на¬се¬лён-ны¬ми зем¬ля¬ми, был пред¬ме¬том по¬ле¬ми¬ки ме¬ж¬ду ио¬сиф¬ля¬на¬ми и не¬стя¬жа¬те¬ля-ми; пра¬во мо¬на¬сты¬рей вла¬деть на¬се¬лён¬ны¬ми зем¬ля¬ми под¬твер¬жде¬но на цер¬ков-ном со¬бо¬ре 1503.  Монастырям, в середине XVII столетия, принадлежали около 120 тыс. крестьянских семей. Круп¬ней¬ши¬ми зе¬мель¬ны¬ми соб¬ствен¬ни¬ка-ми  по сведениям Большой Российской Энциклопедии, яв¬ля¬лись Трои¬це-Сер-ги¬ев монастырь (впо¬след¬ст¬вии Трои¬це-Сер¬гие¬ва лав¬ра), Ки¬рил¬ло-Бе¬ло¬зер¬ский мо¬на¬стырь, а так¬же Юрь¬ев мо¬на¬стырь в Нов¬го¬ро¬де. В середине 18 века свыше 57% мо¬на¬сты¬рей име¬ли вот¬чи¬ны; боль¬шин¬ст¬во мо¬на¬сты¬рей-вот¬чин¬ни¬ков (до 80%) от¬но¬си¬лись к мел¬ким соб¬ст¬вен¬ни¬кам зем¬ли (до 100 дес., или 109 га), ок. 16% – к сред¬ним (100–500 дес., или 109–546 га), 4% – к круп¬ным (св. 1000 дес., или 1092 га). Монастырские земли с кре¬стья¬на¬ми (св. 800 тыс. душ муж¬ско¬го по¬ла в 1759) кон¬фи¬ско¬ва¬ны го¬су¬дар¬ст¬вом в ре¬зуль¬та¬те се¬ку¬ля¬ри¬за¬ции 1764 (мо¬на¬сты¬ри пе¬ре¬ве¬де¬ны на гос. со¬дер¬жа¬ние). К 1861 году монастырские земли   за¬ни¬ма¬ли ок. 250 тыс. дес. (256 тыс. га), на¬хо¬ди¬лись в соб¬ст¬вен¬но¬сти 200 мо¬на¬сты¬рей, из них 28 вла¬де¬ли бо¬лее 1 тыс. дес. (ок. 1,1 тыс. га); сре¬ди круп¬ней¬ших соб¬ст¬вен¬ни¬ков – Со¬ло¬вец¬кий мо¬на¬стырь (66,7 тыс. дес., или 72,9 тыс. га) и Са¬ров¬ская Ус¬пен¬ская пус¬тынь (св. 26,3 тыс. дес., или 28,7 тыс. га). В 1890 мо¬на¬сты¬ри и ар¬хие¬рей¬ские до¬ма в Ев¬ропуйской час¬ти Рос¬сии вла-де¬ли 542 тыс. га зем¬ли (ок. 0,5% от все¬го фон¬да зе¬мель). На момент упразднения монастырских крестьян в XVIII веке, обители владели более 2 млн. душ
Совершенно точно о крепостном праве можно говорить со времён Ивана Калиты и его «купли», то есть с 14 века. И что важно, что формально и фактически оно возникло в условиях создания Княжества московского, распространившего со временем своё влияние на исконно русские земли в пределах Средне-русской возвышенности.
Ключевые изменения происходили в Московском царстве на протяжении конца 14 - середины 17 веков путем принятия новых нормативных документов, которые ограничивали свободу крестьянства, постепенно урезая возможности для смены барина. В это время в России сформировалось система крепостного права, которая определила положение крестьян в обществе империи на долгие годы вперед, вплоть до отмены крепостного права в 1861 году. Этот процесс не связан с каким-то отдельным указам, а проходил в несколько этапов, затронув правление нескольких царей, включая первых из династии Романовых. Вообще становление крепостного права в России весьма любопытна тема, в которой много политических, экономических и социальных сторон. Но сегодня мы будем говорить о том, как именно происходило закрепощение крестьян.
Военная мощь Москвы базировалась на большой прослойке служилого населения, которая за военные тяготы получала от государства земельные участки — поместья. Они даровались вместе с работавшими на них крестьянами, которые тем не менее ещё пользовались определёнными свободами — могли переходить от одного хозяина к другому и не прикреплялись к месту жительства. Безусловно, это касалось свободных землепашцев — холопы и смерды не имели такой свободы передвижения.
Это позволило укрепить экономическую базу опоры княжеской власти — служилого сословия, которое сплошь и рядом было нерусского происхождения.
В 1497 году в период царствия Ивана III вышел первый свод законов княжества — Судебник, призванный унифицировать правовое положение территорий, вошедших в состав Москвы в период правления Калитичей. Касаясь прежде всего проблем интеграции некогда независимых удельных княжеств, центральная власть обратилась и к положению крестьян. В Судебнике был установлен запрет на свободный переход крестьян от одного помещика к другому — время таких «миграций» ограничивалось двумя неделями конца осени — начала зимы. Маркером становился «Юрьев день» — 26 ноября. Это было первое общегосударственное ограничение крестьянской свободы, но пока еще не закрепощение крестьян. Хотя, к XVI веку большинство русских земель  уже принадлежало «служивому» княжеству на правах собственности. История этого вопроса такова. После распада Древне русского государства, именуемого с XIX века Киевская русь, началось собирание русских земель вокруг двух центров Великого княжества Московского и Великого княжества Литовского. Преобладающим методом стали купли земель, в Северо-Восточной Руси в частности Купли Ивана Калиты, вместе с проживавшими на этих землях крестьянами на правах собственности.
На протяжении XVI столетия в России  де факто складывалась система крепостничества. Таким образом, политика закрепощения распространялась на все слои населения Центрального района  страны, что соответствовало направлению правительственной политики  Централизованного Российского государства с самого начала его формирования, которая, справедливости ради  следует заметить, никак не декларировалась в государственных документах. В частности, Судебник Ивана IV (1550 г.) повторил норму о Юрьевом дне, увеличив размер уплаты уходившими крестьянами так называемого «пожилого» - своеобразной компенсации феодалу за потерю рабочей силы.
При этом , нужно подчеркнуть, что историческая традиция именно к этому периоду относит неприглядное событие — окончательное закрепощение крестьян Московии. Здесь как бы подразумевается, что реализовать подобный акт могли только бездушные, коварные правители, использовавшие власть во зло. Ну и конечно Иван IV(Грозный) больше всего подходит на эту роль. Ему вменяют в вину Указ  об отмене Юрьева дня от 1581 года, запретившего уход от помещиков. Этот указ прекрасно дополняет образ тирана, выступившего против своего народа, а на закате царствования решившего его закрепостить. Только вот в данном эффектном замысле не достаёт лишь «малого» — самого текста указа, поскольку его никто не обнаружил! Несмотря на это нет недостатка в научных дискуссиях, в обилии комментариев по этому поводу. Факт отсутствия базового документа крестьянской политики наука объясняет двояко. Во-первых, текст считают просто-напросто утерянным, что, заметим, довольно нелепо, поскольку его никогда и не находили. Тем не менее такую точку зрения выдвигали Н. М. Карамзин и С. М. Соловьёв. Во-вторых, закрепощение рассматривают по факту, то есть вне зависимости от каких-либо отдельных указов. Подобной позиции придерживались В. О. Ключевский и М. П. Погодин.
Последующие поколения историков, понимая уязвимость предложенных объяснений, осторожно говорят о запрете Юрьева дня при Иване Грозном, относя это событие к царствованию Фёдора Иоанновича. Однако и это не оказалось выходом. Как выяснилось, уже во время Лжедмитрия І не могли найти актового материала, относящегося к этому правлению, который по смыслу можно было бы подтянуть под версию о законодательном закрепощении. Оставался Борис Годунов, при котором 24 ноября 1597 года правительство издало развёрнутый указ о пятилетием сыске сбежавших крестьян. Но и там пункт об упразднении Юрьева дня (26 ноября) не содержится. В результате либеральная версия об установлении крепостного права до прихода к власти Романовых не подтверждалась. А это означает, что созданная либералами научная школа не смогла избавить новую династию от репутации подлинных закрепостителей страны.Но им удалось свалить захватническую деятельность  рахдонитов методом «купли земель», на государственную власть доромановского периода, якобы установившей крепостничество.
Как бы там ни было, далее на протяжении практически всего 16-го века положение крестьян более не менялось: с конца XVI столетия в России произошло коренное изменение положения крестьян, лишенных права выхода от своих владельцев.
В XVII век русское крестьянство вошло в следующем состоянии: 56% - частновладельческие, 21% -государственные, 16%-церковные, 7% -дворцовые. Надеюсь, заметили, слово,  «свободные» отсутствует. 
С начала 18 века ситуация ещё более усугубляется: с Петра I в России начинается де факто крепостное рабство. Крестьян раздают в частную собственность как безгласных рабов. Уже при Петре разрешается разбивать семьи и продавать людей врозь, по отдельности. Крестьяне лишаются собственности: их имущество может быть изъято за долги помещика. Начиная с Елизаветы Петровны, крестьян уже не считаются гражданами: они не присягают новому императору. За них это делает помещик.
Особенно неприятно то, что властная, интеллектуальная и нравственная элиты российского общества были совсем не против порабощения крестьян.
Историк Андрей Борисович Зубов (род. 16 января 1952, Москва- российский историк, востоковед, религиовед, политолог,философ, общественный, церковный и политический деятель, публицист. Доктор исторических наук. Заместитель председателя Партии народной свободы (ПАРНАС) с 2016 по 2023 год) восклицает:
« Для меня это самое великое проклятье Императорской России. Ни с чем не сравнимое. Ни с чем. Я много занимался крепостным правом. Это наш позор, это наш кошмар. Позор и кошмар еще в том плане, что в Англии и Соединенных Штатах огромное количество людей боролось против рабства, а у нас никто не боролся. У нас никто крестьян своих не отпустил! Кроме Огарева. Ни Хомяков не отпустил, ни Киреевский не отпустил; никто не отпустил из наших философов правдолюбцев. У кого они были, конечно. У кого не было, у того некого и отпускать. Даже замечательный наш Новиков (???), который всячески пропагандировал христианство, издавал на русском языке богословские тексты и который сделал действительно очень много, благополучно торговал мужиками. Это считалось нормальным».
Выступление А.Б. Зубова в Третьяковской галерее
В течении 18-го начала 19 веков были приняты новые законы и положения, которые усложняли положение крепостного крестьянства, доводя его до рабского состояния, давая дополнительные права помещикам. Например, в период правления Петра помещики получили официальное право покупать и продавать своих крепостных. В годы правления Екатерины II помещики получили право отправлять непокорных крестьян в Сибирь или на каторгу.
Относитья к крепостному праву, как к чему-то неизбежноу и необходимому, недопустимо и преступно. Искать здесь закономерности их возникновения и самообразуемости в их преодолении бессмысленно. Крепостное право никуда не делось , никуда не исчезло по указу. Оно сохранилось в нас, в нашей традиции жизни, государственного управления и этнического расслоения на крепостных и крепостников.
К середине 19 века крестьяне составляли большинство населения, и, согласно переписи 1897 года, число частных крепостных составляло 23,1 миллиона из 62,5 миллионов граждан Российской империи, 37,7% населения.
Точные цифры, согласно официальным данным, таковы: все население 60 909 309; крестьянство всех классов 49 486 665; государственные крестьяне 23 138 191; крестьяне на землях владельцев 23 022 390; крестьяне уделов и других департаментов 3 326 084.  Государственные крестьяне считались лично свободны, но их свобода передвижения была ограничена.
В Центрально-Чернозёмном регионе, в который входит и моя родная Курщина, 77% крепостных выполняли трудовую повинность (барщину), остальные платили ренту (оброк). Благодаря высокой плодородности земли, здесь в 1850-х годах производилось 70% зерновых в России В семи центральных губерниях в 1860 году 67,7% крепостных находились на оброке.
Свободными от крепостничества были Поморье и Приморье, Сибирь, Центрально-Азиатские земли, большинство поволжских поселений, Кавказ, Прикаспийские и приазовские территории, казачество.
На какие размышления наводят эти цифры? На многие, в их ряду я бы выделил три:
Первый. Крепостники не мы. Среди помещиков не было русских. Среди них преобладали лица с русско-украинскими фамилиями, характерными для выходцев из т.н. «черты оседлости».
Второй. Самое жёсткое крепостное право было установлено на землях средне – русской возвышенности, в частности в Центрально-Чернозёмной зоне, которые являлись ареалом распространения чисто русского этноса.
Третий. Крепостничество, как и предшествующее ему рекрутство и последовавшее за ними «колхозничество», осознанно или нет, отлучали крестьянина от индивидуального труда и профессиональных навыков, так необходимых для производительного частного предпринимательства, да и вообще комфортной жизни в режиме самообеспечения.

Особый разговор о социальном положении крепостных. Борис Тарасов посвятил этой проблеме большую книгу  под названием: «Россия крепостная. История народного рабства (отрывки)». Из его  «отрывков» складывается целостная картина угнетения коренного народа России.
Формат нашей книги не позволяет произвести большинство имеющихся в них материалов. Но и то, что нам удалось в качестве обобщения взять являет собой самое худщее из представлений о жестокости и истязании людей, который мало чем отличается от геноцида:
«О том, что в России существовало крепостное право,-пишет он, - знают все. Но что оно представляло собой на самом деле, сегодня мало кто знает. Тема эта была окружена своего рода заговором умолчания, продолжающимся до сих пор. Видимо, правда о двухвековом периоде народного рабства часто оказывается слишком неудобной по разным соображениям. Поэтому совершенно упускается тот факт, что на момент начала крестьянской реформы двадцать три миллиона крестьян представляли собой полную частную собственность своих господ. И эта «крещеная собственность» продавалась с разлучением семей, ссылалась в Сибирь, проигрывалась в карты и, наконец, погибала от бесчеловечных наказаний не только до самой даты «освобождения»…
…
Зверства Салтычихи слишком часто использовались разными авторами для живописания ужасов крепостного быта. На короткое время ее имя стало едва ли не символом всей эпохи существования крепостного права. Но впоследствии навязчивое смакование ее преступлений привело, напротив, к маргинализации образа этой помещицы, представлению о совершенных ею злодеяниях, как о страшном исключении из патриархальных и добрых взаимоотношений между господами и их крепостными слугами.
При этом  её ни в коей мере нельзя считать изгоем из среды русского дворянства того времени. Напротив, от нее тянутся множество нитей к известнейшим фамилиям московской и петербургской знати. …
В поместьях соседей и родственников Салтыковой творились часто не меньшие злодеяния, а об извращенном садизме княгини Козловской было широко известно в том числе и при императорском дворе. Насилие над зависимыми людьми стало нормой в России XVIII столетия, и «благородные» насильники чувствовали себя совершенно безнаказанными.
Правление Петра I положило конец любым сомнениям и неясностям. Император нуждался в рабочей силе, и эксплуатация крестьянского труда при нем приобрела невиданно жестокий характер. Причем настолько, что даже современные историки, утверждающие в общем необходимость и пользу петровских преобразований, вынуждены признавать, что деятельность державного реформатора для народа обернулась «усилением архаичных форм самого дикого рабства».
…Крепостные служили в армии солдатами, кормили армию своим трудом на пашне, обслуживали возникавшие заводы и фабрики. Практически единственной производящей силой в стране, обеспечивавшей и жизнедеятельность государства и сами преобразования, — был труд миллионов крепостных крестьян. Особо подчеркну : русских крестьян!
…Но кроме этого именно при Петре утверждается практика дарения христианских «душ» в качестве награды — любимцам, сподвижникам, союзникам и родственникам.
Император лично раздал из казенного фонда в частное владение около полумиллиона крестьян обоего пола. Так, грузинский царь Арчил стал по милости Петра обладателем трех с половиной тысяч дворов, населенных русскими крестьянами. Вместе с ним живые подарки людьми из рук правителя России получили молдавский господарь Кантемир, кавказские князья Дадиановы и Багратиони, генерал-фельдмаршал Шереметев…
…Именно с этих пор русские крестьяне становятся живым товаром, которым торгуют на рынках. Торговля приобрела такой широкий размах, что сам император попробовал было вмешаться и прекратить розничную торговлю людьми, словно рабочим скотом, на площадях, «чего во всем свете не водится», как он говорил сенаторам. Но вполне представляя себе негативную реакцию дворянства, особенно мелкопоместного, в среде которого практиковалась в основном розничная продажа крепостных, обычно непреклонный реформатор отступил. Он обратился в Сенат всего лишь с пожеланием «оную продажу людей пресечь, а ежели невозможно будет того вовсе пресечь, то бы хотя по нужде продавали целыми фамилиями или семьями, а не порознь».
Такая удивительная робость правительства перед дворянством привела к тому, что продажа людей в розницу, с разделением семей, разлучением маленьких детей с родителями и мужей с женами продолжалась в России почти до самой отмены крепостного права во второй половине XIX века!
…Подневольное население обычной помещичьей усадьбы оказывалось довольно пестрым, и каждый имел в ней свои обязанности. Но наиболее многочисленными обитателями любого поместья были, конечно, крестьяне. Круг крестьянских повинностей был чрезвычайно широк и никогда не ограничивался работой на пашне. По приказу из господской конторы крепостные должны были выполнять любые строительные работы, вносить подати натуральными продуктами, трудиться на заводах и фабриках, устроенных их помещиком, или вовсе навсегда покидать родные края и отправляться в дальний путь, если господин решил заселить благоприобретенные им земли в других губерниях …

…, в эпоху крепостничества у крестьян было два основных способа устроить свою брачную жизнь — «по жребию» и «по страсти».Душевладельцы редко соединяли в себе способность беречь собственные хозяйственные интересы без лишнего насилия над плотью и чувствами своих рабов. Один крестьянин, родившийся крепостным, так вспоминал об обстоятельствах женитьбы своих родителей и многих односельчан: «Назначили для этого время в году и по особому списку вызывали в контору женихов и невест. Там по личному указанию немца-управляющего составлялись пары, и под надзором конторских служителей прямо отправлялись в церковь, где и венчались по нескольку вдруг. Склонности и желания не спрашивалось. По долгом времени такой горести возникли письменные жалобы крестьян к самому помещику, который на беду не обратил на них внимания, а вверился управляющему и, не разобрав, дозволил ему «проучить» всех просителей домашним образом. И пошла потеха: каждодневная жестокая порка…».
…В России с давних пор действовало правило: «по рабе холоп, по холопу — раба». Оно значило, что свободная женщина, вышедшая замуж за крепостного, или вольный человек, женившийся на крепостной, — теряли свободу и переходили в собственность господина их мужа или жены.
…Нередко целые деревни и села покупались исключительно для того, чтобы все мужское население продать из них в рекруты. Не слишком разборчивые в средствах для обогащения торговцы людьми делали на таких операциях целые состояния. Для других помещиков сдача крепостных в рекруты была удобной возможностью избавиться от неугодных…
…Контроль над личной жизнью своих дворовых являлся одной из главных бытовых забот помещиков. Заключался он не в воспитании или пробуждении в темных людях высоких чувств-это представлялось опасным и было совершенно немыслимо. Ограничивались введением в доме практически тюремного расписания. Тот же Лунин «поправлял» пороки у себя в доме тем, что попросту запирал после 10 часов вечера всех холостых дворовых мужчин в отдельную комнату на замок до утра.
Другим средством от разврата в усадьбе было «выслеживание девок». Салтыков-Щедрин рассказывал о том, как это происходило в поместье его матери: «Процедура выслеживать была омерзительна до последней степени. Устраивали засады, подстерегали по ночам, рылись в грязном белье и проч. И когда, наконец, улики были налицо, начинался целый ад»...
Иногда, не дождавшись разрешения от бремени, виновную (как тогда говорили: «с кузовом») выдавали за крестьянина, непременно за бедного и притом вдовца с большим семейством. Словом сказать, трагедии самые несомненные совершались на каждом шагу, и никто и не подозревал, что это трагедия, а говорили резонно, что с «подлянками» иначе поступать нельзя.
…Принцип, который оправдывал господское насилие над крепостными женщинами, звучал так: «Должна идти, коли раба!» Принуждение к разврату было столь распространено в помещичьих усадьбах, что некоторые исследователи были склонны выделять из прочих крестьянских обязанностей отдельную повинность — своеобразную «барщину для женщин».
Один мемуарист рассказывал про своего знакомого помещика, что у себя в имении он был «настоящим петухом, а вся женская половина — от млада и до стара — его курами. Пойдет, бывало, поздно вечером по селу, остановится против какой-нибудь избы, посмотрит в окно и легонько постучит в стекло пальцем — и сию же минуту красивейшая из семьи выходит к нему…».
В других имениях насилие носило систематически упорядоченный характер. После окончания работ в поле господский слуга, из доверенных, отправляется ко двору того или иного крестьянина, в зависимости от заведенной «очереди», и уводит девушку — дочь или сноху, к барину на ночь. Причем по дороге заходит в соседнюю избу и объявляет там хозяину: «Завтра ступай пшеницу веять, а Арину (жену) посылай к барину»…
В.И. Семевский писал, что нередко все женское население какой-нибудь усадьбы насильно растлевалось для удовлетворения господской похоти.
Не здесь ли проявляется во всей полноте «патриархальность» взаимоотношений дворян и их рабов, о которой так часто любят повторять авторы, склонные идеализировать образ крепостной эпохи?! Не открывают ли, напротив, эти и прочие бесчисленные свидетельства произвола и насилия принципиально иной, незнакомый и чужой образ России периода империи?! Это образ страны, в которой не «патриархальность», а угнетение собственного народа приобрело характер эффективной системы государственной политики. Так, К. Аксаков откровенно сообщал императору Александру II в своей записке о внутреннем положении в стране: «Образовалось иго государства над землею, и русская земля стала как бы завоеванною… Русский монарх получил значение деспота, а народ — значение раба-невольника в своей земле».
Приходится признать, что двести лет дворянского ига в истории России по своим осуществленным разрушительным последствиям на характер и нравственность народа, на цельность народной культуры и традиции превосходят любую потенциальную угрозу, исходившую когда-либо от внешенего неприятеля. Государственная власть и помещики поступали и ощущали себя как завоеватели в покоренной стране, отданной им «на поток и разграбление». Любые попытки крестьян пожаловаться на невыносимые притеснения со стороны владельцев согласно законам Российской империи подлежали наказанию, как бунт, и с «бунтовщиками» поступали соответственно законным предписаниям.
…Вообще управляющие, назначаемые помещиками в свои имения, оказывались не менее жестокими и развратными, чем законные владельцы. Не имея уже совершенно никаких формальных обязательств перед крестьянами и не испытывая необходимости заботиться о будущих отношениях, эти господа, также часто из числа дворян (как правило нерусского происхождения. АТ), только бедных или вовсе беспоместных, получали над крепостными неограниченную власть. Для характеристики их поведения в усадьбах можно привести отрывок из письма дворянки к своему брату, в имении которого и владычествовал такой управляющий, правда, в этом случае — из немцев.
«Драгоценнейший и всею душою и сердцем почитаемый братец мой!.. Многие помещики наши весьма изрядные развратники: кроме законных жен, имеют наложниц из крепостных, устраивают у себя грязные дебоши, частенько порют своих крестьян, но не злобствуют на них в такой мере, не до такой грязи развращают их жен и детей… Все ваши крестьяне совершенно разорены, изнурены, вконец замучены и искалечены не кем другим, как вашим управителем, немцем Карлом, прозванным у нас «Карлою», который есть лютый зверь, мучитель… Сие нечистое животное растлил всех девок ваших деревень и требует к себе каждую смазливую невесту на первую ночь. Если же сие не понравится самой девке либо ее матери или жениху, и они осмелятся умолять его не трогать ее, то их всех, по заведенному порядку, наказывают плетью, а девке-невесте на неделю, а то и на две надевают на шею для помехи спанью рогатку. Рогатка замыкается, а ключ Карла прячет в свой карман. Мужику же, молодому мужу, выказавшему сопротивление тому, чтобы Карла растлил только что повенчанную с ним девку, обматывают вокруг шеи собачью цепь и укрепляют ее у ворот дома, того самого дома, в котором мы, единокровный и единоутробный братец мой, родились с вами…».
Впрочем, автор этого письма, хотя и отзывается нелицеприятно об образе жизни русских помещиков, все-таки склонна несколько возвышать их перед «нечистым животным Карлою». Изучение быта крепостной эпохи показывает, что это намерение вряд ли справедливо. В том циничном разврате, который демонстрировали по отношению к подневольным людям российские дворяне, с ними трудно было соперничать, и любому иноземцу оставалось только подражать «природным» господам.
Так, проведя несколько лет в кутежах и всевозможных удовольствиях, один гвардейский офицер К. вдруг обнаружил, что из всего немалого некогда состояния у него осталась одна-единственная деревенька, населенная несколькими десятками крестьянских «душ». Это неприятное открытие так повлияло на офицера и его образ жизни, что прежние друзья не могли узнать бывшего кутилу и собутыльника. Он стал избегать шумных сборищ, просиживал долгие часы за столом в кабинете, разбирая какие-то бумаги. Пропал однажды из Петербурга и только потом выяснилось, что он ездил в свое имение и провел там много времени.
Все решили, что славный гвардеец надумал превратиться в провинциального помещика и заняться сельским хозяйством. Однако вскоре стало известно, что К. распродал все мужское население усадьбы — одних на своз соседям, других в рекруты. В деревне остались только бабы, и друзьям К. было совершенно непонятно, как с такими силами он собирается вести хозяйство. Они не давали ему прохода с расспросами и наконец вынудили рассказать им свой план. Гвардеец сказал приятелям: «Как вам известно, я продал мужиков из своей деревни, там остались только женщины да хорошенькие девки. Мне только 25 лет, я очень крепок, еду я туда, как в гарем, и займусь заселением земли своей…
Через каких-нибудь десять лет я буду подлинным отцом нескольких сот своих крепостных, а через пятнадцать пущу их в продажу. Никакое коннозаводство не даст такой точной и верной прибыли».
…Нравственное одичание  помещиков доходило до крайней степени.
…Торговля людьми в России с начала XVIII и до середины XIX столетий была совершенно обыкновенным делом. Владельцы продавали крепостных крестьян точно так же, как любое другое имущество, давая объявления об этом в газетах или приводя свой живой товар на рынки. Читатель «Московских ведомостей» встречал на страницах такие объявления: «Продаются за излишеством дворовые люди: сапожник 22 лет, жена ж его прачка. Цена оному 500 рублей. Другой рещик 20 лет с женою, а жена его хорошая прачка, также и белье шьет хорошо. И цена оному 400 рублей. Видеть их могут на Остоженке, под № 309
… Продаются шесть серых молодых лошадей легких пород, хорошо выезжанных в хомутах, которым последняя цена 1200 рублей. Видеть их можно на Малой Никитской в приходе Старого Вознесения…».
Николай Тургенев писал о публичной торговле крепостными, что «торг сей простирался до того, что даже в Санкт-Петербург привозили людей целыми барками для продажи». Кроме петербургского крупные невольничьи рынки существовали в Москве, Нижнем Новгороде, Самаре. Один старый дворовый рассказывал незадолго перед крестьянской реформой: «Бывало, наша барыня отберет парней да девок человек тридцать, мы посажаем их на тройки, да и повезем на Урюпинскую ярмарку продавать. Сделаем там, на ярмарке, палатку, да и продаем их. Больше все покупали армяне… Каждый год мы возили. Уж сколько вою бывало на селе, как начнет барыня собираться в Урюпино»…
…
Основа крепостных взаимоотношений между господином и зависимым крестьянством предполагает нерасторжимую связь земледельца с возделываемым участком. Возможность продажи крестьянина без земли и с разделением семейства-бесспорное свидетельство уже не крепостной зависимости, а рабского состояния. И действительно, к этому времени-к двадцатым годам XIX века — систему социальных отношений в России все единогласно, от чиновников до вольнодумцев, признавали рабством.
…«Нет дома, в котором не было бы железных ошейников, цепей и разных других инструментов для пытки»!.. - это собственное утверждение императрицы Екатерины II достаточно выразительно характеризует жестокость и степень распространенности физических наказаний крепостных людей в Российской империи. Виды «взысканий» действительно были весьма разнообразны, в них нашла свое выражение извращенная и садистская фантазия душевладельцев, возродивших в России XVIII–XIX столетий практику самых лютых средневековых пыток.
…Некоторые помещики обставляли процесс наказаний с театральной торжественностью, устраивали целые судебные процессы. Богач-помещик времен Екатерины, Николай Струйский, поэт-любитель, женатый на красавице, запечатленной кистью Рокотова и воспетой в стихах Н. Заболоцкого, кроме поэзии имел страсть к исполнению должности прокурора. Не сумев реализовать ее в общественной жизни, Струйский перенес ее в жизнь частную. В.О. Ключевский писал об этом: «Любитель муз был еще великий юрист и завел у себя в деревне юриспруденцию по всем правилам европейской юридической науки. Он сам судил своих мужиков, составлял обвинительные акты… но, что всего хуже, вся эта цивилизованная судебная процедура была соединена с… варварским следственным средством — пыткой; подвалы в доме Струйского были наполнены орудиями пытки».
…Создателем и последовательным охранителем системы крепостного права в России была государственная власть в лице верховных правителей и их ближайшего окружения, но еще примечательнее, что эта же высшая власть сама признавала несправедливость защищаемых ею порядков. Императрица Екатерина II в конце 60-х годов XVIII столетия в одном из писем, адресованных генерал-прокурору Сената князю А.А. Вяземскому, прямо называет господство помещиков над крестьянами «несносным и жестоким игом». Спустя еще полвека шеф корпуса жандармов граф Бенкендорф в докладе на имя Николая I писал, что «во всей России только народ-победитель, русские крестьяне, находятся в состоянии рабства; все остальные: финны, татары, эсты, латыши, мордва, чуваши и т. д. — свободны»!
Ещё несколько примеров о «Реалиях крепостного рабства в России»
Одно дело слушать в школе занудливые истории про крепостное право, другое - читать московские газеты тех времен с ценами и адресами:
1800 Объявление в "Московских ведомостях" 22 февраля 1800 года - часть 1

 
 

1800 Объявление в "Московских ведомостях" 22 февраля 1800 года - часть 2
Вообще, похоже, что наибольшим спросом пользовались профессионалы мужского пола, женщины и девки шли как приложение:



 

uglich_jj: Крепостные в России и рабы во французских колониях
Поль Дюкре, бедный, но хорошо образованный эмигрант, приехал в Россию и создал в Москве в начале 19 века французскую школу... В 1822 г. он опубликовал книгу «Россия и рабство и их взаимоотношения с европейской цивилизацией».
Идея, которую развивает г-н Дюкре по ходу книги: Россия по сравнению с Францией — совсем нищая страна. Русский крепостной начала 19 века в пересчете на франки стоил 400-600 франков, и приносил хозяину самое большее 50 франков дохода в год (10%). В то же время негр-раб во французских колониях того времени стоил 2-3 тысячи франков и приносил 200-300 франков прибыли в год. Царская Россия — царство неэффективности.
Историки подробно изучили объявления о продаже крепостных в «Санкт-Петербургских ведомостях» за последние годы ХVIII века. В среднем цены на «рабочих девок» составляли тогда 150–170 рублей. За «горничных, искусных в рукоделии» просили дороже, до 250 рублей. Опытный кучер с женой-кухаркой стоили 1000 рублей, а повар с женой и сыном двух лет — 800 рублей. Мальчики в среднем стоили от 150 до 200 рублей. За обученных грамоте подростков, «изрядно пишущих», просили 300 рублей. Но это были именно высокие столичные цены. В соседней Новгородской губернии в конце ХVIII века в глухом селе можно было купить «крестьянскую девку» за 5 рублей. А на окраинах империи человека зачастую покупали вообще по бартеру...
Хорошо обученная и молодая крепостная актриса «приятной наружности» обычно стоила от двух тысяч рублей и выше. Князь Потемкин как-то купил у графа Разумовского целый оркестр оптом за 40 тысяч рублей, а за одну «комедиантку» было заплачено 5 тысяч рублей...
Накануне вторжения Наполеона в Россию средняя по стране цена крепостного приближалась к 200 рублям. В последующие годы, видимо в связи с общим финансово-экономическим кризисом по итогам долгих и тяжелых для России наполеоновских войн, цены на людей упали до 100 рублей. На этом уровне они держались до сороковых годов XIX века, когда снова начали расти.
Интересно, что цены на крепостных в России были ниже, чем цены на рабов в Средней Азии. К середине XIX столетия в Хиве и Бухаре рабы стоили от 200 до 1000 рублей и выше (были даже случаи, хоть и немногочисленные, когда восточным купцам удавалось покупать крепостных у русских помещиков и вывозить их в качестве рабов в Персию и Среднюю Азию, — прим.ред.). В те же годы в Северной Америке чернокожий раб-негр в среднем стоил 2000–3000 фунтов, то есть в три-четыре раза дороже средней цены русского помещичьего крестьянина накануне отмены крепостного права.
 aloban75: Рабство в Узбекистане XIX века
Из книги Мейендорфа Е. К. "Путешествие из Оренбурга в Бухару" 1823 г.
...Стоимость сильного мужчины примерно от 40 до 50 тилля (от 640 до 800 рублей ассигнациями). Если это ремесленник, например столяр, кузнец или сапожник, за него платят до 100 тилля (1,6 тыс. рублей ассигнациями). Женщины обычно стоят дешевле, чем мужчины. Если же они молоды и красивы, то стоят от 100 до 150 тилля (от 1600 до 2400 рублей ассигнациями).
Участь рабов в Бухаре внушает ужас. Почти все русские жаловались на то, что очень плохо питаются и измучены побоями. Я видел одного раба, которому его хозяин отрезал уши, проткнул руки гвоздями, облил их кипящим маслом и вырезал кожу на спине, чтобы заставить его признаться, каким путем бежал его товарищ. Куш–беги, увидев однажды одного из своих русских рабов в пьяном виде, велел на следующий день повесить его на Регистане. Когда этого несчастного подвели к виселице и стали принуждать отказаться от православия и сделаться мусульманином, дабы заслужить помилование, он предпочел умереть мучеником за веру.
Большая часть русских невольников, находившихся в окрестностях Бухары, содержались в заключении и работали с кандалами на ногах в продолжение последних недель нашего пребывания в этом городе. Лишь один из них сумел присоединиться к нам верстах в 100  км. от Бухары после 18–дневного скитания по пустыне. В течение этого времени он поддерживал себя только водой и мукой. Он выразил нам самым простым и трогательным образом тревогу, которую испытал, увидев нас (так как он боялся, не были ли мы киргизами, хивинцами или узбеками), и крайнюю радость, когда узнал наших казаков. Я не смогу описать бурного восторга десятка русских невольников, которых мы выкупили в Бухаре и во время пути. Они проливали слезы радости. Поверят ли, что бухарское правительство было достаточно жестоко, чтобы препятствовать этим выкупленным русским вернуться на родину!..
Состоятельные бухарцы обыкновенно имеют до 40 рабов. Некоторые крупные вельможи, вроде куш–беги, обладают, быть может, сотней, так как у них, должно быть, большое окружение и они владеют обширными садами и другими поместьями. Нет почти ни одного зажиточного бухарца, у которого не было бы сада за городом и маленького домика, куда он отправляется летом во время жары подышать чистым воздухом. Владельцы поместий отдают свои земли в аренду или обрабатывают их с помощью рабов...
Не смотря на вопиющие факты жестокости и омерзительности крепостничества, у него до сих пор находятся адвокаты, которые этнически в России преобладают быть евролибералами. В качестве оправдания они настаивают, что «вопреки распространённому заблуждению, помещичьи крепостные крестьяне составляли вcё же не подавляющее население России (к моменту отмены крепостного права примерно 35% населения). В то время в стране уже было фактически несколько крестьянских сословий, многие из которых получили свободу на несколько десятков лет раньше».  Это правда- свободными от крепостничества были Поморье и Приморье, Сибирь, Центрально- Азиатские земли,  большинство поволжских поселений, Кавказ, Прикаспийские и приазовские территории, казачество.
Больше всего повезло бывшим монастырским и церковным крестьянам, получившим личную свободу ещё при Петре III и Екатерине II в 1762-1764 годах. Начиная с 1803 года относительно небольшое количество крестьян смогли «выкупить» себе вольную по указу Александра I о вольных хлебопашцах. В годы царствования этого же императора вскоре после войны с Наполеоном было отменено крепостное право и в части наиболее «европейских» регионов империи — в российской части Польши, в Эстонии и Латвии. В Финляндии крепостного права и вовсе никогда не было. А в 1837–1841 годах благодаря так называемой «Реформе Киселёва» (известного противника крепостного права, тогдашнего министра государственных имуществ Павла Киселёва) стало фактически свободным и огромное сословие «государственных» крестьян.
На этом фоне остаётся незамеченным одно: для крепостных  крестьян центральной России, т.е. исконно русских, ничего не менялось. Они были и оставались той «тягловой лошадью», труд которых обеспечивал реализацию проектов прошлой царской верхушки и современной элиты, открестившейся от России и русских. Русские в преобладающей степени становились рекрутами  и соответственно пушечным мясом в нескончаемых оборонительных войнах России, они в первоочередном  и не добровольном порядке подлежали к переселению во вновь присоединённые и плохо обжитые территории, наконец, на них же в основе своей распространялось и крепостное право.














2. От закрепощения русских к колонизации России
Создание централизованного русского феодального государства Ивана Калиты, в котором немаловажную роль сыграли т.н. «купли Ивана Калиты», введение крепостничества в отношении коренного населения Руси, служат формальным, юридическим и фактическим актом окончательной колонизации России. Особенность русской колонизации от Западной или европейской заключается в том , что западно-европейская колонизация осуществлялась и осуществляется посредством силового принуждения из вне другими государствами. Колонизация русских земель, осуществляется методом элитного захвата власти,  в процессе ассимиляции семитов среди коренных народов Руси-России.
Россия до настоящего времени находится в колониальной зависисмости, с  приоритетом т.н «международного права», освобождение от которого скромно называют «борьбой за  суверенитет»,. Признание этого факта  не требует серььёзных научных, юридических, исторических и политические обоснований.
Что мы знаем о колониализме из мировой истории:
 Великие географические открытия испанцев и особенно португальцев, а фактически семитской диаспоры Толедо,  с освоением морских путей в новые страны и континенты сыграли немалую роль и в подготовке и  активной реализации новой волны колониализма в небывалых прежде масштабах. (Страны –колонизаторы менялись по мере их попадания под семитский контроль и управление) После XVI в. на передний план в уже активно развивавшейся колонизации (имеется в виду не только колониальная торговля, но и освоение чужих земель переселенцами), как и в капиталистическом развитии, вышли другие страны: вначале Голландия, затем Англия и Франция. Именно они наиболее удачно использовали полученные от колониальной активности средства в качестве того самого первоначального базового капитала, который в конечном счете способствовал ускорению и даже радикализации их капиталистического развития.
Заметьте Русь-Россия  в описании ранней истории колонизации не упоминается ни в каком качестве. Реально же , если судить по фактическим колониальным событиям существовало пять колониальных зон: Американская, Африканская и три в Евразии: евразийская, Индийская и Китайская. Евразийская делилась на Восточную и Западную. Ещё раньше рассеяние евреев с ближнего Востока, как известно было в двух направлениях на Евразийский континент: на Восток – через Персию и на Запад- через Африканский Север. Всё последнее тысячелетие до РХ  и первое тысячелетие после РХ представляло собой великое переселение народов с Востока -на Запад, с естественной колонизацией новых земель, в том числе Русской Равнины. Европейская колонизации второго тысячелетия новой эры, которую принято отсчитывать с XVI,  действительно началась на Руси с  с XIV века  и оправдывалась началом собирания русских земель. Факт неоспоримый. Правда, никуда не скрыться и от того, что два процесса собирания русских земель под крышу единого централизованного государства и их колонизация иноземной элитой, происходили одновременно.
Евразийская или русская колонизация представляет собой уникальное явление. Она была осуществлена не извне по причине внешнего силового воздействия, а из нутрии, посредством смены элиты, а затем и захвата ею власти на огромном пространстве. Смена элиты представляет большой интререс потому, что она произошла в исторически  короткие сроки в три этапа:
Первый этап-приход и ассимиляция семитов в рамках Тюркского, Хазарского и русского каганатов, примерно с 500 по 970 годы.
Второй этап связан с приходом к власти «ассимилянтов» (семиты и иудеи хазарского происхождения мигрировавшие после распада Хазарского и Русского каганатов на территорию вновь образованной Киевской Руси и впоследствии ассимилироваввшиеся на этих землях) в период раздробленности Киевской  Руси., служивое княжение, выкупные земли с участием рахдонитов -1100-1300 годы
Третий этап создание феодального централизованного государства, Купли Ивана Калиты, с использованием капитала рахдонитов. 
 Эта концепция принципиально отличается от того, что предлагает Владислав Иноземцев  в своей статье «Россия, последняя колониальная империя».
Статья мерзкая, русофобская, но в ней многое имеет правдивую основу, субъект только другой. Колонизатором был представлен русский, хотя он что ни на есть самый главный и самый важный колониальный продукт европейской, точнее еврейской колонизации. Имея ввиду, что вот уж более полутора тысяч лет между еврейским и европейским названием сущностно никакой разницы нет.
«Российские эксперты, - пишет он,  не хотят даже признавать тот факт, что история России — это история колонизации. Один из наиболее влиятельных российских историков конца XIX века Василий Ключевский утверждал, что российская колонизация отличается от колонизации, которую проводили другие европейские державы, потому что «история России есть история страны, которая колонизуется. Область колонизации в ней расширялась вместе с государственной ее территорией. То падая, то поднимаясь, это вековое движение продолжается до наших дней». Другие отмечают, что русские колонизировали не «собственные земли», а земли других народов, и тем не менее, проводят различие между ними и другими европейцами. Как отмечал русский философ Георгий Федотов, «в отличие от всех западных держав, Россия создавалась не посредством насилия, а посредством мирной экспансии, не завоеваниями, а колонизацией». Однако эта страна похожа на европейские империи гораздо больше, чем нам кажется — и такое сравнение накладывает свой отпечаток на ее будущее.
…История колониализма в России действительно во многом отличается от всех прочих колониальных авантюр, но не из-за того, что колонизация была «мирной» и «по согласию». Это становится очевидно, если мы проанализируем три эпохи колонизации.

Первая эпоха длилась с XI по XIV век, когда возвысилось Московское княжество, ставшее древним предшественником России. С 1000 по 1150 годы н. э. молодые князья Киевской Руси основывали города, которые позже стали узловыми точками Московии: Владимир, Суздаль, Рязань и саму Москву. Эти колонии переселенцев обретали силу не только в процессе собственного роста, но и по причине упадка киевской метрополии из-за династических междоусобиц. Вплоть до 1230-х годов эта территория, которая позже станет «Россией», называлась Суздальским княжеством. Оно быстро расширялось, простираясь от Твери до Нижнего Новгорода и от Москвы до Устюга. В то время это княжество было больше любого европейского государства, за исключением Священной Римской империи.

В 1238 году это княжество разорили монголы, которые позднее уничтожили остатки Киевской Руси. Они управляли этой бывшей киевской колонией силой, заставляя жителей платить дань и поставлять воинов в монгольское войско. Вместе с тем, они разрешили некоторые элементы самоуправления. Надо сказать, что этот регион (улус) занимал уникальное положение в Монгольской империи. Поскольку земли московских князей не считались частью империи, они могли без особых препятствий изменять местное соотношение сил, концентрируя в своих руках светскую и религиозную власть. Со временем в Московском княжестве сформировалось «национальное» самосознание, и оно сбросило монгольское иго. Так что даже в самом начале российской истории мы видим две особенности, которые отличают эту страну от остальных: 1) она развивалась как колония переселенцев, принадлежащая другому княжеству и 2) враждебная сила относилась к ней как к своей собственности. Такой истории нет ни у одной другой европейской колониальной империи.
(Если же , всё – таки, снять завесу умолчания, то окажется, что «русская колонизация» никакой русской не была. Она была всё той же европейской колонизацией, осуществляемой теми-же семитами с русско- украинскими фамилиями, что и их возможные родственники  или « братья по крови» в с испанскими, португальскими, голландскими, французскими или британскими… АТ)

Вторая эпоха характеризуется тем, что Россия последовала примеру Европы, которая проводила колониальные захваты. Когда европейцы в начале XVI века приступили к своим заморским экспедициям, московиты начали экспансию в северном и восточном направлении. (Реально в лоно вновь образованного государства возвращались русские земли, ранее незаконно отторгнутые. С одной оговоркой это государство уже стало колонистом, а возвращаемые ими территории становились колониями.АТ).
 К 1502 году они захватили земли угров, а к 1520 году взяли Рязань. В 1552 году Москва покорила Казанское ханство, а в 1556 году Астраханское ханство. В 1557 году она положила конец существованию Большой Ногайской Орды, а в 1582 году захватила Сибирское ханство. По времени эти захваты примерно совпадают с испанскими завоеваниями в центральной и южной Америке: в 1496 году Гаити, в 1508 Куба и Пуэрто-Рико, в 1519-1521 годах Новая Испания, в 1535-1536 годах Перу и Рио-де-ла-Плата, а в 1565 году Флорида. Но русские забрали себе гораздо большие территории, продолжив свой Drang hach Osten и в следующем веке. К 1610 году они захватили Пегую Орду, дойдя до реки Енисей, а к середине XVII века подошли к границе с Китаем. К 1689 году Москва покорила всю северо-восточную Евразию вплоть до Берингова пролива.

Вскоре к испанцам и португальцам присоединились другие европейские державы, и начался дележ Америки, а британцы возглавили поход по ее северо-восточным берегам. Но и  т.н. «русские колонисты» от них не отставали. Первые сибирские города появились практически одновременно с американскими: Тобольск (1587), Сургут (1594), Томск (1604) и Красноярск (1628) немного старше Джеймстауна (1607), Нью-Йорка (1624) и Бостона (1630). Русская Сибирь стала такой же колонией поселенцев, как Новая Англия, Квебек, Австралия и Новая Зеландия. Как говорил экономист Ангус Маддисон (Angus Maddison), все эти территории были «западными отростками» своих метрополий, поскольку колонисты численно намного превосходили коренное население.

«Русские колонисты» добились выдающихся успехов в колонизации Евразии, потому что колонистами они были на протяжении многих веков.. Согласно одной оценке, если говорить об общей подвластной Москве площади, то Российская империя была самой большой и самой прочной изо всех существовавших империй, намного опережая Британскую и Римскую империи.

Но перенесемся на пару столетий вперед, и мы увидим поразительное сходство между Россией и другими европейскими державами. Исчерпав запасы колонистов, они решились на авантюру иного рода, полагаясь исключительно на военное превосходство. Они брали под свой контроль обширные новые земли без массового переселения людей. На сей раз экспансия пошла не на восток и запад, а на юг. Ко второй половине XIX столетия Британия захватила значительную часть Африки, Индию и Малайю. Французы контролировали Индокитай, Западную Африку и часть Ближнего Востока. Их примеру последовали голландцы, португальцы, бельгийцы и даже немцы. К 1885 году дело было сделано, и стороны все оформили официально, заключив Берлинский договор и разделив между собой Африку.
В то же время, и «русские колонисты» двинулись в южном направлении, приступив к третьему периоду колонизации. В период с 1804 по 1810 годы империя поглотила всю Грузию, Абхазию и Армению, а к 1859 году она завершила череду войн с северокавказскими народами. За время с 1864 по 1876 годы войска Российской империи оккупировали Бухарский эмират, а также Кокандское и Хивинское ханства, выйдя к предгорьям Гиндукуша. Этот горный хребет остался единственной преградой между русскими и британскими территориями.

Эти новые владения (европейские в Африке и Южной Азии, и российские в Центральной Азии и на Кавказе) нельзя считать колониями, поскольку там жило очень мало колонистов. В 1898 году всю Британскую империю охраняли и защищали всего 120 тысяч военнослужащих, а гражданского персонала у Британии было и того меньше. То же самое можно сказать и о российских территориях на юге. К 1897 году доля русских в Сырдарьинской области составляла 2,1% от общей численности населения, в Самаркандской 1,4%, а в Ферганской всего 0,5%. Поэтому мы должны проводить различия между колониями, которые являются территориями, захваченными европейскими державами, а впоследствии заселенными в основном европейцами, и зависимыми территориями, которые были насильственно подчинены власти европейцев и контролировались ими без массового переселения людей из Европы. Это поможет нам структурировать наш анализ.»
Согласиться с этими размышлениями можо только в одном случае, если признать, что Русская земля, как многомерное и многоликое понятие не существовало, что эти земля не отторгались у русских и это не те земли, которые  добровольно возвращались и воссоединялись. Да, у этих русских земель был уже другой хозяин. Как собственно и в самом Суздальско- владимирском, а потом и в Московском княжестве.
Важной особенностью России –колонии  было в том, что будучи преобразованной в Царство, а затем в Империю, она осуществляла политику присоединения старых русских земель, но теперь уже в качестве своих колониальных приобретений. Проще говоря Россия – колония превращалась в Российскую империю -колонизатора. Таким образом, русские не были колонизаторами -русских самих колонизировали.
Существенная особенность колониальной России  состоит в том, что она не утрачивала своей политической самостоятельности, и в силу этих причин внутренне раздиралась двумя противоречиями: интересами семитов-колонистов и интересами огромного и могучего государства, вступающими нередко в жёсткое противостояние. В ходе этих противостояний либо колонисты временно отступали с занятых позиций, либо Россия – страна (государство) погружалась в состояние смуты(бунта, революции), а если это не помогало, то и  в изнурительные крупномасштабные войны, инициированные мировым семитским сообществом.
Если придерживаться такой концепции, то процессы происходящие в России с того времени и по нынешний день, объясняются не только русофобией, но и  древней и длительной колонизацией России. Борьба за восстановление суверенитета, начатая Президентом РФ Путиным ВВ в 2007 году,  есть, в моём понимании, ничто иное, как борьба с сохранившейся колониальной зависимостью. Национальная гордость великороссов едва ли согласится с таким утверждением. Признание основополагающего тезиса, что  Колонизация русских земель, осуществляется методом элитного захвата власти,  в процессе ассимиляции семитов среди коренных народов Руси-России, открывает возможность выстраивания всей системы,  связанных с этим доказательств.
Самое неприятное в том заключается, что очевидное приходится доказывать, рискуя оказаться в положении изгоя, клеветника и русофоба. Правящая в стране элита всячески избегает разговоров о колониальной зависимости России, оправданно опасаясь быть обвинённой в предательстве национальных интересов и своей прямой причастности к этому процессу. Она рекрутирует огромные информационно-пропагандистские ресурсы для того, чтобы реальную колониальную зависимость превратить в миф и сохранить в целостности системные основы колонизации, превратившиеся за многие столетия  в закономерности, признанные мировым либеральным сообществом.
На мой взгляд эти закономерности существуют и базируются они на преемственности и политико–идеологической несменяемости властной и духовной элиты страны: какой бы общественно-политический режим власти на Руси-России не существовал, этот режим по отношению к стране является колониальным, а по отношению к русским- крепостническим.
Никакой самообразуемости процесса нет, есть процесс, мягко говоря, удержания русских в повиновении, в насильственном отлучении от управления своими историческими землями в формах свойственных и характерных для определённого времени и этапа развития. Нынешняя борьба за Российский суверенитет, есть ничто иное как борба за освобождение от колониальной зависимости, в которой находится Россия, по меньшей мере,  последние 500 лет. О самообразуемости можно говорить только в том смысле, что русские в силу своих этнических и демографических особенностей не претендуют на власть, не восстают против чуждой элиты, удовлетворяясь статусом «добровольного телохранителя государства». Во имя сохранения государства, обеспечения его стабильности, безопасности, преемственности и развития, русский народ смиряется со своим положением. На подсознательном уровне он хорошо понимает пределы, переступив которые Русь вновь может оказаться в состоянии раскола, распада и исчезновения, как это стало с Киевской Русью, Российской Империей, Советским Союзом. Исключительно за счёт жертвенности русского народа, наше государство обеспечило беспрерывность своего существования, переучреждаясь, правда, при этом из одной формы в другую, из одного состояния в другое.
Можно бы было и далее полагаться на такую тенденцию, если бы сам русский народ, в конечном счёте не оказался в таком удручающем состоянии. Нарушенное равновесие  и разрушенная  сбалансированность состояния государства и его государствообразующей нации рано или поздно должны были привести к тому, что слабая русская нация стала ослаблять и Россию. Надежды на то, что функции государствообразующего народа можно передать другой нации, скажем татарской или еврейской, были заведомо ошибочными и ни к чему другому, как к перманентному распаду империи привести не могли. Многие эксперты ужесточают позицию в этом вопросе, утверждая, что лишение русских их законного положения политической нации, управляющей своим государством с участием всех коренных народов России, осуществлялось осознанно и целенаправленно затем, чтобы подорвать  основы единства, крепости и могущества страны и поддерживать это состояние нестабильности как можно дольше. Заявление Президента Путина В.В. в декабре 2025  года о достижении Россией полного суверенитета радуют душу, но поддерживают в тревоге осознание преждевременности такой констатации. Ибо главный показатель суверенности -суверенитет коренных народов России – пока не демонстрирует каких-либо серьёзных изменений, если за таковые не принимать сокращение их численности, в том числе по причине СВО на Украине.
Не смотря на выше изложенные отличия, русская колонизация оставалась частью общемирового колониального процесса, инициированного и осуществлённого семитами в XV-XVIII веках. При этом надо понимать, что колонизация преследовала как экономические, так и политические цели. Политические цели носили стратегический характер постепенного достижения мировой власти посредством сосредоточения в своих руках основных институтов и ресурсов финасового и экономического развития  в ведущих регионах мира.
Колонии торгово-экономического характера создавались (если говорить о колониях в полном смысле слова и принять во внимание все вышесказанное) почти исключительно европейцами – как в античной древности, так и в средние века. Именно такого типа колонии и были тем истоком, на основе которого в XV–XVI вв. сложился колониализм как явление уже несколько иного порядка, отличавшееся иными формами и, главное, иными масштабами. Связь этого колониализма с нарождавшимся европейским капитализмом не нуждается в доказательствах. Она состояла в том чтобы осуществить накопление стартового капитала, взять под экономический контроль наиболее перспективные рынки сбыта и потребления, отработать механизмы колониального проникновения и управления.
Европа постепенно дефеодализировалась: порожденные феодализмом институты и нормы уходили в прошлое вместе с присущими им мишурой и блеском феодальных властителей, пышностью католического богослужения. На смену всему этому шла все возраставшая когорта представителей так называемого третьего сословия, прежде всего горожан-бюргеров, чья деятельность была ориентирована на рынок и чьи представления о мире опирались на пуританскую строгость протестантизма. И хотя это движение было в XV–XVI вв. еще весьма слабым и малозаметным, сам факт дефеодализации и выхода на передний план абсолютизма был внешним проявлением именно такого рода процесса. Позднесредневековая Европа медленно, но все ускоряющимися темпами становилась предкапиталистической.
Чтобы там не говорили учёные и специалисты, но колониализм изначально требовал больших ресурсов и ещё большего единства. Невозможно представить себе ситуацию, что правящая в Европе, или в какой то из её стран, элита, сломя голову,  рванулась осваивать непонятно где новое пространство, не озаботившись проблемой своей внутренней безопасности. Ведь всё могло случится и так, что выехал осваивать чужие земли вдалеке, а потерял земли, с которых стартовал.
Эти размышления в пользу того, что к началу процесса колонизации Европа была едина, т.е. находилась под  единым семитским управлением, несмотря на внутригосударственные отличия её отдельных территорий. В пользу этого и отсутствие внутриевропейского колониализма, если, опять же, не принимать за него закрепощение коренного населения Европы, всё тех же славян.
Европу манили природные богатства Востока, которых она сама не имела на своей территории, а  генетическая страсть её правящего класса к наживе, к «золотому тельцу» только усиливала её ненасытность всё новыми и новыми колониальными приобретениями.
Началось все, как только что упоминалось, с Великих географических открытий, с революции в мореплавании, которая позволила успешно преодолевать океаны. Транзитная торговля со странами Востока издавна создавала у европейцев заметно преувеличенное представление о сказочных богатствах восточных стран, особенно Индии, откуда шли пряности и раритеты. Транзитная торговля, как известно, стоит дорого, а полунищей Европе платить было практически почти нечем. Это было одним из немаловажных стимулов, подстегивавших европейцев найти новые пути в Индию – пути морские, наиболее простые и дешевые. Поиски новых морских путей сами по себе еще не были проявлением именно капиталистической экспансии. Более того, одним из парадоксов эпохи было то, что страны, ранее и едва ли не более других преуспевшие в сфере колониальных захватов и географических открытий (Португалия и Испания), не только еще не стояли на пороге капитализма, но, напротив, являли собой достаточно крепкие феодальные монархии. Как известно, накопленное и награбленное португальцами и испанцами богатство не пошло им впрок и не было ими использовано в качестве первоначальной основы для быстрого развития капитализма. Здесь есть свои причины, и теория Вебера об этике протестантизма (противопоставленной католической) кое-что в этом смысле объясняет.
Каждая конкретная ситуация, складывающаяся из множества порой едва уловимых компонентов, дает свой результат и создает в том или ином случае уникальное стечение условий и обстоятельств, от которого зависит многое, в том числе дальнейшая судьба колонии и ее населения. Но при всей уникальности конкретных обстоятельств есть и некоторые общие закономерности, которые позволяют свести феномен колониализма к нескольким основным вариантам.
 Один из них – постепенное освоение отдаленных чужих, но пустующих либо слабозаселенных земель поселенцами-колонистами, являющими собой более или менее компактную общность и составляющими на освоенной ими новой территории подавляющее большинство населения. Так были освоены и заселены Северная Америка, Австралия, Новая Зеландия. С некоторыми оговорками это можно отнести и к южноафриканским республикам буров. На этих землях со временем возникли, как известно, государственные образования по европейской модели – той самой, что была перенесена в качестве само собой разумеющегося социального генотипа мигрантами, составившими, если не иметь в виду Южную Африку, основу населения (10% примеси негров, потомков привезенных в Северную Америку африканских рабов, в данном случае существенного влияния на процесс в целом не оказали).
Другой вариант – миграция новопоселенцев в районы с значительным местным населением, опирающимся к тому же на весомые собственные традиции цивилизации и государственности.
 Вариант третий – колонизация районов с неблагоприятными для европейцев условиями обитания. В этих нередких случаях местное население, независимо от его численности, было преобладающим. Европейцы оказывались лишь малочисленным вкраплением в него, как то имело место повсюду в Африке, в Индонезии, Океании и кое-где на Азиатском континенте.
И наконец, вариант четвертый, для Востока наиболее типичный. Это те многочисленные случаи, когда колонизаторы попадали в страны с развитой многовековой культурой и богатой традицией государственности.
Для России были характерны все вышеперечисленные варианты с одним отличием, колонизаторы в Россию не прибывали в составе специальных экспедиций. Они здесь уже были длительное время и успели ассимилироваться в течении 3-4 веков до неузнаваемого состояния.
Процесс колонизации не был одномоментным. Шаг за шагом по пути ослабления и подмены русской элиты, замещения её ассимилянтами сопровождался установлением бесправия русских, отчуждения русских земель. Это произошло тот час, как только на Руси образовалось первое государство-источник  насилия и оплот колониальной власти. Но ещё до него в недрах Киевской Руси сформировались условия, когда княжеская власть сменилась наёмничеством, т.е служивым княжением, когда князей уже не выбирали  русские волфы,  а новые владельцы земель нанимали их на службу.
Следует обратить внимание на синхронность этих процессов в Великом княжестве Литовском (ВКЛ) и Великом княжестве Московском (ВКМ), которые возникли одновременно на почве хорошо унавоженной идеологией распада русских земель, осуществлявшейся в Киевской Руси. Дробление её  на уделы  и вовсе сформировало такую аморфную власть, зачастую без национальных корней, которая  позволила превратить русского человека в животного. Его можно было вместе с землёй покупать и продавать.
Параллельное существование и развитие двух центров объединения русских земель Литовского и Московского создавали иллюзию здоровой, хотя и не совсем мирной конкуренции, позволяло и там и там уничтожать основы духовной и материальной жизни  коренных этносов, отлучения их от власти, от земли и средств производства.
Многие  задаются вопросом: Почему две ветви –Литовское и Московское?
Во первых, все яйца по либеральной традиции в одну корзину не кладут. Во вторых, для сохранения Руси в  расчленённом состоянии. В третьих, для конспирации тех сил колониальных, которые стояли за этим процессом, названном впоследствии собиранием русских земель, который проходил в древние времена  по много раз опробованной схеме: вначале разрушить, затем овладеть осколками и потом собрать осколки вкучу: получится всё таже территория, но совершенно с другой сущностью.
ВКЛ решало и решило задачу освобождения русских земель от русских, путём их дисреминации по этническим и религиозным мотивам.
ВКМ решало и решило задачу смены национальной элиты ассимилянтами, которые буд-то бы были выдавлены  из литовского княжества.
 Крепостное право началось с покупки земель во времена создания и расширения ВКМ- Великого княжества Московского. Уже Иван Калита скупая земли окрестные для расширения границ Московского княжества обретал права не только на черноземные гектары, но и на жизни человеческие, на них проживающие. Дальше-больше. Крестьянина оторвали от земли и при желании переселяли с одной территории на другую в силу причин демогафических, либо производительных, либо оборонительных.
Сложно найти ответ на вопрос: «Почему дворянская элита всегда была так жестока и высокомерна по отношению к собственному народу?» Возможно, считалось, что все многочисленные жертвы оправданы грандиозной задачей – создать могущественную империю, простирающуюся от Атлантики до Тихого океана. Возможно потому, что это был не её народ? Проще ответить на встречный вопрос в чьих интересах или для защиты каких и чьих  интересов создавалась Российская Империя?
 Что важно, Империи, как и её правопреемника уже нет, а отношение к русским по ключевым политико-экономическим позициям мало чем отличается от того, что было, скажем, век назад. Имперское правительство России, начиная с послепетровских времён, будучи по своему составу иноземным (евролиберальным, скрываемым под голландскими, английскими, немецкими, французскими фамилиями) всеми способами добивалось лояльности присоединенных народов. При этом учитывались религиозные, социальные и культурные особенности разных этносов, в каждой колониальной провинции вводился особый административный и налоговый режим. Причем, большинство жителей окраин нашей страны, так называемые «инородцы и иноверцы», никогда не страдали от помещичьего произвола.
Колонизация России носила не только правовой, материальный, имущественный, социальный характер, но, что более страшно по своим последствиям, и духовное порабощение.
Цитировапнный ранее историк Андрей Борисович Зубов пишет;
«… Мы разучили наш собственный народ. Неграмотность русских ужасна, но эта неграмотность не от века. Русский народ, судя по берестяным грамотам (сейчас находки уже есть и в Смоленске, я не говорю про Новгород и Старую Руссу), в 12-13 веках был одним из самых грамотных в Европе, если не самым грамотным. А в 16-17 веке его сделал самым неграмотным из  народов в Европе. В начале 20 века только румыны новобранцы были более неграмотны, чем русские… Даже Сербы, долго время находившиеся под властью Османской Империи, были более образованными, чем русские».
Выступление А.Н. Зубова «Христианство и патриотизм».

Ещё более откровенен и категоричен в своих высказываниях о духовном порабощении русского народа Александр Владимирович Пыжиков:
«Нужно помнить, - пишет он, непреложную истину: наиболее опасен не открытый враг, а скрытый, маскирующийся под своего. Необходимо вырвать наше прошлое из их вёртких рук — только так можно обрести собственное будущее.
Официальная версия отечественной истории — это украинско-польский продукт, о чём пришло время сказать открыто. Различные немцы и прочие, обильно хлынувшие в элиту со времён Петра I, лишь укрепляли конструкции, возведённые не ими. Все вместе они относились к России с типично колониальным пренебрежением. Конечно, так же было и в Индии, где население находилось в фактическом рабстве у англичан, и в Южной Америке, где индейские народности горбатились на испанцев, и у африканских племён, угнетаемых французами и португальцами.
Причём эта элита, закабалившая наших предков, вершила преступления, прикрывшись именем действительно русских, которые вынуждены теперь выслушивать в свой адрес то, что совсем не заслужили. Чтобы восстановить историческую справедливость, необходимо открыто посмотреть правде в глаза и признать: все мы были заключёнными в украинско-польско-немецкой тюрьме, замаскированной под «русскую». Под гипнозом созданной в Х;ІІ веке никонианской власти, вылупившейся из «святой» Украины, мы все живём уже не одно столетие. Украинизированный образ России по сей день довлеет над нами».
Полностью соглашаясь с аргументами и выводами А.В. Пыжикова, справедливости ради надо признать неточности , содержащиеся в них. Они состоят в том, что вина за русофобию и колонизацию А.В. Пыжиковым возлагаются на украинцев и поляков, что не может быть принято по определению. И не потому, что они нуждаются в своей защите по причине их положительного отношения к русским. Нет! А потому, что они сами  со времён сарматского покорения находились под «семитским ярмом» и являлись в руках ассемилированных евреев ничем иным, как инструментом угнетения русских и внутреннего ослабления России.
Украинство взращённое на хорошо удобренной еврейской почве «черты оседлости», являлось скрытым проектом создания  на этой укро-молдово-польско-литовской территории площадью  в  один миллион 200 тысяч квадратных километров самостоятельного еврейского государства, с условным названием «Европейского Израиля» А поскольку в открытую это делать было сложно, то Украинство и Украина были самым подходящим движением за самостийность, незалежность. Именно еврейское движение под прикрытием украинства и  на его основе, осуществило смену правящей рюриковской династии на романовскую, уничтожило Российскую Империю, а затем и созданный на её основе СССР.
Все эти перипетии достаточно хорошо освещены в литературе, однако при этом по-прежнему недооценивается подчёркнутое выше важное обстоятельство. Пестование национального украинского духа породило серьёзное брожение в российских верхах. Часть «русской» элиты не могла взять в толк, чего добиваются эти возмутители государственных устоев. Возведение украинофильства в ранг политики было в принципе непонятно многим, поскольку Российская империя и так находилась в руках украинско-польских выходцев с семитскими корнями, в разное время присягнувших Романовым, чтобы паразитировать на рабском труде населения. Чего, казалось бы, не хватало?
Вот что на это отвечает Плександр Пыжиков: «Первые Романовы с их ярко выраженным украинско-польским акцентом игнорировали шведские разработки о начале Руси. Однако при Петре І всё изменилось: для провозглашённого западно-европейского курса украинизированный «Синопсис» был непригоден, отсюда интерес к новым историческим произведениям с иными концептуальными подходами. Одной такой работой стал труд дипломата, служившего в Швеции, А. И. Манкиева «Ядро российской истории». Эта книга, представленная в 1718 году Петру І под авторством Андрея Яковлевича Хилкова (1676–1716) — ближнего стольника, резидента (представителя) Петра I при дворе Карла XII в Стокгольме), уже содержала любопытные штрихи. Повествуя о начале российской истории, в ней проводилась мысль, что после убийства в Киеве Аскольда и Дира князья, ведущие происхождение от библейского Мосоха, исчезли. Им на смену приходит иностранная династия, основанная Рюриком, то есть скандинавами, что зримо перекликалось со шведскими идеями. Речь идёт о формировании известной норманнской теории происхождения Руси. В соответствии с ней именно иностранцы внесли определяющий вклад в создание русской государственности, а значит, их лидерство здесь вполне закономерно. Норманнская теория поднималась на щит для подрыва идеологических позиций украинства, изложенных в «Синопсисе» с его концепцией «Малороссия — родина-мать». Как уже говорилось, авторство норманнской теории, вопреки распространённому мнению, относить к немецким учёным, приехавшим в Россию при Анне Иоанновне, неправомерно. Впервые норманнские изыски появились на свет благодаря великодержавным порывам Швеции, пытавшейся ещё в первой половине Х;ІІ века обосновать свои территориальные аппетиты. Используя этимологические сравнения, шведы названия некоторых своих земель связывали с роксоланами, то есть русскими, а летописных варяжских князей отождествляли с персонажами исландских саг. Иными словами, происхождение Руси так или иначе связывалось со скандинавами.
В 1722 году по указу Петра І переводится сочинение Мавро Орбини (Мавроурбина), изданное ещё в 1601 году, о древностях славянских. Родиной славян здесь называлась Скандинавия, населённая ранее славянскими племенами. Но эти первые шаги на пути к норманизму не удовлетворили запросов тех слоёв общества, которые начали при Петре І влиять на культурное развитие.
За дело взялись приехавшие в Россию немецкие учёные, среди которых выделялся Г. З. Байер, слывший знатоком разных языков, кроме русского. Он ввёл в научный оборот ряд византийских и скандинавских источников, тем самым пролив свет на спорные вопросы древнерусской истории. Именно Байер целостно сформулировал норманнскую теорию, включая разработку исторической географии Киевской Руси. Эстафету от скончавшегося в 1738 году Байера принял его последователь Г. Ф. Миллер, также пропагандировавший мнение о скандинавском происхождении варягов-руси. Он буквально разнёс «Синопсис», назвав изложенное там вымыслом.
В защиту славянского происхождения Руси выступил М. В. Ломоносов, подвергший нещадной критике и Байера, и Миллера. Великий учёный осуждал их за неуважение к славянским народам, за приверженность готическим басням, а также утверждал незыблемость легенды о посещении апостолом Андреем того места, где возник город Киев, над чем особенно насмехались немецкие профессора. Протестовал Ломоносов против искажения имён князей на скандинавский манер, как, например, Владимир — Валдамар, Ольга — Аллогия и т. д. Как он иронизировал, с таким же успехом можно заключить, что фамилия Байер происходит от российского бурлак. Надо подчеркнуть, что эти исторические споры разгорались в стенах Академии наук, чьё руководство в лице президента Кирилла Разумовского поддерживало Ломоносова. Разумеется, украинским выходцам не могли нравиться теории, оспаривавшие национальные, то есть украинские, истоки русского государства. Поэтому в елизаветинское правление Миллер подвергался преследованиям, одно время его даже разжаловали из профессоров.
Тем не менее само пребывание в «варварской» стране явно тяготило народившуюся малороссийскую интеллигенцию. Та сетовала на невозможность культурного прогресса, на не выветренную «татарщину», на «дикость» местных народов и, конечно, проклинала Екатерину II, незаслуженно обошедшуюся с их родиной. В конце концов украинофилы начали ратовать за самостоятельное государственное плавание, за утверждение «здоровых» национальных начал и вхождение на этой основе в европейскую семью.
Этому благоприятствовала и соответствующая  атмосфера в Европе. На рубеже ХІХ — XX столетий на Западе начался небывалый бум вокруг понятия «народность», во многих странах формируется устойчивый интерес к изучению языка, быта, традиций и т. д. Пионером здесь выступило течение немецкого романтизма, поднявшего на щит подобную проблематику. В Европе элиты обратились, естественно, к своим национальным корням: германская — к немецким, французская — к французским, австрийская — к австрийским и т. д. Не обошёл этот бум и Россию, только в её правящей прослойке он протекал довольно своеобразно. Наш «русский» истеблишмент с жадностью бросился изучать и превозносить не что иное, как украинско-польские истоки. Хотя ничего удивительного здесь нет: он же интересовался собой, своим происхождением, а многочисленные коренные народы страны, включая великорусский, его занимали мало. Невероятным может показаться такой факт: при Александре І в Императорской библиотеке Петербурга, насчитывавшей к тому времени около 150 тысяч томов, на русском было не более десятка; даже на португальском языке имелось 874 книги. Большую часть литературы составляли богословские сочинения — на латыни и греческом, художественные романы — на французском, научные труды — на немецком, исторические трактаты — на польском.
Одним из ярых пропагандистов украинско-польских начал выступил известный интеллектуал Я. Потоцкий, служивший в Министерстве иностранных дел. Он презентовал концепции, созвучные французским идеям,  предлагал при обуздании «диких» народов Российской империи опираться не только на военную силу, но и на этнографические знания. Сам Потоцкий около года знакомился с обычаями кавказских народностей, чтобы лучше держать их под правительственной властью. Совершал также поездки в Армению, Баку, Сибирь, намечая планы по окультуриванию местного «варварского» населения. Он  издал на французском языке книгу «Историко-географические фрагменты о Скифии, Сарматии и славянах». В ней помещены рассуждения о корнях Малороссии, о славянском единстве. Текст был переполнен реверансами в адрес украинского народа, обладающим славным прошлым. Те же самые мысли излагал и Т. Чацкий в научном труде «О названии Украина и зарождении казачества», вышедшем в 1801 году и посвящённом Александру I. Тот в свою очередь всячески поддерживал подобных авторов. Например, младший брат Я. Потоцкого Северин, пользовавшийся расположением императора, был назначен попечителем Харьковского учебного округа. Ещё один персонаж, А. Чарноцкий, подвизавшийся у Наполеона во время его вторжения в Россию, затем очутился в Петербурге в Министерстве народного просвещения, занявшись этнографическим описанием украинских земель. Подобное творчество, призванное познакомить образованные классы с историей и жизнью запада и юго-запада империи, было необычайно востребованно.
С начала ХІХ века большую популярность приобрели и литературные труды авторов из тех краёв. Например, поэма «Перелицованная Энеида» И. П. Котляревского, где ставились опыты по созданию украинского языка. В 1818 году в Петербурге уже вышла в свет «Грамматика малороссийского наречия» А. Павловского. Начали также тиражироваться сборники старинных малороссийских песен, составленные князем Н. А. Церетелевым, И. И. Срезневским; появились они и в Москве. Когда Н. В. Гоголь прибыл в столицу империи, то писал матери, чтобы та прислала ему пьесы отца, сочинённые для домашнего пользования. Гоголь надеялся пристроить отцовские произведения для постановки в какой-нибудь театр. В Петербурге буквально царила украинская атмосфера: всё, связанное с Малороссией, принималось публикой просто на ура.
Высшее общество восторгалось поэтом И. Ф. Богдановичем, литераторами П. П. Капнистом, Н. И. Хмельницким, переводчиком Н. Н. Гнедичем, художником В. Л. Боровиковским, композиторами Д. С. Бортнянским, А. Н. Верстовским и многими другими. В то же время правящая прослойка была заряжена пренебрежением к многочисленным народам нашей страны. Интерес к ним элиты ограничивался исключительно прагматическими, а точнее, колонизаторскими потребностями.
Украинско-польский бум, буквально захлестнувший «русское» общество, превзойдя в этом смысле даже елизаветинское правление, отсрочил рождение великорусского славянофильства, которое сложилось фактически лишь к началу 1840-х годов. После польского восстания 1830–1831 годов Николаю І пришлось подкорректировать само понятие «народности», указав правящему классу не забывать, что тот находится не на Украине и не в Польше.«Быть великороссом» — такой лозунг, выдвинутый императором, отражал суть концепта «православие, самодержавие, народность». Хотя это не меняло, а лишь маскировало истинные предпочтения элит.
Весьма показательно, когда в 1842 году композитор М. И. Глинка представил оперу «Руслан и Людмила», выдержанную в исконном великорусском стиле с добавлением восточного колорита, то это вызвало недоумение и негодование. Оперу называли низкопробной, недостойной приличного общества: один генерал грозился проштрафившихся офицеров в качестве наказания направлять на прослушивание этой «похабщины». Ведь альфой и омегой «русской» элиты всегда оставалось то, что православная церковь произрастала из Малороссии, самодержавие стояло на страже интересов дворянских кадров с замесом оттуда же, а что касается народности, то она допускалась лишь в идеализированном религиозно-монархическом ключе. А вот такие её проявления, как староверие, решительно выдавливались: гонения на раскол при Николае І зримо напоминали вторую половину Х;ІІ столетия.
Болезненная реакция на концепцию «православие, самодержавие, народность», утверждённую свыше, проявилась на самой Украине. В 1846 году в Киевском университете образовалось Кирилло-мефодиевское братство, созданное историком Н. Костомаровым, публицистом Н. Гулаком, этнографом П. Кулишом, поэтом Т. Шевченко и др. Их особенно не устраивал последний элемент этой триады: они продолжали воспринимать народность не в великоросском, а исключительно в малороссийском стиле, мифологизировали казачество, местный фольклор и нравы. Не ограничиваясь этим, окунулись в политику, вынашивая замыслы о славянских национальных республиках со всеобщим избирательным правом. Российское правительство, напуганное революциями, прокатившими в 1848–1849 годах по Европе, уже не могло снисходительно взирать на кирилло-мефодиевские увлечения. Правда, на фоне масштабов гонений на наших староверов нельзя сказать, что с украинскими вольнодумцами обошлись сурово. Костомаров год отсидел в Петропавловской крепости, потом его отправили в ссылку в Саратов, а по возвращении вообще оставили в покое. Кулиш только два месяца провёл в арестантском отделении военного госпиталя, после чего оказался в Туле. Гулаку досталось больше: три года под следствием и пять лет ссылки в Приморском крае. Хуже всего обошлись с Шевченко, у которого нашли стихи, оскорблявшие царских особ: он задержался на десять лет в Оренбургском полку.
По окончании злоключений соратники съехались в Петербург и с группой украинской молодёжи начали издавать ежемесячный журнал «Основа». Украинофильство шагнуло из тесных рамок братства в общественную жизнь. Главные публикации издания писались на русском, а беллетристика, стихи и рассказы на малороссийских наречиях. В это же время получил распространение и «украинский гимн» «Ще не вмерла Украина», сочинённый П.П. Чубинским в подражание польскому. В начале 1860-х выходит трёхтомник «Основы истории Польши, других славянских стран и Москвы» полонизированного малороссийского публициста Ф. Духинского, открыто развивавшего идеи, бродившие в журнале «Основы», о том, что «москали» не имеют никакого отношения к славянству.
После очередного польского восстания 1863 года власти вознамерились одёрнуть «украинофилов». Указом министра внутренних дел П.А. Валуева от 18 июля 1863 года запрещалась публикация книг на украинском языке. Документ отражал опасения, что украинские дали рано или поздно приведут к сепаратизму. «Незалежные» историки расценивают указ как свидетельство подавления национального выбора, забывая, правда, что его действие носило временный характер: к началу 1870-х всё опять вернулось на свои места, и пропагандистские возможности появились вновь. Теперь они концентрировались вокруг открывшегося в Киеве Юго-Западного отделения Российского географического общества. Эта структура отличалось такой украинофильской ретивостью, что правительство по указу 1876 года даже приостановило деятельность отделения. Может, кому-то покажется парадоксальным, но вдохновителем этой меры стали не какие-то антиукраинские силы, а типичный малоросс с семитскими корнями, товарищ попечителя Киевского учебного округа М.В. Юзефович.
Развивать подобные взгляды в имперском политическом формате было сложно, поэтому точкой опоры явилась австрийская Галиция, куда удалились наиболее активные деятели. Финансовую поддержку им оказывал ряд богатых украинцев: крупные взносы поступали от помещика Е. Чикаленко. Сахарозаводчик В. Симиренко жертвовал 10 процентов от своих доходов и т. д. Это позволило основать во Львове Товарищество имени Шевченко, запустить типографию, то есть уютно обосноваться на «благодатной» галицкой почве. Со временем там сложился круг радикалов, в котором выделялся историк М.С. Грушевский. Они утверждали, что великороссы не хотят принимать участия в политической жизни своей страны, предоставив всю полноту власти царю-самодержцу. Украинский же народ всегда предпочитал демократический республиканский строй, основанный на всеобщем голосовании, осуществляя его в казацких радах и церковных братствах.
Почитатели «незалежности» усиленно рекламируют самоотверженность тех интеллигентов, поскольку российское правительство препятствовало их деятельности, не желая мириться с украинством. Именно галицкий этап продемонстрировал тесную зависимость культурно-национальных проектов от политических. С этих пор баталии за украинскую «незалежность» стали означать борьбу против российской монархии: место поборников национальной независимости в общем политическом спектре окончательно определилось.
Только в последние пару десятилетий ХІХ века в Петербурге осознали, насколько серьёзная опасность возникла, причём с самой неожиданной стороны. Одно дело, когда недовольство прорывалось у кого-либо из покорённых народов, включая великороссов: к этому за двести с лишним лет уже попривыкли. В данном же случае брожение началось не где-нибудь, а в Малороссии, на которой основывался государственно-религиозный каркас державы. Это могло иметь трудно прогнозируемые последствия, поскольку подрывало саму основу правящего режима. Ситуация в чём-то напоминала 1660–1670-е годы, когда казацкая верхушка ещё играла в независимость, а царь Алексей Михайлович трамбовал фундамент для романовской России. Не удивительно, что нынешние сторонники монархии крайне болезненно отреагировали на такой вызов. Причём не только чиновничество, но и появившиеся в начале XX столетия промонархические организации: они дружно кинулись проклинать устроителей отдельного украинского будущего.
Нынешний кризис на Украине связан с тем же: незалежная может существовать  только в составе России, точнее, имея в колониальном подчинении Россию.













3. Элитные основы колонизации России
Не имеется никаких  доказательств, что колониализм в Русь-Россию принесли  военные оккупанты на кончиках своих штыков, или  всесильные феодалы победившие своих оппонентов в первой русской феодальной войне 15 века. Колониализм просочился на плечах ассимилянтов с семитскими корнями в короткие сроки освоившими восточно-европейское пространство посредством торговой ативности рахдонитов, «Купли Калиты» и никоновской христианизации.
При этом надо выделить два направления:
-Привлечение иностранцев к установлению колониальных отношений с Россией.
-Опора на инородную элиту, ассимилированную на русских землях во времена Киевской Руси, распада её на удельные княжества и создания централизованного русского государства.
Для начала почитайте статью на ВикаЧтение Резникова Кирилла Юрьевича
«ЗАПАДНЫЕ ВЛИЯНИЯ В МОСКОВСКОЙ РУСИ».
 Здесь представлен её сокращённый вариант: « Европейцы на Московской Руси.»
 Московское государство никогда не развивалась изолированно. Возникнув в глухом северо-восточном углу Древней Руси, Владимирское княжество стало одним из её ведущих центров, по культуре не уступавшим Киевскому и Новгородскому княжествам. Монгольское нашествие разорило Северо-Восточную Русь в меньшей мере, чем Южную Русь. Став вассалами ордынских ханов, северо-восточные княжества сумели избежать включения в состав Великого княжества Литовского. Началось формирование великорусского этноса и его объединение вокруг Московского Великого княжества. Этногенез и построение государственности у великороссов осуществлялись за счёт саморазвития, но немалую роль имели внешние влияния: Юга — православных византийцев и южных славян, Запада — католической Европы и Востока — Великой степи, где культура кочевников подпала под влияние ислама.
Ведущая роль Византии в религиозной и культурной жизни Руси была утрачена в XIII в. В 1204 г. крестоносцы взяли Константинополь и установили на развалинах Византии Латинскую империю, где правили французские рыцари, и хотя в 1261 г. греки отбили Константинополь, влияние Византии никогда не достигало прежнего уровня. В XIV—XV вв. северо-восточные княжества, в первую очередь Московское княжество (Великое княжество с 1363 г.) — данники Улуса Джучи (Золотой Орды), — много заимствовали от ордынцев в военной и государственной организации. Западная технология доходит в Северо-Восточную Русь опосредованно, вместе с новгородскими купцами. Известны поставки немцами пушек: тверскому князю (1389) и московскому великому князю (1393 и 1410).
Западное влияние в жизни Московского государства резко возрастает при Иване III (1462—1505). В 1472 г. Иван III женился на племяннице последнего византийского императора Софье Палеолог, выросшей в Италии. По её совету в Москву стали приглашать итальянских зодчих и мастеров пушечного дела. Десятки фрягов работали в России конца XV - первой трети XVI столетия. Они перестроили, по сути, создали, известный нам Московский Кремль, возводили церкви, участвовали в строительстве каменных крепостей. Влияние итальянского Ренессанса заметно в русской церковной и светской архитектуре вплоть до конца XVII в. Важное значение в контактах с Западом имело присоединение Иваном III Новгорода (1486), в результате чего у Московского государства появилась граница с Ливонией и Швецией. Новое соседство привело к войнам с Ливонией (1480-1481, 1501-1503) и Швецией (1495-1497). В 1493 г. Иван III заключил союз с датским королем против шведов, и Московское государство стало частью европейской политики.
Вопреки расхожим штампам, Иван IV Васильевич, прозванный Грозным, не был ненавистником Запада. Он живо интересовался европейской жизнью и при любой возможности стремился установить взаимовыгодные отношения с европейскими странами. В 1553 г. корабль Ричарда Ченслора, искавшего морской путь в Индию, вошел в Белое море и бросил якорь у стен Николо-Корельского монастыря. Получив весть о прибытии англичан, царь Иван распорядился пригласить капитана в Москву и обеспечить ему все удобства в пути. Ченслор был принят царем и получил от него письмо к королю Эдуарду с предложением дружить и торговать. Письмо это вдохновило англичан создать «Московскую торговую компанию». В 1556 г. в Англию был отправлен первый русский посол Осип Ненеин. В 1557 г. он вернулся домой, доставив «мастеров многих, дохторов, злату и сребру искателей и делателей, и иных многих мастеров». С тех пор англичане торговали с Россией, а царь Иван состоял в дружеской переписке с королевой Елизаветой и даже предлагал  ей выйти за него замуж.
Вслед за англичанами торговый путь в Белое море освоили голландцы. 150 лет через Новохолмогоры (с 1613 г. - Архангельск) поступали товары из Европы и приезжали нанятые на государеву службу «знатцы»: «пушкарники», «искатели злату и серебру», «мастера хитрые», «изуграфы, и науках наученные». Все же морской путь, вокруг Скандинавии и Мурмана, был слишком долгий и закрывался зимой из-за штормов и льда. Несравненно короче был балтийский путь, но его замком запирал Ливонский орден. Ливонцы извлекали выгоды от транзита товаров, но не пропускали в Москву стратегическое сырье, оружие и специалистов. В 1554 г. они задержали 123 «мастеровых людей», нанятых Грозным. Иван Грозный поначалу рассчитывал склонить ливонцев на уступки, но, ничего не добившись, отправил войско в Ливонию (1558).
За время Ливонской войны, длившейся 25 лет, тысячи ливонцев были выведены в Россию. Большинство были эстонские и латышские крестьяне, но немало набралось и немецкоязычных горожан. Иван Грозный очень надеялся найти среди них мастеров. Он повелел доставлять к нему всех умельцев и «знатцев». Пленных селили в Москве и других городах. В Москве их сначала поселили в слободе Наливки, где жили иноземцы, служившие ещё Василию III. В 1571 г. Наливки вместе с Москвой сожгли татары крымского хана Девлет-Гирея. После пожара ливонцев (всего около четырех тысяч) поселили на правом берегу Яузы; там возникла Немецкая слобода и были построены две протестантские кирхи. В 1578 г. Иван Грозный, недовольный злоупотреблениями ливонцев льготным правом выделывать и продавать спиртное, кстати еврейская вотчина, подверг Немецкую слободу разорению, но вскоре смягчился и разрешил слободу восстановить.
При Фёдоре Иоанновиче и при царе Борисе в Россию въехало много иноземцев из Центральной и Северной Европы: в народе их звали немцами. Годунов всячески им покровительствовал: он поселил в Москве ливонских купцов и дал деньги на торговлю, нанимал немецких мастеров и солдат, завел наемное войско. Годунов не решился ввести в стране европейское образование, но послал несколько молодых дворян учиться в Европу. При Лжедмитрии I начался решительный поворот в сторону Европы. Царь окружил себя поляками, одевался по-польски, завел при дворе польские обычаи, советовал боярам съездить поучиться за границу. Торговые люди могли теперь свободно выезжать за границу, а иноземцы въезжать в Россию. Женитьба ««Дмитрия» на польке Марине Мнишек дала возможность боярам осуществить давно намеченный план убийства опасного своей новизной царя.
Европейцы на Руси при Михаиле Фёдоровиче. Во время Смуты войска Лжедмитрия II разграбили и сожгли Немецкую слободу (1610). Жившие там немцы либо погибли, либо разбрелись кто куда. Лишь после избрания на престол Михаила Романова в Москве опять появились иностранцы. Первыми прибыли торговцы - рахдониты, а за ними — военные, ремесленники, архитекторы, медики. Число «немцев» в России быстро росло. В 1630-е гг. немецкие протестантские общины процветали в Серпухове, Ярославле, Вологде и Холмогорах. В Москве проживало более тысячи немецких семей, т.е. не менее 5 тыс. человек. Селились иноземцы свободно, где им удобно, и жили вперемежку с русскими.
Русское правительство хлопотало о приезде в страну иноземных служилых и торговых людей. Иноземные офицеры и солдаты стали постоянной частью русской армии. Царь Михаил Фёдорович привечал иноземцев: при нем состояли доктора, аптекари, окулист, алхимист, часовых и органных дел мастера. Лекарей иногда посылали для лечения ратных людей. Царь хотел пригласить на службу Лдама Олеария, о котором ему было ведомо, что он «гораздо научон и навычен астрономии, и географии и небесного бегу и землемерию и иным многим надобным мастерствам и мудростям, а нам, великому государю, нашему царскому величеству, мастер годен». Царь сам интересовался географией и велел сделать объяснение к составленной при Годунове карте Московского государства. Расположенность к европейцам не мешала Михаилу Фёдоровичу держаться традиций. При нем сохранялся ритуал целования царской руки послами — католиками и протестантами (мусульман такой чести не удостаивали), после чего царь мыл руки в стоявшем рядом рукомойнике. Послы оскорблялись, но терпели.
Не всем нравился наплыв иноземцев. Особенно были недовольны купцы. Начиная с 1627 г. они подают челобитные царю, жалуясь на подрыв торговли со стороны англичан и других немцев, получивших грамоты для беспошлинной торговли. В 1632 г. псковичи просили государя запретить немцам торговать в Пскове, но их просьбу не уважили. При Михаиле Фёдоровиче русские купцы так и не смогли добиться отмены жалованных грамот иноземцам. Кроме купцов, выражали недовольство священники: они считали, что невозбранное поселение немцев в городской черте вредит религиозности прихожан. По их настоянию немцам запретили покупать и брать в заклад дворы и велели сломать кирки, которые они завели близ русских церквей. Вместо этого в Москве им было отведено особое место под кирку. Живя в России, европейцы сохраняли свое вероисповедание и вступали в браки между собой. С русскими заключали брак лишь те, кто принял православную веру.
Обычно европейцы крестились добровольно, но иногда их пытались обратить в православие принуждением. Такой случай произошел с женихом царской дочери под конец царствования Михаила Фёдоровича. В 1640 г. царю сообщили, что третий сын короля Дании Вальдемар (Волмер) ещё ни с кем не помолвлен и для женитьбы годен:
«Королевич Волмер лет двадцати, волосом рус, ростом не мал, собою тонок, глаза серые, хорош, пригож лицом, здоров и разумен, умеет по-латыни, по-французски, по-итальянски, знает немецкий верхний язык, искусен в воинском деле».
Михаил Фёдорович также искал жениха для 13-летней дочери Ирины в Датском королевстве и весною следующего года отправил в Данию послов с предложением брака Вальдемара с Ириною. Король Христиан IV отнесся к предложению благосклонно, а принц сказал, что поступит, как велит отец. На самом деле Вальдемар ехать не хотел. Московия представлялась датчанам дикой страной и внушала страх. Придворные говорили: «Как это королевичу ехать в Москву, к диким людям, там ему быть навеки в холопстве, и что обещают, того не исполнят». Со своей стороны, русский посол, датчанин Пётр Марселиус, уверял, что все будет хорошо: «Если вам будет дурно, то и мне будет дурно же, моя голова будет в ответе». — «А какая мне будет польза в твоей голове, когда мне дурно будет?» — отвечал королевич. Отец-король выдвинул условия, на которых отпустит сына: 1) в вере принцу неволи не чинить, и дать место для кирхи, 2) зависеть он будет только от царя, 3) удел, назначенный ему тестем, станет наследственным, 4) если доходов с удела будет мало, дополнить содержание денежным пособием. Царь на всё дал согласие.
Вальдемар прибыл в Москву в январе 1644 г. и был торжественно принят. Царь его обласкал и одарил подарками. Во время обеда он сидел по правую руку царя, а царевич Алексей — по левую. Царица прислала свадебные полотенца. Все шло к свадьбе, но в феврале царь прислал сказать принцу, чтобы перед венчанием он принял веру по греческому закону. Вальдемар переменить веру отказался. Он ссылался на договор, уверял, что не приехал бы, если бы знал, что пойдет речь о вере, и если царское величество не изволит дело делать по договору, то пусть отпустит его назад с честью. Михаил Фёдорович призвал принца к себе и сам просил принять православие. Принц отвечал: «Я кровь свою готов пролить за тебя, но веры не переменю», и просил отпустить к отцу. Царь же говорил о любви к принцу и просил соединиться с ним верою, а без того браком с царевной сочетаться нельзя. Домой же отпустить «непригоже и нечестно, не соверша доброго дела».
Шесть длинных месяцев принца Вальдемара склоняли к перемене веры. Бояре говорили: «Может, он думает, что царевна Ирина не хороша лицом; так был бы покоен, будет доволен её красотою, также пусть не думает, что царевна Ирина, подобно другим женщинам московским, любит напиваться допьяна; она девица умная и скромная, во всю жизнь свою ни разу не была пьяна». Невесту жених никогда не видел; он продолжал просить разрешения уехать, но получал отказ. Чтобы принц не убежал, за ним стали надзирать. Ночью, 9 мая, Вальдемар со своими людьми сделали попытку к бегству, но их остановили стрельцы у Тверских ворот. Произошла стычка: принц был избит палками, одного из его дворян взяли в плен. Все же Вальдемар отбил дворянина и в ходе драки заколол стрельца. Обо всем донесли Михаилу. Царь огорчился, но мер не принял. Уговоры и религиозные диспуты продолжились.
13 июля 1645 г. скончался Михаил Фёдорович; на престол вступил Алексей Михайлович. Новый царь ещё раз попытался склонить Вальдемара принять православие и столь же безуспешно, как отец. Тогда Алексей отказал принцу в руке его сестры Ирины и в августе 1645 г. отпустил домой. С дороги Вальдемар послал царю благодарственную грамоту за то, что отпустил его с честью. После смерти Христиана IV Вальдемар участвовал в борьбе за королевский престол и, проиграв, бежал в Швецию. Позже он участвовал во вторжении шведов в Польшу и был убит в одном из сражений. Что касается Ирины Михайловны, то она так никогда и не вышла замуж.
Иноземцы при Алексее Михайловиче. Новый царь, Алексей Михайлович, в отличие от отца, получил образование, но образование старомосковское: он великолепно разбирался в церковном богослужении и не знал ни одного иностранного языка. Веяния Запада не обошли его стороной: у царевича были немецкие игрушки и детские латы, в его библиотеке было несколько книг, отпечатанных в Литве, в том числе космография. Воспитатель царевича, Борис Иванович Морозов, почитал европейские нравы и учёность: он заказывал мальчику немецкие наряды и гравюры для обучения. Московское начало все же преобладало, и молодой царь (его венчали на царство в 16 лет) явил себя государем глубоко религиозным и почитающим русский уклад жизни, но не чурающимся иноземных премудростей, если они полезны или занятны. В Алексее Михайловиче русских и иноземцев привлекали его обаяние и характер — открытый, добродушный, незлопамятный. Он превращал недругов в доброжелателей и даже поклонников. Алексей так расстался с Вальдемаром, что озлобленный принц прислал благодарственное письмо, а датчане из посольства восхищались дружеским обращением царя.
Тем не менее именно Алексей Михайлович отменил многие льготы иноземцам и ввел ограничения на их жительство. Русские купцы не раз просили отменить льготы иноземным торговцам. В 1646 г. более ста пятидесяти купцов подали коллективную челобитную об отмене привилегий для английских купцов. На Земском съезде 1648—1649 гг. купцы повторили прошение, и правительство откликнулось. В июне 1649 г. был подписан царский указ, выдворявший английских купцов из России. В указе даётся объяснение, что запрет вызван жалобами русских купцов, которые из-за английской торговли на русских рынках «обедняли». Кроме того, англичане не поставляли товаров для царского двора. Наконец, англичан обвиняли в том, что они «всею землею учинили большое злое дело, государя своего Карлуса короля убили до смерти». В России разрешили остаться лишь англичанам, состоящим на царской службе.
Если купцы боялись конкуренции иноземцев, то духовенство опасалось, что общение с немцами может поколебать русских людей в православии. Ещё в 1620-е гг. но настоянию патриарха Филарета иноверцам запретили носить русские костюмы и иметь православных слуг. Патриарх также не желал, чтобы кирхи стояли вблизи церквей. В 1643 г., по челобитной священников, царь Михаил запретил иноземцам покупать в Москве дворы (дома). При Алексее Михайловиче были введены новые ограничения. В Уложении 1649 г. содержится запрет «для «некрещёных иноземцев... держати у себя во дворах в работе... русских людей», поскольку «православным христианам от иноверцев чинится теснота и осквернение, и многие без покояния и отцов духовных помирают». В Москве запрещается продавать немцам дворы и строить кирхи. «А на которых немецких дворах поставлены немецкие кирки, и те кирки сломать, и вперед в Китае, и в Белом, и в Земляном городе на немецких дворах киркам не быть, а быть им за городом за Земляным от церквей Божьих в дальних местах».

В 1652 г. иноземцам повторно запретили носить русское платье и выселили из Москвы. Основанием послужила жалоба патриарха Никона, что, проезжая по Москве и раздавая благословение, он по ошибке благословил иноземцев, одетых в русское платье. Осквернённый патриарх потребовал у государя выселить поганых иноверцев из Москвы. Царь издал указ об отводе земли под новую Немецкую свободу на месте старой Немецкой слободы. Как пишет Олеарий: «Был отдан строгий приказ — кто из немцев хочет перекреститься по русскому обряду, пусть остается жить в городе, но кто отказывается поступить так, тот обязан в течение короткого времени вместе с жилищем своим выбраться из города за Покровские ворота на Кокуй». Кукуем (Кокуем) назывался ручей, протекавший по нынешним улицам Нижняя Красносельская и Елоховская и впадавший в приток Яузы, Чечёру. Немцы стали там селиться и поселение прозвали Кукуем. В 1665 г. Немецкая слобода насчитывала 204 дома. К концу XVII в. это был немецкий городок с чистыми прямыми улицами и опрятными домами; в нем жили люди почти из всех стран Европы. Кукуй привлекал русских — здесь проводил отрочество и юность царевич Пётр. В немалой мере он был воспитан Кукуем.
Уступив требованиям купечества и церковников, Алексей Михайлович тем не менее продолжил курс на привлечение иноземцев: он нанимал их на военную и гражданскую службу, щедро вознаграждал, некоторых приближал и доверял важные поручения. Особенно много иноземцев поступило на военную службу в период Русско-польской войны 1654—1667 гг. В 60-е гг. на московской службе состояли 4 иноземных генерала, более 100 полковников и множество офицеров. В одном 1661 г. в Россию въехали из Польши полковник Кравфурд с 30 офицерами (в их числе майор Патрик Гордон, будущий генерал и друг Петра); из Германии полковник Шейн с двумя офицерами, 39 капралами и рейтарами, из Любека ротмистр Шульц с 17 рейтарами; из Дании полковник фон Эгерат и подполковник Страбел с 136 офицерами и рейтарами; из Англии подполковник Дикенсен с товарищами; из Аусбурга четыре полковника, 12 ротмистров, 9 капитанов, 18 поручиков, 15 прапорщиков, лекари, гранатчики и сотня капралов и рейтар. В обиход входят слова: солдат, капрал, майор, рейтар, драгун, гусар и т.д.
Привлечение иноземцев на офицерские должности продолжилось и после смерти Алексея Михайловича. Царь Фёдор Алексеевич и вслед за ним царевна Софья Алексеевна предоставляли служилым немцам льготы. 38 полков пехоты и 25 рейтарских полков находились под командой почти исключительно немецких военачальников. Алексей Михайлович, а затем его дети всячески поддерживали иноземцев, открывающих в России промыслы: владельцы железоплавильных заводов, мануфактур и рудников могли рассчитывать на царскую милость и нередко получали для своего дела сотни крепостных крестьян. Несмотря на стеснительность порядков Московского государства, Россия привлекала внимание европейцев как место, где можно нажить состояние и где жизнь достаточно спокойна и безопасна. Кроме Кукуя, немцы жили в Новгороде, Пскове, Переславле и в Белгороде, т.е. в местах дислокации русских войск. Общее число немцев, проживающих в России, достигло при Алексее Михайловиче 18—20 тыс. человек».
В России также жили европейцы, принявшие православие. Они считались русскими, женились на русских, но сохраняли европейские знания и вкусы и передавали их детям. Некоторые крещёные иноземцы получили известность. Таков Дмитрий Андреевич Францбеков (Фаренсбах), выехавший на русскую службу из Ливонии в 1613 г. Вместе с братом Иваном он крестился в православие и был возведён в московское дворянство. Дмитрий Андреевич служил воеводой в Якутске и деятельно расширял российские владения. В 1649 г. он финансировал поход Ерофея Хабарова, покорившего Амурские земли. Не меньше известны отец и сын Виниусы. Отец, Андрей Денисович, въехавший из Голландии в 1632 г., основал железоделательные и оружейные заводы близ Тулы; успешный купец крестился в православие и женился на русской. Сын, Андрей Андреевич, с детства говоривший по-голландски и по-русски (и выучивший латынь), служил в Посольском приказе, был возведен во дворянство, получил чин думного дьяка, в 1675—1693 гг. возглавлял Почтовое ведомство, а затем Аптекарский приказ. Особо следует сказать о полковнике Афанасии Ивановиче Бейтоне (фон Бейтоне). В 1686—1687 гг. он возглавил героическую оборону Албазина от маньчжурских войск.
При этом царь обращался с принцем ласково, приглашал к столу, устраивал для него охоты. Русские цари всегда были не прочь породниться с королевскими домами Европы, но мешала вера. Иван Грозный нашел выход, повелев племяннице, Марии Старицкой, венчаться по православному обычаю, а жениху, датскому принцу Магнусу — по лютеранской вере. На тех же условиях датский принц Иоганн согласился венчаться на дочке Годунова Ксении; свадьбе помешала внезапная смерть жениха.
Польское влияние в первой половине XVII в. Немцы, т.е. протестанты Северной и Западной Европы, были не единственными европейцами, оказавшими влияние на русских в XVII веке. Рядом была Речь Посполитая, где преобладала польская культура, на славянскую основу которой наложились страстный католицизм, латинская образованность, Магдебургское право горожан и мифологический «сарматизм», выводивший шляхту от воинственных сарматов. Московские бояре восхищались блеском польского рыцарства, и был момент, когда они призвали на престол королевича Владислава. Письма бояр 1610—1611 гг. изобилуют польскими словами и оборотами. Но обман Сигизмунда, предложившего себя вместо сына, и сожжение поляками Москвы развеяли иллюзии о равноправном диалоге. Избрание царем Михаила Романова поставило крест на планах о польском королевиче на русском престоле. Началось отторжение от всего польского, продлившееся до Русско-польской войны 1653—1667 гт. Однако и в этот период польское влияние проникало в Россию с помощью западнорусских печатников и духовенства.
В первые десятилетия XVII в. в России появляются религиозные и школьные книги «литовской» печати (украинских и белорусских типографий). Книги эти пользовались спросом, что вызвало опасение у патриарха Филарета. В 1627 г. вышел царский указ, «чтоб торговые и иные никакие люди в Киеве и в иных порубежных городех никаких книг литовские печати, также и письменных литовских книг, не покупали» и с собой не привозили, а литовских людей с книгам велено «ворочать за рубеж», потому что «в Московском государстве всяких книг много московские печати». В 1628 г. патриарх велел изъять «литовские» книги не только в церквах и монастырях и заменить московскими, но и у частных лиц изъять. Последнее указывает на любовь к чтению среди мирян.
Настороженность московского духовенства к собратьям из Западной Руси не помешала обратиться к их учености в 40-е гт. В 1648 г. в Москве была издана «Грамматика» Милетия Смотрицкого. В 1649—1650 гг. в Москву приехали из Киевской академии и из Печерской лавры учёные монахи: Епифаний Славинецкий, Арсений Сатановский и Дамаскин Птицкий. Они переводили Библию с греческого языка на славянский, составляли и переводили учебники, сборники по географии и космографии, лексиконы. Епифаний перевел географию, «Книгу врачевскую анатомию», «Гражданство и обучение нравов детских». Сатановский перевел сборник греческих и латинских писателей «О граде царском», содержащий разнообразные сведения от богословия и философии до зоологии, минералогии и медицины. Переводы пользовались спросом у московских читателей…»
 Читатель наверняка заметил- публикация явно с «либеральным душком». Она демонстрирует благо иноземщины и всячески избегает негатива, связанного с уничтожением всего национального в жизни России и утратой русским государством своего суверенитета. Разместил её намеренно, чтобы было понимание существующего отношения к данной проблеме в либеральной среде. Но этим дело не заканчивалось.  Нам долгие столетия, начиная с XIX века «втюривали» легенду о засилье немцев, тщательно скрывая имена, фамилии, родословные истинных колонизаторов. Будучи ассимилянтами они не только облачились в русские фамилии, но и сформировали общественной признание  о том, что чистокровными русскими являются они. А те, кто называет себя русским, при внимательном рассмотрении окажется если не угром, то непременно татарином. Когда же и эта ложь перестанет пользоваться доверием, то русскими станут именовать всех, кроме русских. И даже сегодня на самом высоком государственном уровне русскими предлагают называть не по этническому принципу, а всего лишь по собственному  признанию в любви к России. Нисколько не опасаясь, при этом,  что такая любовь может быть  скоротечной и обманчивой.
 За примерами далеко ходить не надо. Великое княжество Литовское принимает эстафету Киевской Руси и превращается в форпост, откуда нависает угроза. С середины ХІ; столетия, оправившись от «монголо-татарского» удара, мы вновь видим стремление «наложить лапу» на ресурсы обширных регионов, к чему усиленно подталкивала католическая Европа, имевшая здесь стратегический интерес. Выпады против Москвы продолжались в 1370 и 1372 годах, разорению подвергались наши территории на сотни вёрст. Причём самое деятельное участие в этом приняли литовские союзники в лице князя Святослава смоленского и Михайло Тверского, координировавшие свои действия с Ольгердом. Здесь мы сталкиваемся с продуманным планом оккупации верховьев Волги. Литовцы с их западными патронами жаждали вернуть их под свой контроль, как это было во времена Киевской Руси. И что самое интересное литовцы составляли лишь 5 % население ВКЛ, а в подавляющем большинстве преобладали народности будущих украинцев и белорусов.
Литовский князь предусмотрительно заготовил династическую комбинацию. Летописи сообщают, что старший сын великого князя Дмитрия Донского Василий, пребывавший заложником в Орде, сумел бежать, но очутился где-то в западных регионах, в том числе в Молдавии. Находясь там, он даёт обещание Витовту жениться на его дочери Софье. И вот после смерти московского триумфатора Куликовской битвы Витовтова дочь прямиком въезжает в Кремль. Такие родственные узы, как несложно догадаться, не очень хорошо сказываются именно на Москве. В течение последующих десяти лет литовцы хозяйничают не только в Вязьме, Ржеве, Великих Луках, но и «всплывают» уже в Калуге и Туле.
Последнее проявление тёплых родственных чувств Василия Дмитриевича последовало при его кончине в 1425 году: умирая, он поручил свою жену и десятилетнего сына попечительству отца Софьи, то есть Витовта! Однако этот деятель через несколько лет также отошёл в мир иной: в противном случае, учитывая его прыть, от Московского княжества могло остаться немногое.
Василий Васильевич в возрасте пятнадцати лет успел вместе с матерью посетить своего деда в Вильно, на 80-летие которого съехалась католическая элита соседних стран, даже ожидали короны Витовту от императора Священной Римской империи. Видимо, там юный великий князь проникся ненавистью к своим литовским родственникам. По крайней мере он являет полную противоположность своего отца. Он настаивает на своей женитьбе на коренной уроженке Московии, что определённо не понравилось Софье. На свадьбе в 1433 году она учиняет, говоря по-современному, дебош с оскорблением родственников Василия по отцовской линии. Это даёт старт кровопролитной междоусобице, длившейся полтора десятилетия. В ходе неё Василий Васильевич был ослеплён, войдя в историю под прозвищем Тёмный.
Судя по летописям, великий князь Московский обладал протатарской репутацией, основал под Рязанью Касимское ханство, рассадил татарскую знать по Оке. Его же противники, напротив, искали поддержки на польско-литовской стороне. Например, главный враг, Дмитрий Шемяка, опирался на своего зятя А. В. Чарторыйского — двоюродного брата польского короля Казимира (сына Ягайло-Владислава и Ядвиги).
 Что же в действительности представляла собой Великая Литва? Это — сестра-близнец Киевской Руси, вплоть до всех родимых пятен. Зависимость местных князей от Польши, большие налоги, притеснения православного местного населения католической польской аристократией вызывает рост недовольства у  населения, которое массово, без помех  переселяется на территории более сильного Московского княжества. Порою кажется, что выдавливание православного населения Украины, Литвы, Польши на территорию Великого княжества Московского носило спланированный и целенаправленный характер. Что называется, не мытьём-так катаньем. Если не получается силой оккупировать территории, то заселить его своим населением. Пройдёт немного времени и по официальной трактовке романовых большинство населения Московии  будут составлять прямые потомки Киевской Руси, чьи жители после «татарского нашествия» уже в массовом порядке переместились на северо-восток. Нисколько не подвергая сомнению эти утверждения, приходится признать, что причиной их исхода с «благодатного» Юга, на неуютный «холодный Север» были не зверства и разрушения т.н. татаро-монгольских захватчиков. Кто же бежит от «захватчиков» в самое логово их власти? Бежали, а точнее осознанно и целенаправленно переселялись исключительно в те места, где ожидаемо образовывался центр нового русского государства.
Зададимся вопросом: зачем? А затем, доходчиво объясняет А.В. Пыжиков, чтобы «Волна этих «высокоразвитых» переселенцев растворила местное население, сформировала новую общность, в корне отличную от финно-угорской.  Потом надо помнить, что их интерес всгда стремился к столице. С этой точки зрения Литва и теперь могла только оздоровить государственный организм Московии, избавляя его от «ненавистной всем татарщины».  Можно сказать эксперимент удался.  Крестьянская война Болотникова и последовавшая за ней Смута показали лояльность значительной части жителей западных земель Руси к польско-литовским захватчикам. Не смотря на это романовы  широко открывают   ворота для всё более усиливающейся иммиграции польского и литовского населения в страну, под предлогом малозаселённости территорий Руси и необходимости защиты братьев по вере.
Многое   в элитном раскладе Руси-России ещё более изменилось не в пользу коренных народов Руси после присоединения в 1654 году Украины к России. Правда, многие исследователи опираясь на засилье украинсо-польской элиты в Русском государстве с иронией говорят о Присоединении России к Украине , а не наоборот.  Обсуждение этой темы в боьшинстве случаев перерастает в подыгрыш украинским националистам, делающим глубокомысленные заключения: если мы-украинцы- преобладали среди элиты Российского государства, значит это отражает уровень нашего превосходства над русскими в смысле инителлектуальности, деловитости, предприимчивости и организованности. Сразу хочу предупредить честолюбивых украинских нацистов - не обольщайтесь, ваша сила исключительно в семитской составляющей, как внутри вас – в семитской крови, так во вне- в семитском протекционизме, в семитском целеполагании по овладению Россией, в семитской «мировой паутине».
В начале 1670-х годов Варшава и Москва впервые обменялись посольствами. Даже уход Ордин-Нащокина ничего не изменил. Его место занял другой фаворит царя Артамон Матвеев с аналогичными идейными предпочтениями. Он женился на перешедшей в православие шотландке из Немецкой слободы, что тогда выглядело не только экзотикой. Именно с его воспитанницей Натальей Нарышкиной (Раевской) вступил в брак царь Алексей (первая супруга Мария Милославская скончалась в 1669 году).
Так началось известное противостояние двух семей, перипетии которого определяли расклады в верхах конца Х;ІІ века. Романовских историков буквально захватывало подробное и бережное их описание. Они красочно рассказывали о братьях и сёстрах Милославских, о крепнущем Петре, вместе с которым крепло государство. Однако при этом, как уточняет А.В. Пыжиков «из поля зрения ускользало то, что эта борьба за трон представляла собой соперничество в рамках украинско-польского междусобойчика. И многочисленные Милославские, и Раевская с сыном Петром, несмотря на вражду, собирались продвигать один и тот же курс. Возьмём вступившего на престол Фёдора Алексеевича, воспитывавшегося исключительно в ставшем уже «фирменным» формате. Поговаривали даже о его избрании на польский трон, для чего обучение доверили деятелям греко-католического обряда. Женился Фёдор на польской девице Грушецкой. Поэтому, например, его указ не допускать в Кремль одетых не по «польской моде» уже не выглядит из ряда вон выходящим; даже царской кухней заведовал поляк Дерлецкий.
Первая супруга царя Фёдора Алексеевича  Грушецкая (Агафья Семёновна Грушецкая (1663 — 14 (24) июля 1681, Москва) — русская царица польского происхождения, с 18 июля (28 июля) 1680 года), умерла при родах, и вскоре Фёдор, как известно, женился на Апраксиной. Только вот обольщаться не надо: несмотря на фамилию, это ближайшая родственница Грушецкой, с теми же характерными пристрастиями. Что касается царевны Софьи, ставшей в 1682 году правительницей при малолетних Иване (Милославском) и Петре (Нарышкине), то та немногим отличалась от скончавшегося брата Фёдора. Именно Софья вместе со своим фаворитом В. В. Голицыным — ярким ненавистником всего московского — стали архитекторами так называемого вечного мира с Польшей, заключённого в 1686 году.
Отечественный высший свет начиная с Алексея Михайловича и вплоть до Петра І, наряду с иностранцами был густо окрашен в украинско-польские тона. А вот кто испытывал сильный дискомфорт, так это коренное население, то есть те, к кому, якобы, присоединяли «несчастную» полонизированную публику.В преддверии петровского царствования выделялись Стрешневы и Милославские, Языковы и Лихачёвы, Нарышкины и Матвеевы, Башмаковы и Збаровские. Довольно типичная выборка видных фамилий того времени, однако их происхождение, а главное, культурные предпочтения позволяют характеризовать эти роды как находившиеся прежде всего в украинско-польской орбите. К тому же в последнюю четверть Х;ІІ века российские элиты нашпиговывались свежими украинскими представителями со схожей ментальностью. Так, гетман Брюховецкий успел породниться с боярином Д. А. Долгоруковым, женившись на его дочери, а его преемник Самойлович выдать дочь за князя Ф. П. Шереметева.
Петровское пристрастие к иноземщине никогда и ни для кого не являлась секретом. Имена его учителей, наставников и сподвижников Франца Яковлевича Лефорта, Патрика Гордона, Якова Брюса, Франца Тиммермана, Фридриха (Андрея) Остермана, Андре Виниуса. Миниха широко известны в России и за её пределами.  В то же время гораздо менее известно о его глубокой привязанности (иначе не скажешь) к Малороссии, что практически полностью заслонено европейской темой. Увеличение доли иностранцев в элите меняло многое, но отнюдь не выветрило украинско-польский дух. В любимцах Петра числился небезызвестный гетман Иван Мазепа (Ян Колединский), в молодости паж при дворе польского короля. Этот деятель стал гетманом ещё при царевне Софье, чья опала на нём никак не отразилась. Мазепа втирается в полное доверие и к Петру, даже сватает своего племянника за сестру А. Д. Меншикова. Изображает готовность «всеми силами крепить неразрывное согласие обоих русских народов», за что удостаивается ордена Андрея Первозванного.
Пётр всячески поддерживал статус Украины как особой, привилегированной территории в составе России, тратил немало средств на её обустройство. За счёт казны воздвиг там несколько крепостей для защиты от турок, закупал вооружение для местного воинства, освобождал от поборов. Первым из Романовых посетил Киев, где оставался почти всё лето 1706 года. Однако успехи армии Карла ХІІ, разгромившего Саксонию, Польшу и нагрянувшего на Украину, подтолкнули Мазепу к антироссийскому союзу; лишь Полтавская победа 1709 года переломила ситуацию. Но даже такое откровенное предательство не сказалось на трепетном отношении к украинским «братьям», в чём Пётр шёл по стопам отца Алексея Михайловича. Манифестом от 11 марта 1710 года великоруссам строго запрещалось «делать оскорбления малороссам, попрекать их изменою Мазепы», виновным грозило жестокое наказание вплоть до смертной казни за дерзкие обиды!
Не стоит забывать, напоминает А.В. Пыжиков,  что железная рука Петра І не позволяла противоречиям в верхах проявиться в полной мере, но после его смерти они выплеснулись наружу. Украинско-польская партия собиралась отодвинуть иностранцев-западников, занявших видные аппаратные позиции, на второй план.
Эта традиция продолжилась и после Петра во времена Екатерины I. Большие надежды давало в этом смысле царствование юного Петра ІІ, который под влиянием окружения симпатизировал прежним порядкам, существовавшим до его знаменитого деда. Началось всё с его помолвки с княжной Долгоруковой, которое состоялась в сентябре 1729 года в Москве. Празднество было украшено гайдамакским колоритом-карету невесты сопровождали гайдуки в национальных одеждах.
Политический поворот в отношении Малороссии произошёл мгновенно, её возвышением занялись с таким энтузиазмом, будто более срочных дел не существовало. Украинским полковникам и старшинам правительство принесло извинения за историю с обнаглевшим гетманом Полуботком, затем вновь подтвердило отказ от налогов, что всех обрадовало. Восторг вызвало упразднение ненавистной украинцам Малороссийской коллегии. Устроенная в ней ревизия выявила многочисленные нарушения, к ответственности потребовали привлечь председателя коллегии Вельяминова. Новым гетманом избрали заслуженного миргородского полковника Данилу Апостола. Один из его сыновей воспитывался в вельможном Петербурге, зять В. Кочубей стал полтавским полковником; наследники этого «страдальца от российского гнёта» превратятся в богатейший и влиятельный княжеский род. Ободрённый гетман Апостол и не думал останавливаться, для чего направился в Москву, где около года проживал при царском дворе. Плодом его стараний стали так называемые решительные пункты. Апостол усилил гетманское управление, не «ломясь в открытую дверь», в отличие от своего предшественника Полуботка, испытавшего крутой нрав Петра Великого за чересчур развязное поведение.
Внезапная кончина в 1730 году молодого Петра ІІ не остудила желания продвигаться в сторону польской управленческой модели. Именно по примеру Речи Посполитой задумывалось ограничение монархии в конституционной форме с ведущей ролью аристократического меньшинства, читай польско-украинского. Короновать в этом государственном формате намеревались бабку Петра II, первую супругу Петра Великого Евдокию Лопухину, которую тот заточил в монастырь. При внуке она обрела волю и почёт, а по его смерти оказалась единственной прямой наследницей престола, от которого, правда, наотрез отказалась. Тогда и возникла кандидатура племянницы Петра І Анны Иоанновны — вдовы герцога Курляндского, проживавшей в прибалтийской Митаве. Дочь умершего в 1696 году брата Петра Ивана Алексеевича (Милославского) стала инструментом в дипломатических играх. Анна Иоанновна — первая из дома Романовых, выданная Петром І за рубеж, за правителя Курляндии, дабы закрепить там российское влияние. Предлагая ей престол, рассчитывали, что оторванная от московских дел герцогиня будет не менее удобным орудием для аристократических затей, чем скоропостижно почивший Пётр II.
В образованный Верховный тайный совет вошли четыре представителя семейства Долгоруких, три Голицыных, а также Г. И. Головкин и А. Н. Остерман, которые вступили в переговоры с Анной. Очень любопытна её родословная, о которой стараются лишний раз не вспоминать: по матери она из рода Салтыковых, её прапрадед Михаил Глебович Салтыков в Смутное время начала Х;ІІ века входил в посольство к польскому королю Сигизмунду ІІІ с просьбой дать сына Владислава на московское царство. Прадед Пётр Михайлович растерзан за преданность полякам, а дед сначала послужил новой родине, то есть Польше, а затем, взвесив за и против, перебрался к Романовым, крестился в православие, приняв имя Фёдор; его дочь Прасковья Фёдоровна и была матерью будущей императрицы.
Взошедшая на престол Анна Иоанновна сразу оказалась в эпицентре соперничества различных группировок. Ядро её сторонников, требовавших отмести монаршие ограничения, составили ободрившиеся родственники новой императрицы Салтыковы, почтенный фельдмаршал И. Ю. Трубецкой, генерал-прокурор П. И. Ягужинский, церковный гуру Феофан Прокопович. Наряду со старыми петровскими кадрами верхний элитный слой накрыла волна нового немецко-прибалтийского «призыва»  в лице Кайзерлинга, Корфа, Ливена, Беверкама и др.
К ним, естественно, присоединились и митавцы Р. Левенвольде и Э. Бирон, преисполненные планов на грядущее. (Несколько слов о Митаве. Это средневековый (водный )замок на территории семгалии (Латвии),  окружённый рекой Бауска и Мариенбургского озера, ставший впоследствии столицей Курляндии. Более известный в советское аремя , как  латышский город Елгава, где производились автомобили РАФ. Происходит от  латышского слова Mihtava, т.е. место обмена: здесь на пограничной реке Аа, в древние времена, рижские купцы и приезжие литовцы  семитского происхождения обменивали свои товары на туземные".
Лишь у нас эти западноевропейские выходцы средней руки смогли возвыситься, став основателями видных дворянских родов. Достаточно сказать, что дед всемогущего фаворита императрицы Бирона был конюхом герцога Курляндского, а отец служил на незначительной должности в польской армии, а вот внуку выпала честь рулить Россией.
Напору желающих сохранить влияние или дорваться до трона «верховники» противостоять не могли, тем более что их узкий круг быстро дал трещину в лице Остерамана, чья семья была близка Анне Иоанновне. Его родной брат Дитрих являлся любимым учителем будущей императрицы: переписку с ним она никогда не прерывала. Не удивительно, что именно опытнейшему царедворцу Андрею Остерману Анна поручила координировать интригу, которая привела бы её к самодержавному правлению. Ещё один «верховник», Г. И. Головкин, чья дочь была замужем за Ягужинским, также дистанцировался от Долгоруких и Голицыных. В результате они потерпели полное фиаско: все Долгорукие были арестованы, их обвинили в преступном отношении к покойному Петру II, чьё здоровье расстроили частые охоты и увеселения. Голицыных оставили на свободе, отправив управлять далёкими сибирскими областями.
Отметим: царствование Анны Иоанновны не приветствуется «незалежными» историками, считающими, что императрица проявляла непочтительность к Украине. Указывают на восстановление Малороссийской коллегии после смерти гетмана Д. Апостола в 1733 году. Вновь учреждённая коллегия состояла из шести человек: трёх украинцев и трёх великороссов. Давайте перечислим имена: А. Шаховской, Я. Лизогуб, А. Барятинский, В. Гурьев, М. Забела, А. Маркевич. Человек, не погружённый в исторические изыскания, не сможет точно определить, кто тут пострадавший, а кто — оккупант. Перед нами типичное украинское переплетение со своими отношениями, обидами.
Утверждение о том, что цементирующим элементом романовской элиты был украинско-польский контингент, необычно. Национально-этническая окраска верхов неизменно рассматривалась как исконно русская, а какие-либо уточнения считались излишними. В то же время внутри правящей прослойки стирались грани между боярством и дворянством: часть первого, будучи порождением княжеской Руси,  теряла былое значение, а многие из второго, фактически являвшихся прислугой при княжеских дворах,  набирали силу за счёт родства с царским семейством или же благодаря заслугам на армейском или приказном поприще.
Нигде колонизаторам не приходило в голову маскироваться под своих. Ни Лондон, ни Париж, ни Мадрид не объявлялись «родиной» для тех народов и территорий, которые подверглись захвату. У нас же именно это и произошло: во второй половине Х;ІІ века униатскую Киевщину провозгласили «матерью» необъятной страны, источником её государственности и духовности. Если называть вещи своими именами, то Россия подверглась идеологической диверсии, аналогов которой, пожалуй, не знает мировая история.
Многочисленные народы (поволжские, кавказские, северные, сибирские и др.) превращались в малые, «второсортные» на фоне тех, кто олицетворял исторический путь страны. Чужеродная элита, как право с семитскими корнями, замаскированными украинско-польско- литовским  и европейским происхождением, тыкая никонианскими пиками, столбила себе привилегированное положение. Но помимо этого она добилась того, о чём даже и не мечтали западноевропейцы. Те никогда не забывали: они непрошеные гости в странах, оккупированных силой и кровью, и рано или поздно придётся покидать облюбованные земли. А вот у киевских пришельцев подобных проблем не возникало: куда это убираться самым что ни на есть «коренным»?! Поднять на них руку значило покуситься на устои всего и вся. На такое, как нам внушили, способны только инородцы или маргиналы, коим безразлична держава.
Здесь мы вновь сталкиваемся с характерной чертой романовского официоза, когда за русскую принимают типично украинско-польскую публику. Например, маститый С. М. Соловьёв уверенно описывал лидеров «русской» партии: поляка Юшкевича, преобразившегося в архиепископа Амвросия Вологодского, а потом и в митрополита Новгородского, архимандрита Заиконоспасского монастыря Кирилла (Флоринского), обер-прокурора Синода Я. Шаховского, начальника гетмановской канцелярии А. Безбородько, приветствовавших падение иностранцев и превозносивших елизаветинское царствование. Истинным украшением патриотического крыла явился фаворит императрицы Алексей Разумовский — черниговский певчий, оказавшийся при дворе и пожалованный в генерал-фельдмаршалы, хотя не участвовал ни в одной битве. Его младший брат в возрасте 22 лет стал украинским гетманом, а их мать приютилась фрейлиной у Елизаветы. Киевская духовная академия составила для семейства Разумовских гербовник о происхождении от литовского правителя Гедимина на трёх языках — латинском, польском и славянском, то есть даже не сочли нужным использовать русский. Романовские же историки, как и советская наука, были развёрнуты в другую сторону, предпочитая совсем иное. Их интересовало пополнение московских элит того периода так называемыми «выезжанами», то есть представителями Великого княжества Литовского, состоявшего из полонизированных земель, включая украинские. Прибывавшая оттуда знать со своею обслугой считалась исключительно своей — породнённой греческой верой.
В связи с вышеизложенным  нельзя не обратить внимание на часто звучащие в научном мире утверждений о противоборстве в окружении царского престола двух партий инородческой и патриотической, называемой почему то прорусской.
 С высоты сегодняшних знаний, так и хочется сказать: «Чума на оба ваших дома». Благодаря предпочтениям царских особ западноевропейские выходцы прочно освоились во власти, в то время как кадры «русского» происхождения — базовая опора Романовых в допетровскую эпоху — очутились в иных условиях. Приезжие иностранцы, в большом количестве пущенные Петром, стали претендовать на весомую роль в пользовании казной, в выжимании соков из населения.
Если относительно первой всё предельно ясно, то этого никак нельзя сказать о второй, поскольку  к русской она никакого отношения не имела. В этом серьёзное упущение историографии, не осознавшей, а точнее, не желавшей осознавать, что под «русской» в действительности замаскирована украинско-польская партия. Среди «птенцов гнезда Петрова» помимо иностранцев немало украинско-польских лиц, без тени сомнения объявленных русскими. Вспомним сына органиста из Литвы П. И. Ягужинского, назначаемого то на один, то на другой высокий пост. Вице-канцлера, затем и канцлера Г. И. Головкина: его мать и мать Петра — двоюродные сёстры Раевские. Возьмём кабинет-секретаря А. В. Макарова: уроженец Вологодчины попал в поле зрения государя по способностям, но удержался в высшем свете благо даря женитьбе на «еврейской жене» П. Ладыженской, которая сделала его там своим. Или троюродный брат Петра генерал-аншеф Леонтьев, прославившийся издевательствами над русской прислугой.
Вообще «русских» представителей в верхах отличало открытое пренебрежение ко всему русскому в московском понимании этого слова, причём в этой ненависти они полностью смыкались с инородческой партией. Преследование староверия, дискриминация мусульманства, уничтожение народных культур — всё это их совместные «славные» дела. Конкурировали же они за придворное влияние, за властные преференции, за доступ к материальным ресурсам, то есть за возможность грабить Россию.
Ошибка здесь только в том, что эти перечисленные оппоненты инородцам традиционно принимаются за русских. В действительности перед нами знать украинско-польского разлива со своими видами на грабёж того народа, именем которого они надёжно прикрылись. Их ненависть к иноземцам — это не боль за униженную и оскорблённую страну, а негодование таких же колонизаторов за упущенный гешефт и недополученные материальные блага. Именно этим объясняется «патриотизм» группы Волынского, бросившей открытый вызов Бирону, с одной стороны, и Остерману — с другой. Посмотрим, кто эти исконно русские дворяне: Еропкин — из смоленского княжеского рода, Саймонов — из клана Раевских (троюродный брат матери Петра), Хрущёв, женатый на польской девице Колтовской, затесался сюда и прибалтиец Эйхлер, обиженный за что-то на Остермана.
Те же элитные расклады мы видим и в гвардейских полках, чей статус с петровских времён сильно возрос. Преображенский полк возглавляли: родственник императрицы С. Салтыков, В. Нейбуш, Н. Трубецкой, Л. Гессен-Гомбургский, И. Альбрехт, А. Лукин. При Анне Иоанновне созданы ещё два привилегированных полка — Измайловский и Конный. Их офицерский состав комплектовался из европейско-прибалтийских кадров, а младший состав набирался главным образом из украинцев. Шефом Конного гвардейского полка сначала был Ягужинский, его сменил А. И. Шаховской, чьи многочисленные родственники служили там же. Подполковниками назначены Б. фон Траутфер, К. Бирон (брат фаворита), Р фон Фрейман. В общей сложности из 120 офицеров Измайловского и Конного полков свыше трети принадлежали к иностранцам, а до половины остальных — к украинскому шляхетству. Вот из кого реально формировался Командный состав ударных воинских подразделений. Конечно, попадались там и местные, как, например, один из шефов Семёновского полка А. И. Ушаков, затем глава зловещей Тайной канцелярии (Андрей Иванович Ушаков (1670–1747) вышел из другой среды, нежели его предшественник и начальник. Сирота из бедных новгородских дворян (на четверых братьев – один крепостной) не имел отношения ко двору и начал карьеру, как и многие его современники, рядовым петровской гвардии – в 1704 году стал солдатом-добровольцем Преображенского полка. В истории России широко известен род Ушаковых, давших Отечеству ряд замечательных личностей: воевод, генералов, чиновников и моряков. Среди них особое место занимает выдающийся русский адмирал Фёдор Фёдорович Ушаков (1745—1817). По мнению биографа флотоводца Р.К. Скаловского, адмирал был в родстве с графом А.И. Ушаковым — сподвижником Петра I, генеральным начальником тайной розыскной канцелярии в 1731—1746 гг.  ). Однако они растворялись в украинско-немецкой камарилье, задававшей тон.
В результате становится понятным, почему российская армия так легко шла против населения, безжалостно подавляла вспышки недовольства, проводила карательные операции. Наши многочисленные народы всегда оставались чужими для этих господ, относившихся к ним как к второсортным, обязанным рабски обслуживать их благополучие. Добавим ещё, что низший командный состав, наиболее тесно соприкасавшийся с рядовыми солдатами, формировался из кантонистов, то есть детей рекрутов, фактически выросших при казармах, в военных посёлках. Они взрослели полностью оторванными от населения, с которым их ничего не связывало, и становились послушным орудием в руках украинско-польско-немецкого комсостава.
Недовольство Анной Иоанновной только усиливается при сравнении с царствованием Елизаветы Петровны, когда в стране наблюдался настоящий украинский расцвет. Потому-то это время любимо романовским официозом, воспевающим торжество «русской» партии, чей час пробил. На самом деле восшествие на трон «русской» надежды настолько далеко от образцов патриотизма, что об этом нельзя промолчать. При Анне Иоанновне молодая принцесса вела себя тихо, не проявляя политических амбиций. Но по смерти императрицы втянулась в соперничество различных группировок, причём в союзе не с кем-нибудь, а с Бироном. Тот, став поначалу регентом, мечтал закрепиться у трона, подумывая о женитьбе своего сына на дочери Петра I, чтобы породниться с царствующим домом. Однако бироновские планы рухнули вместе с его арестом: на престоле оказалась племянница Анны Иоанновны принцесса Анна Леопольдовна с малолетним сыном, ставшая вместо него регентшей.
Власть перетекала к Брауншвейгскому семейству, что уже не устраивало Францию и Швецию, имевших свои виды на Россию. Они-то и предложили Елизавете добыть трон посредством переворота. Шведы развязали войну с Россией, заявив о защите петровского потомства, имея в виду не только Елизавету, но и герцога Голштинского — внука Петра I, одновременно внучатого племянника шведского короля Карла, разгромленного под Полтавой. Французское посольство в Петербурге, где плелись нити заговора, снабжало принцессу деньгами для раздачи гвардейцам. Её доверенными лицами в этой среде стали Грюнштейн и Шварц, навербовавшие около тридцати преображенских офицеров, готовых «за матушку Елисавету Петровну хоть в огонь, хоть в воду».
В этой неспокойной обстановке регентше Анне Леопольдовне посоветовали для укрепления позиций короноваться. Назначенная на 9 декабря 1741 года церемония не состоялась: за две недели до неё произошёл дворцовый переворот в пользу Елизаветы Петровны. Взойдя на престол, та немедленно вступила в мирные переговоры со Швецией, освободила пленных, объявила наследником герцога Голштинского, превратившегося после крещения в Петра Фёдоровича. Ободрённые шведы готовились присоединить большую часть Финляндии с Выборгом. Но Елизавета повела себя иначе, вдруг заявив, что не отдаст ни пяди земли, завоёванной её отцом. Вместо территориальных уступок она объявила войну изумлённым шведам, которые уже отвели армию на зимние квартиры. Так же внезапно наступило и охлаждение с Францией, немало способствовавшей её успеху. Ситуация в чём-то напоминала начало Х;ІІ века, когда Лжедмитрий І усилиями польского короля сел на московский трон, после чего утратил интерес к своему благодетелю. Разница лишь в том, что самозванец не успел расправить «патриотические» крылья, а Елизавета «пролетала» на них двадцать лет.
Иностранная помощь, как видим, нисколько не помешала ей предстать в образе патриотки. Видные представители немецкой партии потеряли высокие посты, Миних, Остерман отправлены в ссылку, об уже арестованном Бироне никто и не вспоминал. Были вызваны из опалы оставшиеся в живых Долгорукие, включая невесту Петра II. Кстати, супруга, казнённого в 1737 году главы клана Долгоруких — Ивана Алексеевича — удалилась не куда-нибудь, а в Малороссию, коротая дни старицей Киево-Флоровского монастыря. Также возвращена свобода и осуждённым по недавнему делу Волынского. Елизавета после коронации весь 1742 год оставалась в Москве, а затем направилась в поездку по Украине. Всем этим искренно восхищалась историография, не устававшая повторять «мантру» о наступившем русском возрождении.
Не удивительно, что при господстве такой «русской» партии Малороссия очутилась в ещё более привилегированном положении. С украинцев списывались все недоимки по содержанию войска, казаки отпускались по домам, в Запорожье за счёт казны раздавалось денежное и хлебное жалованье, не производились рекрутские наборы. Петербургское правительство, называемое «незалежными» историками оккупационным, оберегало Малороссию от крепостного права, в то время как по всей стране крепостничество не просто укреплялось, а приобрело уродливые, кощунственные формы. В Тайной канцелярии расследовались дела по оскорблению украинско-польских выходцев в высших эшелонах власти, особенно свирепствовали за оскорбление Разумовского и его родни.
«Русское» возрождение ознаменовалось усилением гонений на староверов, то есть действительно исконно русских людей, оказавшихся в оккупации на своей родине. В ответ на дискриминацию поднялась волна самосожжений, когда мученическую смерть принимали толпами по несколько сот человек. Такие же гонения обрушились и на мусульманские народы нашей родины. Варварский указ 1742 года предписывал разрушение мечетей в Поволжье и запрет на строительство новых. В народной памяти татар и башкир навсегда остался местный епископ той поры Лука (Канашевич), при нём было уничтожено несколько сот мечетей, он благословлял карательные экспедиции по принудительному переселению местных народов.
 Недооценённым остаётся тот факт, что итогом навязанной церковно-униатской реформы стало привилегированное положение кадров именно украинско-польского происхождения Особый интерес представляют фигуры на религиозном олимпе России, каркас  которого конструировали не понаехавшие шведы, немцы или голландцы, а украинцы (я бы сказал семиты с украинскими фамилиями, Хотя и немцы были из их числа). Не удивительно, что Пётр, страстный любитель иностранцев-западников, тотально заполнял высшие церковные должности представителями Малороссии, оставив в этом далеко позади и Алексея Михайловича, и Фёдора Алексеевича.
Начать нужно, конечно, со Стефана Яворского, ставшего после смерти патриарха Андриана в 1700 году местоблюстителем патриаршего престола. Начиная с Никона Романовы не решались возводить на патриарший престол этнического украинца, опасаясь недовольства в низах. И вот теперь Пётр предоставляет это высокое место типичному малороссу, формально не выдвигая в патриархи. Шляхтич из-под Львова С. Яворский, будучи откровенным униатом, после Киевской духовной академии доучивался в иезуитских коллегиях Польши и Литвы; его говор сильно отличался от московского. В пастырском послании Петру Иерусалимский патриарх Досифей выразил возмущение, указывая на латинский образ мыслей царского протеже и угрожая непризнанием того всем православным Востоком, если его вознамерятся сделать Московским патриархом. Отметим, что Яворский в возрасте 42 лет стал ключевым деятелем РПЦ, штамповавшим украинцев на высшие церковные должности вплоть до утверждения в 1721 году обер-прокурором Святейшего синода.
 В целом, ближайшее окружение Петра составляет целый ряд архиереев, прибывших с Украины. Среди них закадычный друг Яворского уроженец Киевщины Дмитрий Ростовский (Туптало). Кроме Жития святых, которые тот начинал редактировать ещё при патриархе Иоакиме, Туптало прославился «Трактатом о пользе брадобрития». Наибольшую же известность принесло ему произведение «Розыск о брынской вере» с развёрнутой критикой раскола, а по сути, с пасквилем на простой народ, преисполненный ненавистью к нему. Не отставал от Туптало и архимандрит Феодосий (Яновский) из польских шляхтичей со светскими развязными манерами. Это очень импонировало Петру, который облёк его доверием, поставив во главе открывшейся Петербургской Александро-Невской лавры. Царь-преобразователь высоко ценил и Киевского митрополита Иоасафа (Кроковского), посвящённого в сан в Москве С. Яворским (наглядная иллюстрация «порабощённости» украинской церкви, на деле фактически поглотившей русскую).
Наибольшей же любовью Петра пользовался Феофан (Прокопович), оставивший заметный след в истории церкви. Воспитанник Киевской академии, ректором которой одно время был его дядя, он завершал образование в Риме, ему предлагали остаться при Ватиканской библиотеке. Но Феофан предпочёл более активную карьеру, прибыв в числе других кандидатов на архиерейские должности в Петербург. Пётр замечает красноречие и эрудицию последнего, для государя тот превращается в ключевого советника по взаимоотношениям церкви и государства. Именно Феофану было суждено поставить окончательную точку в уничтожении старой русской церкви. Старания Прокоповича на этой ниве, от которых явственно отдавало протестантизмом, оказались чрезмерными даже для униатско-православных кругов, ориентированных на католические образцы.
Однако это нисколько не ставило под сомнение то общее, что их роднило: при освящении романовского режима им всем доставляло наслаждение издеваться над «тёмными» людьми и старозаветной верой. В 1718 году Феофан становится архиепископом Псковским с резиденцией в Петербурге, где поселяется в выстроенной для него усадьбе. Из её стен вышел трактат «Правда воли монаршей» и знаменитый «Духовный регламент», обосновывавший государственно-протестантское управление церковью. Институт обер-прокурора Синода, введённый в 1721 году, заменял патриаршество. Любопытно, что константинопольский патриарх, к которому Пётр направил ходатайство признать церковные новшества, не моргнув благословил разрушение православно-канонического строя, на страже которого стоял. Грамоту из Константинополя Прокопович разослал по всем епархиям для прочтения вслух по церквам.
Феофан Прокопович был душой прокатившихся в 1730-х годах архиерейских процессов, чьи протестантские замашки импонировали немецкой партии. Как метко заметил А. В. Карташёв, параллельно «бироновщине» в церкви господствовала «феофановщина».
Вцелом Русью правила иноземщина. Когда Московское царство, а позже Российская империя присоединяла новые территории, то местная знать автоматически входила в состав дворянства. Именно так в среде русских дворян оказались остзейские рыцари, польские магнаты, шляхта, украинская казачья старшина, бессарабские бояре, грузинские и мусульманские князья, ханы, мурзы, беки. Что важно, у всех и у них было одно общее,- разной степени глубины семитские корни.
Знать Молдовы и Украины постепенно уравнивалась в правах с великорусской. В Польше, Литве и на Кавказе она имела ряд ограничений личного и корпоративного характера. Состояние немецких и финских дворян напротив отличалось наличием ряда привилегий, относящихся к сохранению сословных традиций и местного самоуправления.
По данным дореволюционного историка Николая Загоскина, из наиболее знатных дворянских семей империи от Рюрика свое происхождение вело 168 родов. Еще 43 имели другое «русское» происхождение. От татар, перешедших на русскую службу, родословную вели 120 семей. 223 рода было польско-литовского происхождения и более 120 имели предками немцев, англичан, шотландцев, французов. Арифметическое сложение показывает, что 211  от  рюриков и других русских, против 343 польско-литовских и англосаксов. Два к трём -это если не забивать себе голову подозрениями, что не все рюрики и «другие русские» были этническими  русскими. 







4. Внутренняя колонизация
Сразу признаюсь, тема в нашей стране малообсуждаемая и потому малоизвестная и , мягко говоря, нежелательная. Причина в одном понятия, характеризующие внутренний колониализм имеют самое непосредственное отношение к современной России, по крайней мере к периоду её постсоветского существования. К данной проблематике обращался А.М. Эткинд в своей монографии «Внутренняя колонизация. Имперский опыт России». Эткинд Минюстом РФ признан иноагентом, С 2022 года состоит профессором Департамента международных отношений Центрально-Европейского университета. Является ли упомянутая выше монография А.М. Эткинда  поводом для признания его иноагентом не знаю, и поддерживать его не собираюсь, но актуальность обсуждаемой в нём проблематики не вызывает сомнения. В её содержании  и критическом осмыслении разбирается в своей статье  «Внутренняя колонизация России» молодой учёный Колиниченко Валентин Сергеевич. Его размышления и положены мной в основу данного раздела книги. В аннотации он пишет: « У российской общественности термин «Внутренняя колонизация» (далее - «ВК») России вызывает некоторое смятение, неясность и отторжение. ВК всегда была и будет оставаться камнем преткновения для России в любом её состоянии. Мы можем понимать под ВК разное, но нельзя не согласиться с выводом великого русского историка Василия Ключевского о том, что «История России есть история страны, которая колонизируется».
Привожу эти имена не для того, чтобы каким-то образом обозначить своё согласие с обнароданными ими концепциями, а исключительно затем, чтобы показать существование научного, литературного и общественного интереса к данной проблематике.
Трудно, что либо возразить следующему тезису-определению  внутреннего колониализма А. Эткинда, как  «…механизм, который делает возможным изучение, сравнение Российской империи с другими колониальными империями прошлого», который, в частности, охватывает все народы проживающие на территории империи, включая русский народ. По Эткинду, Россия проводила колонизацию прежде всего внутреннюю, направленную на подчинение полиэтнического населения страны государственным интересам. Именно такая колонизация была «важнейшим предметом всей внутренней политики и экономики этой империи»
Равно, как  нельзя не согласиться и с утверждением В.С. Калиниченко, «что термины — колонизация, миграция и переселенчество сходны, и, в силу социального аспекта не могут быть математически точно определены, однако все они предполагают перемещение населения из одного региона в другой внутри страны или из одного государства в другое и связанное с этим государственное освоение территории».
При этом, Эткинд поясняет, что колонизация имеет два направления:
а) внутреннее — это процесс заселения и хозяйственного освоения пустующих свободных и окраинных земель собственной страны;
б) внешнее, предполагающее основание территорий (колоний) за пределами метрополии.
Другие исследователи, по утверждению В.С. Калиниченко,  аналогично различают колонизацию морскую (Карфаген, Испания, Франция, Англия и США) и континентальную (Эллинская, Римская, Византийская и Российская). Отмечая при этом, что за географическим отличием идет различный метод освоения территории, ведь главное, что и как будет потом. В морском случае — это строительство факторий, для грабительской торговли «бусами», а в континентальной — последовательное включение новых территорий в состав единого государства посредством материального и духовного развития местного населения, предоставления ему прав гражданина империи.
Обычно расширение территории государства проходит в трех этапах:
– оккупация, колонизация и вхождение территории в состав единого национального государства.
Итак, для раскрытия понятия Внутренней Колонизации А.Эткинд применяет следующий классический западный инструментарий: географическое отличие внутренней и внешней колонизации; по содержанию/режиму колонизация включает культурное, политическое и экономическое доминирование/эксплуатацию и по хронологии она является вторым, после оккупации, этапом освоения новой территории.
Но при этом автор сам себе противоречит в анализе Внутренней Колонизации России.
Он утверждает (и с этим мы не можем не согласиться на примере Польши, Северного Кавказа и Финляндии), что «…Российская империя демонстрировала Европе обратный имперский градиент: на периферии люди жили лучше, чем в центральных губерниях». И это экономическая эксплуатация? Нет, главное во ВК (внутренней колонизации) России — это экономическое доминирование над, прежде всего, русским народом, проживающим в сердце империи.
По Эткинду так же, Российская, в отличии от Английской империи сумела избежать этапов оккупации и колонизации, а сразу перешла в стадию включения новых территорий в состав государства. Благодаря тому, что Российская Империя не повторила судьбу Англии с её «Опиумными войнами», это позволило ей в тот момент, когда Англия начала сдавать позиции перехватить на себя роль ведущей экономики, и расширения территорий. «Россия приобрела большую часть своей территории до того, как стала империей, и основной причиной этому был пушной промысел». И, вновь мы видим, «не соблюдение» в российской истории теперь и хронологии этапов колонизации.
В традиционном российском контексте термины колония и колонисты применялись только к иностранцам, которые размещались российскими властями, например, в Кавказском крае или Новороссии. К примеру, с 1763 по 1864 гг. велась борьба за Северный Кавказ. Форт «Святого духа» основан в Адлере в 1837 году в местечке Артлар турецкого хана Арт-Бея [низменность при впадении реки Мзымта (на черкеском «Бешенная») в Черное море]. В последствии турецкое слово «Артлар» было переиначено в созвучное ему «Адлер» (с немецкого — «Орел»). В Адлерском районе города Сочи остались поселения колонистов XIX века, как-то села: Молдовка (молдаване), Эстонка (эстонцы), Веселое (армяне) и пос. Красная Поляна (греки).
Все иные категории мигрировавшего населения в Российской империи подпадают под определение либо мигрантов, либо переселенцев.
По мнению М. К. Любавского, … «именно благодаря особенностям этноландшафтной системы в России сложился особый тип государства — Империя... и особый тип управления — абсолютная монархия в имперской системе». Эти формы государственной организации М. К. Любавский считал наиболее адекватными для России в условиях перманентного освоения новых земель, где основным колонизатором, осваивавшим новые территории, выступал крестьянин-земледелец, купец-добытчик меха соболя (затем бобра). По его наблюдениям можно было говорить о
1) народной или естественной колонизации;
2) княжеской;
3) боярской;
4) землевладельческой;
5) монастырской;
6) казачьей;
7) вольной (крестьянской);
8) государственной.
Последняя стала доминировать только в конце XIX — начале XX века
Вот здесь мы и вступаем в принципиальное отличие в понимании колониализма. По отношению к России идентичность понятий колонизация, миграция, переселение не приемлемы от слова вовсе. Прежде всего потому, что они оторваны от исторического процесса.  Миграция и переселение в России это мирные ненасильственные процессы смены места жительства группами людей, племенами, родами на свои земли или земли родственных образований. Если исходить из того, что Русские  земли распадались и насильственно захватывались различными переселенцами, то возврат этих земель едва ли имеет основание называться колонизацией. Как отмечал князь А. И. Васильчиков, «Колонизационное движение в Западной Европе имеет характер эмиграции…, а в России переселения были издревле и остаются до сих пор явлением внутреннего народного быта, имеющим значение простого перехода из одних мест жительства в другие».
Принципиально колонизация  в отличии от миграции и переселения, имеющих характер социального процесса, носит исключительно политический характер, выражающийся в насильственной окупации территории и  в различных формах закабаления проживающего на них коренного населения.
«Характерная черта империализма, — отмечал В. И. Ленин, — состоит в том, что весь мир, как это мы видим, разделяется в настоящее время на большое число угнетенных народов и ничтожное число народов угнетающих, располагающих колоссальными богатствами и могучей военной силой. Громадное большинство, насчитывающее больше миллиарда, по всей вероятности, миллиард с четвертью человек, если мы примем численность всего населения земли в один три четверти миллиарда, то есть: около 70 % населения земли, принадлежит к угнетенным народам, которые или находятся в непосредственной колониальной зависимости, или относятся к окраинным колониальным государствам, как, например, Персия, Турция, Китай, или же, будучи побеждены армией крупной империалистской державы, по договорам оказались в зависимости от нее».
Из школьного курса истории мы знаем, что военный тип российской колонизации применялся к территориям Прибалтики, Польши, Финляндии, Бессарабии, Закавказья или Северного Кавказа. При этом большую часть этих территорий Россия возвращала, как неправомерно утраченные в предшествующие периоды.
 Практически весь восток: Сибирь и Южное Приуралье, осваивался преимущественно естественным путем. Соизмеряя вклад «военной колонизации» в общее устройство территории Российской империи, М. К. Любавский отмечал в целом незначительные её пропорции, считая, что «...на долю областей, приобретение которых можно отнести на счет простого завоевания, приходится 10 % всей территории» [12, с. 5]. Вся остальная территория «сделалась достоянием русского народа главным образом вследствие его расселения по ней» [12, с. 5]. Великий русский социолог и философ А. А. Зиновьев назвал вопиющей ложью рассматривание Советского Союза в западной пропаганде как империи. «Если тут и было что-то имперское, то наоборот, ибо основной народ этой «империи» — русские- жил в гораздо худших условиях, чем прочие народы, которые он якобы эксплуатировал. В самой социальной организации коммунизма нет предпосылок для вертикального структурирования народов и стран…Коммунистическая идеология в принципе исключала вертикальную суперструктуру народов и стран мира» [13, с. 405].
Повторим, что А. Эткинд, как и другие западные исследователи (Д. Уффельман, И. Кукулин), трактует внутреннюю колонизацию как средство, при помощи которого государство (в данном случае Российская империя) колонизовало, т. е. закабаляло и эксплуатировало собственный мультиэтнический народ. В данном случае «…А. Эткинд использует, хотя прямо не называет, марксистские коннотанты» . При этом утверждается, что в царской России «многие неевропейские этносы были ассимилированы или уничтожены» по аналогии с британской колонизацией в Америке, что противоречит реальному ходу событий российского колонизационного процесса. Ведь даже по Эткинду, на периферии люди жили лучше, чем в центральных губерниях. А сам факт того, что в нынешней Российской Федерации проживает около 200 народов, 194 из которых  сохранили свой язык, письменность, культурные традиции полностью опровергает эти измышления.
Либеральные учёные и пропагандисты прибегают в оценке внутреннего колониализма в России  исключительно к насильственным методам присоединения новых территорий,  по одной простой причине, чтобы скрыть, сохранить в тайне процесс т.н. «мирного закабаления» Руси- России. Как мы указывали ранее он осуществлялся методом ассимиляции в русской среде инородной и иноземной элиты, приведения её к власти на всех уровнях, проведения через них конституционных положений и законов, устанавливающих чуждые правила и порядки, лишающих Русь-Россию и её народы суверенитета.
Именно так и случилось после развала СССР, последней успешной попытки западной колонизации России. Хитрыми и тайными схемами пятой колонны США Государственный банк СССР в 1990 году уже претерпел внутренние изменения и получил привязку к МВФ, а после развала Советского Союза, стал Центральным Банком РСФСР, и в 1992 году РСФСР уже заняло первую сумму от МВФ в размере 67,9 миллиардов долларов США, которые были нужны на устранение экономических последствий от развала СССР, страна в тот момент находилась в экономическом кризисе, началась разруха, и данные проблемы надо было устранять. Это был, по сути первый шаг к установлению колониального статуса России. Далее следовала приватизация государственных предприятий, которая закончилась тяжелыми экономическими последствиями, многие отечественные предприятия были фактически разрушены, что позволило иностранным корпорациям воспользоваться ситуацией и заполнить российские рынки. Транснациональные корпорации занимались построением инфраструктуры, созданием своих филиалов на территории России. Так появились иностранные банки, инвестиционные, страховые, консалтинговые, аудиторские компании, промышленные предприятия, которые стали зарабатывать на России.  Многие помнят о залоговых аукционах, при помощи которых многие крупные предприятия, занимающиеся добычей природных ресурсов оказались в руках  всё тех же представителей пятой колонны -новоиспеченных олигархов, ставших миллиардерами. Безусловно эта схема была в планах США, ставших подручными мировых глобалистов, и данные предприниматели имеют зависимость от Запада, поскольку  глобальные институты получили возможность контролировать российские природные ресурсы, которые в последствии стали продаваться за рубеж с целью погасить внешний государственный долг России перед МВФ, который сам же выдал эти деньги Правительству России. Хитрая замкнутая схема глобалистов в преобладающей мере состоящих из евролибералов (либералов еврейского происхождения) позволяет удерживать экономику Россию в зависимости. Государству постоянно необходимо оплачивать "помощь и поддержку" иностранных банков и транснациональных компаний, что означает постоянный займ иностранных валюты у МВФ.
  Дополнительно следует сказать о внешнем долге России перед Международным валютным фондом то, что в 1998 году он резко вырос, что вызвало экономический кризис. По состоянию на 1 января 1998 года государственный долг России перед МВФ составлял 182 миллиарда долларов, а через 10 лет он уже составлял 464 миллиарда долларов. При этом за 10 лет в разы увеличилась денежная масса в обращении, а также наблюдалось значительное повышение цен на товары и услуги. В современной ситуации государственный долг составляет 521 миллиарда долларов, в 2014 году он составлял порядка 728 миллиардов долларов США. В период с 2014 по 2016 год российское государство выплатило порядка 200 миллиардов долларов внешнего долга в пользу Международного валютного фонда, что выразилось в значительном повышении цен на товары, услуги ЖКХ, образование, здравоохранение и так далее. Исходя из простой логики получается, чем выше будет внешний долг России перед МВФ, тем выше будут цены, что снижает уровень жизни россиян и увеличивает бедность среди большинства населения. В этом по сути и заключается экономическая зависимость нашей страны перед США и Западом, и, пока данная проблема с участием России в соглашениях МВФ и наличием Центрального Банка, который даже не подчиняется государству, что закреплено на основании закона, не будет решена, Россия будет оставаться колонией и уровень благосостояния нашего населения не удастся существенно повысить.
Актуальную информацию о госдолге РФ раскрывает Министерство финансов страны. Так, на 1 мая 2025 года объём государственного внутреннего долга Российской Федерации составляет 24,99 трлн рублей, внешнего — 53,91 млрд долларов США. При том, по оценке Центробанка, внешний долг России по состоянию на 1 апреля 2025 года составил 312,4 млрд долларов США, увеличившись с начала 2025 года на 22,1 млрд долларов США, или на 7,6%.
Заметили разницу в оценках в 6 раз? А она вызвана тем, что ЦБ включает в сумму внешнего долга задолженность не только государственных органов, но и его самого, а также коммерческих банков, компаний, граждан и некоммерческих организаций. Тогда как Минфин учитывает в структуре внешнего долга только задолженность органов государственного управления.
Что это означает? Это означает, что при неблагоприятных условиях развития СВО на Украине, на Российское государство, т.е. на российское население, будут повешены все долги либеральной элиты, составляющей основную часть заёмщиков.
Давайте вернёмся в прошлое.Отметим, что в течение ХІІІ—середины ХІ; столетия западное давление на наши земли сведено к минимуму, поскольку плацдарм для него в лице Киевской Руси разрушен. Её развалины переходят под контроль литовских князей начиная с Гедимина. Западные и юго-западные земли сливаются с Великим княжеством Литовским, поскольку их объединяет общая цель — противодействие Востоку. Фактически же речь шла не о противодействии законному возвращению и объединению Русских земель, а наступлению на Русь, с целью ослабления, а при позитивном раскладе и уничтожения её влияния и колонизации. Организаторам давления становилось очевидным, что военных усилий для этого недостаточно. Как недостаточно и замены одних персоналий во власти  на других, русский народ, даже будучи в закрепощённом состоянии, не принимал чужеродную элиту.
Требовалось ускоренными темпами формировать новую армосферу. Для этого необходимо было изначально покончить с прошлым, со старыми представлениями о стране и народе, о хорошем и плохом, о виновниках и обиженных, о морали и нравственности. Выполнить эту многотрудную задачу могла только церковь. Но она сама находилась в очень сложном положении. Насильственная христианизация только на время примирила новую «служивую» княжескую власть с народом. А по мере схождения на нет русской княжеской власти  утрачивалось и доверие к церкви, долгие годы рядившейся в красочные языческие обряды.
Продолжая говорить о московской церкви, следует особо подчеркнуть её ярко выраженную национальную укоренённость. Не случайно иностранные визитёры той поры были убеждены, что греческая вера, распространившаяся на наших просторах, является таковой больше по названию, чем по сути. Философско-догматические постулаты слабо воспринимались населением. Усваивались только простейшие нравственные истины (спасение души, молитва, милостыня) вкупе с наклонностью к обрядовой стороне. В этих условиях ни о каком глубоком усвоении христианского учения в византийском духе говорить не приходилось.
А православие стало у нас скорее народным верованием, замешанным на языческих традициях, которые сохранялись по умственной и бытовой инерции; они переплетались с библейскими сюжетами из церковной литературы. Распространённое тогда христианство зиждилось не на догматах, «бережно» переданных Византией, а на примате национального (никакая икона не почиталась, если не сделана в стране). Поэтому религиозная специфика того времени определялась следующим: греки для нас не Евангелие, мы верим Христу, а не грекам.
При этом наша церковь, в отличие от униатской, старалась придерживаться двух незыблемых принципов. Первый — церковь не может быть бизнес-структурой, а значит, вести торгово-имущественные операции. Второй — учитывая многонациональное строение страны, она должна быть максимально адаптирована к другим верованиям. Это позволяло поддерживать сбалансированные отношения с тем же широко распространённым исламом. Именно за такую религиозность ратовал великий святой подвижник Сергий Радонежский.
Но подобная церковная атмосфера была абсолютно чужда Литве и Украине с её сильными католическими веяниями. Не погружённая в коммерцию церковь в лучшем случае считалась там второсортной, а подчёркнутая лояльность к мусульманам воспринималась вообще как нечто запредельное. Перенесение такой атмосферы на Российскую почву было одной из главнейших задач  украинско-польских и литовских «праведников с семитским душком». К сожалению не без помощи царствующих особ многое из задуманного им удалось воплотить в жизнь.
В конечном счёте всё это закончилось серьёзнейшим внутри церковным расколом. Интересно, что вождями двух церковных группировок, можно сказать, олицетворением церковного мейнстрима и церковного раскола стали люди очень похожие. Патриарх Никон и протопоп Аввакум. Причём похожи они были во всём. Вплоть до того, что родились, хоть и с разницей в 15 лет, но, практически, в одном и том же месте. Вот что писал Аввакум о своём старшем коллеге: «Мы с Никоном ис тех мест… Я от попа родился, а Никон – в деревне между Мурашкина и Лыскова, я его знаю, отец у него черемисин, а мать – русалка (русская). Минка да Манька родители его».
Такое внимание к происхождению и национальности Никона было оправданным. Многие раскольники считали его Антихристом. И честный Аввакум, хоть и был идейным противником патриарха, своих единоверцев поправлял: «Антихрист – от Галилеи, от колена Данова, от жены-жидовки». То есть Никон, будучи наполовину русским, наполовину черемисином (марийцем) на роль настоящего Антихриста, по мнению Аввакума, никак не тянет.
Кроме общей малой родины вожди церковных группировок имели и общие взгляды. Оба искренне считали, что церковная реформа необходима, и что без неё Церкви в ближайшее время придётся худо от нестроения. Оба считали, что для исправления ситуации надо прежде всего исправить устав богослужения и церковные книги.
Единственное расхождение – в образцах, по которым книги следует править. Позицию Никона мы уже знаем. Став патриархом в 1652 году, он разогнал русский штат «Книжной справы» и заменил его поляками во главе с Арсением Греком.
Среди отставленных «справщиков» был Аввакум, который считал, что образцом должны стать древнерусские рукописи.
Кто из них был «по-настоящему» прав, а кто нет – каждый в то время решал самостоятельно. Да и потом – тоже. Позиция Аввакума многим казалась симпатичнее – всё-таки без «развратных греков», с опорой на собственные силы и на национальную святость.
Результат был плачевен – все последующие крупные бунты и народные выступления опирались именно на последователей Аввакума. Власть же до такой степени боялась радикально настроенных старообрядцев, что давила и уничтожала их безжалостно и без малого триста лет спустя.
Одна из самых больших забот Никона были церковные книги - еще будучи монахом он служил в разных храмах по всей России, и везде священные тексты были разные, по-разному переведены и интерпретированы. Получалось, что и богослужение по всей России идет по-разному. Настоящей мечтой Никона стало унифицировать все эти книги. За образец он хотел взять греческие священные тексты, по которым служили в Византии, ведь Русь переняла православие именно оттуда.
Так что редактура церковных книг и Священного писания было основой реформы. В привычные формулировки было внесено множество самых различных исправлений: например, к имени Христа добавили одну букву - и вместо “Исус” стали писать и произносить “Иисус”.
2. Помимо этого был изменен порядок богослужения. Одно из самых ярких проявлений - креститься теперь было положено не двумя пальцами, а тремя. Поклоны до земли, “метания”, Никон велел заменить поклонами до пояса.
3. Праздничный крестный ход с иконами вокруг церкви теперь нужно было вести в другом направлении - не по ходу солнца, а против солнца.
4. Три раза вместо двух теперь нужно было произносить и "Аллилуйя" во время службы.
5. Изменилось и количество специального хлеба, который требовался в богослужении. Теперь в литургиях вместо семи просфор использовали только пять.
Сказать, что Никон с первых шагов оправдывал оказанное доверие паствы, было бы слишком слабо. Взойдя на патриарший престол, он проявил невиданную прыть в разрушении той церкви, в которой вырос и в любви которой клялся. Перед Великим постом 1653 года он разослал по всем церквам Москвы распоряжение креститься тремя перстами. Эта неожиданная грамота нового патриарха повергла в шок, поскольку неуклонно соблюдалось правило, подтверждённое Стоглавым собором столетней давности: кто не знаменуется двумя перстами, тот будет проклят. Негодование открыто выразили члены кружка, к коему ещё недавно принадлежал сам Никон. Неронов, Аввакум и другие ожидаемо отвергли новшества, считая, что московская церковь верна истинному православию, а погрешности в чинах и обрядах лишь следствие небрежного их выполнения, что устранимо через воспитание пастырей. Они дружно апеллировали к царю, пытались открыть ему глаза, тем самым продемонстрировав непонимание того, что речь идёт не только о церковном вопросе, а о большем: о фактическом превращении страны в колонию во главе с домом Романовых
Среди высоких чинов от духовенства было много недовольных реформой, что и проявилось на Московском соборе 1654 года, где  был решен  вопрос исправления церковных книг. У собора складывалось впечатление, что под предлогом исправлений пытаются уничтожить истинное благочестие. Ожидая чего-то подобного, предусмотрительный Алексей первым подал голос за реформы, тем самым фактически пресекая возможность нежелательных дискуссий. Расчёт оказался верным: никто не осмелился бросить вызов государю, за исключением Коломенского епископа Павла, поплатившегося за это темницей, истязаниями и ссылкой. Впоследствии многие старообрядцы были отправлены в Сибирь, среди них был и протопоп Аввакум, которого мы цитировали вначале. Он был яростным предводителем старообрядцев, и особенно активно высказывался против реформ. Никона Аввакум называл еретиком и вероотступником.
Никон же продолжил претворять в жизни свою реформу, заручившись поддержкой царя. Тех, кто сопротивлялся и хотел служить «по старым обрядам», стали называть раскольниками, а позже старообрядцами.
 Но и сам Никон был отвергнут церковью. Так что удаление в 1658 году Никона, слишком возвышенно относившегося к своим обязанностям, никоим образом не могло сказаться на реализации того, что было задумано не им. Опальный патриарх долго не мог взять в толк, что его по большему счёту использовали, дабы замаскировать украинско-польские уши в весьма щепетильном деле. Отделавшись от Никона, Алексей не рискнул определиться с новой кандидатурой, поскольку тот формально отказался покидать патриарший престол. В течение почти десятилетия царь сам занимался многообразной церковной жизнью. В это время прилив с берегов Днепра нужных кадров в церковный истеблишмент не ослабевал. Более того, на соборе 1660 года впервые в московской истории присутствовала делегация с Украины, внимательно следившая за религиозными сдвигами в Москве. Конечно, прожжённые церковники с униатской закалкой приветствовали предпринимаемые шаги, тем более что к ним самое непосредственное отношение имели их собратья, заметно укреплявшие свои позиции.
Несмотря на это,  замена старых текстов богослужебных книг новыми шла со скрипом, низшее духовенство её фактически саботировало. Учитывая это сопротивление, Алексей сочетал твёрдость в достижении поставленных целей с осторожностью. Государь решил снизить накал страстей, сделав шаги навстречу главным критикам. Так, из ссылок были возвращены лидеры старообрядческой оппозиции Иван Неронов и Аввакум, чей голос пользовался авторитетом в народе. Заметим, Алексей благоразумно пытался примирить их с церковью, «забыв» про Никона, которого те осыпали исключительно проклятьями. В случае с Нероновым это удалось: тот пошёл на предложенные царём условия, но вот с Аввакумом всё оказалось сложнее. Он отказывался делать уступки, отвергнув даже дозволение в виде исключения служить по старым служебникам. Беседы с Симеоном Полоцким, присланным укротить мятежного протопопа, только подлили масла в огонь. Так, Аввакум вошёл в историю, на века став культовой фигурой для старообрядцев.
Развязка произошла на так называемом Большом соборе 1666–1667 годов, созванном по инициативе Алексея, чтобы подтвердить необратимость курса. Для соответствующего веса на него приглашались восточные патриархи: в Москве рассчитывали на приезд константинопольского и иерусалимского. Но те уклонились от визита, и пришлось довольствоваться малым — александрийским и тем же антиохийским патриархом Макарием, поучаствовавшим в российских церковных делах ещё при Никоне. Правда, к моменту прибытия церковный статус обоих нуждался в прояснении из-за каких-то внутривосточных церковных коллизий, что впоследствии породило версию об их неправомочности утверждать что-либо. Отличительной чертой данного собора стало активное участие в нём греческих представителей, чьему мнению придавалось подчёркнуто решающее значение. Помимо приезжих патриархов, серьёзную роль играли «местные» греки: Паисий Лигарид и архимандрит афонского Иверского монастыря Дионисий, проживавшие в Москве. Все они оказали неоценимую помощь Алексею и его украинской команде в дискредитации старого обряда.
Распространение последнего связали с отрывом от Константинополя, покорённого турками, после чего и произошёл переход на двуперстие. Особой атаке подвергся Стоглавый собор 1551 года. Его решения объявили ошибочными, а базовый документ, озаглавленный «Вопросы царя и ответы церковного собора о различных церковных вещах» сочли за неканоническую компиляцию, сделанную кем-то из участников. К тому же собор проходил без восточных патриархов или их полномочных представителей, что теперь оценивалось крайне негативно. Не обошли и утверждение Московского патриархата в 1589 году константинопольским главой Иеремией II. Как уверяли, это произошло по незнанию им русского языка, чем воспользовался коварный Борис Годунов. В содержательном же смысле настойчиво проводилась следующая мысль: когда-то давно (в светлые времена Киевской Руси) Москва была вполне правильной, но затем произошло «тёмное помрачение» и только теперь при Алексее Михайловиче православие торжествует. Несложно догадаться, что оборотной стороной такой концепции должно стать признание прежней церкви еретической. Это и произошло: как метко заметил А. В. Карташёв, участники собора под присмотром царя усадили на скамью подсудимых московскую церковную историю.
Упорство староверов объяснили рецидивами татарского порабощения. Долгое пребывание под властью иноверцев обернулось высокомерием, так как освобождённый раб всегда отличается надменностью. Много говорилось о невежестве населения, что проявилось в примате внешней стороны, а отсюда повышенная предрасположенность к расколам. В пример ставилась Киевская митрополия, где в течение веков споров об обрядах не наблюдалось, а попытки подорвать авторитет церкви не имели успеха. Итогом Большого собора стало не сглаживание конфликта, а глубокий вековой раскол, поразивший российское общество.
Гонения на старообрядцев были жестокие: священникам, кто проповедовал против Никона, могли даже отрезать язык.
В то же время полного доверия к происходящему пока не возникало, необратимость церковной реформы вызывала определённые сомнения. Эпопея с Никоном, отставленным без его согласия, вызвала у киевских архиереев определённую озабоченность. В свою очередь появление в Москве выписанных украинских монахов приводило к серьёзным недоразумениям. Так, после приезда очередной партии малороссиян, размещённых в Иверском монастыре, все прежние иноки покинули обитель, не желая находиться под одной крышей с неверными.
С другой стороны, конфликтный уход Никона посеял немало надежд у тех, кто желал «старое благочестие взыскать, отложив новые затеи». Снизу начали осаждать царя просьбами отказаться от никоновских новин, против которых народная агитация не прекращалась. Эти массовые настроения находили некоторое сочувствие и в верхах. Хрестоматией пример видных боярынь, протестующих против церковных преобразований: Феодосьи Морозовой, её сестры княгини Евдокии Урусовой и жены стрелецкого полковника Марии Даниловой, являвшихся поклонницами мятежного Аввакума, снабжавшего их инструкциями по противодействию злу. Овдовевшая в 1662 году боярыня Морозова даже порвала все связи с высшим московским обществом, отдав свои средства на содержание большого приюта, где концентрировались приверженцы старой веры, изгнанные из различных монастырей. Сама же она с благотворительными целями ходила в простом рубище, став своеобразным «вождём» для части народа.
 Феодо;сия Проко;фьевна (Проко;пьевна) Моро;зова (в девичестве Соковнина;, в иночестве Феодо;ра; 21 (31) мая 1632 — 2 (12) ноября 1675, Боровск) — дворо;вая (верхо;вая) боярыня, деятельница раннего старообрядчества, сподвижница протопопа Аввакума. За приверженность к «старой вере» в результате конфликта с царём Алексеем Михайловичем была арестована, лишена имений.
В конце 1674 года боярыня Морозова, её сестра Евдокия Урусова и их сподвижница жена стрелецкого полковника Мария Данилова были приведены на Ямской двор, где пытками на дыбе их пытались переубедить в верности старообрядчеству. Согласно житию Морозовой, в это время уже был готов костёр для её сожжения, но Феодосию спасло заступничество бояр, возмущённых возможностью казни представительницы одного из шестнадцати высших аристократических семейств Московского государства. Также за Феодосию заступилась сестра царя Алексея Михайловича царевна Ирина Михайловна.
По распоряжению Алексея Михайловича она сама и её сестра, княгиня Урусова, высланы в Боровск, где были заточены в земляную тюрьму в Боровском городском остроге, а 14 их слуг за принадлежность к старой вере в конце июня 1675 года сожгли в срубе. Евдокия Урусова скончалась 11 (21) сентября 1675 года от полного истощения. Феодосия Морозова также была уморена голодом и, попросив перед смертью своего тюремщика вымыть в реке свою рубаху, чтобы умереть в чистой сорочке, скончалась 2 (12) ноября 1675 года.
 Позже и Аввакума арестовали и казнили.  В Пустозерске — первом российском городе за Полярным кругом, в 1682 году в срубе были сожжены протопоп Аввакум и трое его сподвижников — священник Лазарь, дьякон Федор, инок Епифаний. Это была одна из изощренных казней старообрядцев. До этого Аввакум пережил ссылку в Забайкалье, заключения в монастырях, 14 лет тюрьмы в Пустозерске, но так и не принял церковные реформы.
Нашу церковь силой вбивали в новый религиозный формат: от предания анафеме старых обрядов до требования священникам облачаться по греческому покрою. Всё это производило настолько тяжёлое, удручающее впечатление, что даже романовские историки констатировали нетактичность происходившего. Стремясь минимизировать негатив, они подчёркивали, что избыточная суровость могла стать только делом чужих рук, то есть греков, заправлявших ходом собора. Тем самым из-под критики выводились украинские церковные деятели, которые как бы оказывались в тени.
Однако лидеры старообрядцев иначе оценивали ситуацию. Говоря о восшествии в мир Антихриста, они указывали на его путь — Рим, Польша, Малороссия и теперь Москва. В этом отразилось запоздалое понимание того, что бенефициарами церковной реформы были вовсе не греки, а совсем другие. Увеличение  в два раза количества российских епархий свидетельствовало об одном- московскую церковь готовили к нашествию отнюдь не греческих, а украинских иерархов с  семитскими корнями.
 Для прикрытия этой затеи, вскоре после Большого собора на роль патриарха подобрали ещё одного любопытного кандидата. Иоаким (Савёлов) был этнически русским, поскольку ставить патриархом украинца по-прежнему опасались. Не имел никакого богословского образования, отбывал воинскую службу в Чернигове, где женился, к 35 годам овдовел и вступил на церковную стезю. В отличие от Никона он пообтесался в Малороссии, приняв постриг в Межигорском монастыре в Киеве. Затем вернулся в Москву, как представитель украинской школы возвысился до Новгородского митрополита. Когда Иоакима в 1674 году призвали на патриарший престол, то его канцелярию возглавил проверенный киевский монах Ефимий. Вместе они строго стояли на охране завоеваний церковной реформы.
В частности, нейтрализовали попытку сочувствующих староверию изменить ситуацию, используя канонизированную в 1650 году Анну Кашинскую — жену Тверского князя Михаила Ярославовича. К её мощам с двуперстным сложением усиленно рекомендовали съездить новому государю Фёдору, в том числе его тётка Ирина Михайловна (старшая сестра умершего Алексея Михайловича, как отмечалось выше, тихонько симпатизировала сосланному Аввакуму). Однако патриарх Иоаким не допустил поездки, учредил комиссию для освидетельствования останков Анны. После чего церковный собор 1678 года решил запечатать мощи и исключить её из сонма святых.
Гонение на приверженцев старой веры — главное дело жизни Иоакима. С усердием выполняя программу Большого собора, он разработал целую систему репрессий против старообрядцев, изложенную в 12 пунктах особой инструкции, утверждённой затем государством. Закон требовал «возлагающих хулу» на святую церковь сжигать в срубе, а выявленных раскольников бить кнутом и высылать в дальние края, имущество конфисковать. Фактически впервые в российской церковной истории восторжествовал дух западной инквизиции.
Романовские историки не любят останавливаться на этих эпизодах, предпочитая больше говорить о борьбе патриарха Иоакима против «латинства» некоторых киевских деятелей, имевшего место во второй половине 1680-х годов. Но преувеличивать значение этого не стоит: здесь не было ничего принципиального, интриги велись за контроль над учебными заведениями, учреждёнными в это время. Отсюда жёсткие конфликты с Симеоном Полоцким и его воспитанником Сильвестром Медведевым. И хотя Иоаким преуспел в схватке, на деле это мало чего меняло. Ведь все они были едины в главном: в гонениях на староверов и на ислам.
Хорошо известны обличения Иоакима бесполезных для царства «проклятых злобожников татар», то есть мусульман, а об отношении патриарха и его окружения к раскольникам только что сказано. В этом они полностью смыкались с малороссийскими «братьями». Борьба между ними велась за право обслуживать формирующуюся прослойку колонизаторов, а также унижать и давить коренное население. Выходцы с Украины неизменно играли первую скрипку в этом «святом» деле. Например, когда в Киево-Печерской лавре приступили к изданию новосоставленных житий святых, то патриарха даже не поставили в известность, а его возмущение по этому поводу проигнорировали. Любопытно, что Иоаким не только проглотил обиду, но и мечтал быть похороненным не где-нибудь, а в Киеве и перед смертью горевал, что это не удалось.
Сменивший Иоакима патриарх Андриан, выдвинутый матерью Петра І Натальей Нарышкиной (Раевской), уже не демонстрировал ретивости предшественника. Начиная с середины 1690-х годов церковь неуклонно погружалась в украинскую пучину, втягиваясь туда, как в омут. Малороссийские выходцы оккупировали практически все архиерейские кафедры, места настоятелей в виднейших монастырях, играли ключевые роли в епархиальном управлении, входили в штат придворного духовенства, руководили духовными академиями и семинариями, которые в своём большинстве наполнялись воспитанниками, вызванными из Малороссии. На фоне всего этого только недоумение вызывают причитания «незалежного» историка М. С. Грушевского о подчинении Киевской митрополии Москвой, об уничтожении украинской церкви. В свете изложенного вопрос о том, кто кого унизил и уничтожил, получает совсем другой ответ.
Церковные книги содержали не только Священные писания- это единственные письменные источники сохранившейся русской истории. Редактирование Церковных книг превратилось в окончательное уничтожение русской истории. В их ряду особое место занимает уничтожение разрядных книг.
Вот что на этот счёт излагается на сайте Моё семейное дело в статье «Уничтожение разрядных книг на Руси.»
Наибольшую угрозу для Романовых представляли письменные источники. В них было отражено все. И подлинные истории русского государства и их место в этом государстве.
 Как известно, в средневековой Руси был особый порядок назначения на высшие государственные должности на основании родовитости происхождения и иерархического положения предков на великокняжеской и царской службе.
 Этот порядок назывался – местничество. Все назначения на государственные должности происходили на основании этой иерархии и записывались в особые “Разрядные книги”, которые хранили историю государственных назначений на Руси в 15-16 веках. Существовал этот порядок на Руси до последнего года правления царя Федора Алексеевича Романова.
 Но 12 января 1682 года Романовы нанесли еще один удар по родовитому боярству, и отменили местничество на Руси.
 Сразу же после этого были уничтожены старые разрядные книги, и составлены новые, которые должны были охватить практически все слои служилых людей того времени.
 Работы по составлению родословных книг были возложены на специально обученную родословную комиссию, получившую название “Палата родословных дел”.
 Были составлены две родословные книги, одна из них известна под названием “Бархатная книга”, о которой мы немного говорили ранее, вторая до настоящего времени не найдена.
 
 В конце 19 века исследованием Бархатной книги занялся известный русский историк Николай Петрович Лихачев. Он впервые поднял вопрос о так называемых “Составных родословиях”.
 Лихачев обнаружил, что указанные в этих родословиях лица, как правило заимствовались из, доступных составителю, письменных источников. А потом объединялись в поколения, причем часть имен вообще могла быть выдумана.  Так, например, была составлена родословия Головкиных.
 А другой русский историк, исследователь Романовских родословных Степан Борисович Васеловский считал, что большинство родословий было составлено не на основе, накопленных из поколения в поколение, родословных материалов, а “задним числом”.
 То есть, проще говоря, большинство родословных Романовских дворян было выдумано в конце 17 века.
 Надо сказать, что подделывались родословные не только Романовских дворян, а, прежде всего, самих Романовых. Потому, что во времена Михаила Федоровича, когда династия Романовых пришла к власти, в русских книгах московской печати, в церковных книгах выходных данных, то есть в официальных источниках, утверждалось, что Михаил Федорович Романов является сыном Федора Ивановича и внуком Ивана Васильевича – это прямо утверждалось.
 Это была прямая подделка царской родословной новой династии.  И если Романовы не боялись лгать даже своим современникам, прекрасно знавшим их подлинную родословную, что уж говорить о потомках?
 Все это делалось в интересах самих Романовых, и в интересах их окружения. В прежней империи они находились на нижних ступенях местнической иерархии. Правда об их происхождении была зафиксирована в старых Разрядных книгах. Не удивительно, что, после захвата власти Романовыми, эти книги были уничтожены. 
 Известно, что до конца 17 века в Москве хранилась так называемая “Степенная книга”, составленная по инициативе духовника Ивана Грозного митрополита московского Макария в 1560-1563 годах.
 Книга содержала изложение Русской истории от первых русских князей до правления Ивана Васильевича. Можно сказать, что это была грандиозная портретная галерея русских правителей династии Рюриковичей.
 В 16-17 веках Степенная книга была одним из самых популярных исторических произведений. В те годы она оказывала большое воздействие на различные сферы общества. Даже на монументальную настенную живопись тех лет.
 Например, под ее влиянием была создана роспись Архангельского собора Московского Кремля.
 Однако, во времена правления Алексея Михайловича, Степенная книга, хранившаяся в Записном приказе, загадочным образом исчезла. Поэтому Романовым пришлось составлять новую Степенную книгу. В 1672 году, в посольском приказе была составлена большая государственная книга, или “Корень Российских государей”, которую часто называют “Титулярник”. Эта книга содержала портреты Великих князей и царей, от Рюрика до Алексея Михайловича, в хронологической последовательности.  Так как Степенная книга Рюриков пропала, то писатели из посольского приказа могли спокойно составлять Титулярник в том духе, который был угоден новой династии Романовых.
 Интересна и другая книга, описывающая родословную русских правителей, оказавшаяся в Москве практически одновременно с Титулярником. Это сочинение Лаврентия Хурерича, побывавшего в Москве в 1656 году в составе посольства австрийского императора Леопольда I.
 А в 1673 году Хурерич написал книгу “Родословия присвятейших и вельможнейших Великих московских князей”, которую так же называют “Генеалогия”. С помощью генеалогических выкладок, Хурерич пытался обосновать место Алексея Михайловича Романова в ряду других европейских монархов. А в 1674 году Хурерич отправил свою книгу в Москву, что было зафиксировано в документах посольского приказа.
 Почему Хурерич решил описать генеалогию русских правителей, и почему он решил, что его работа заинтересует русского царя?  Похоже, что австрийский дипломат составил некую новую родословную русских князей и царей, и отправил её Алексею Романову, как инструкцию по новой, правильной русской истории.  Не исключено, что в последствии все представители новой царской династии были обязаны следовать этой инструкции. Но, не смотря на старания Романовых, сначала далеко не все верили в их царское происхождение.
 В первой половине 17 века в Польше стали выходить некие книги, содержание которых мы часто не знаем, но, видимо, это были интересные книги, которые называли бояр Романовых не царями, а вождями или как-то по другому. Они описывали их происхождение в другом ключе.
 Так вот, Романовы послали целую делегацию в Польшу с требованием: все книги сжечь, всех наборщиков казнить смертию, всех владельцев местностей, где эти книги издавались, казнить смертию и всех людей которые могли знать содержание этих книг так же казнить.
 Такое требование было выдвинуто Романовыми к польскому королю, после того как в Польше всего – навсего вышло несколько книг говорящих о Романовых в несколько непривычном для нас свете.
 Как отреагировал на это требование польский король – доподлинно неизвестно. Зато известно что в Европе 17 века издавались хроники в которых о Романовых вообще не было сказано ни слова.
 Если бы у Романовых действительно было древнее царское происхождение, то, скорее всего, их имена обязательно попали бы на страницы европейских хроник.
Наряду с церковными стараниями мозговым центром исторических изысканий выступает Посольский приказ, ведавший иноземными делами. Там действовала большая группа толмачей, переводивших зарубежные сочинения, включая хроники. Эту структуру в разное время возглавляли ярые полонофилы А. Л. Ордин-Нащокин, А. С. Матвеев, Е. И. Украинцев, В. В. Голицын. Они вдохновляли работу по составлению новых книг, которые во всё возраставших масштабах тиражировал Печатный двор — пропагандистский рупор того времени.  (Федоров –первопечатник, сбежавший в Литву. АТ)
За 1640–1680-е годы из его стен было выпущено в общей сложности около 400 различных изданий, предназначавшихся для массового читателя. Алексей Михайлович всячески подстёгивал переводные работы приказа. Так, по его прямым указаниям богослужебные католические тексты адаптировались под местную аудиторию. Для этого убирали ссылки на латинские источники и авторов, заменяли имена понтификов на вселенских патриархов, святых отцов, а Римскую церковь — на святую соборную восточную.
Нужно сказать, что малороссийский фактор начинает оказывать решающее влияние и  на историческую литературу. Многие крупные произведения того времени подготавливались непосредственно в Киеве или прямо подражали изданным там книгам. Например, большую популярность в Москве приобрёл «Меч духовный» архиепископа Л. Барановича. Текст иллюстрирован прекрасно выполненными гравюрами, многие из которых затем воспроизводились в разных качествах. Так, например, была создана большая икона «Древо московского государства», где в виде дерева изображена родословная Рюрика-Романова вместе с отдельными святыми. В 1668–1670 годах в Посольском приказе выполнено четыре перевода ещё одной хроники, Матвея Стрыйковского, написанной в конце Х;І века.
Но наибольшую известность в ряду киевской исторической литературы получил знаменитый «Синопсис» (по-гречески «Обозрение»), изготовленный в Киево-Печерской лавре. Споры об авторстве до сих пор не утихают, кто-то указывает на архимандрита монастыря Иннокентия Гизеля, другие называют доверенное лицо Л. Барановича И. Армашенко, а Гизеля считают заказчиком этого произведения. Последнее вряд ли справедливо, поскольку заказчиком являлся сам царь Алексей: при личной встрече с архимандритом он попросил того подготовить популярное изложение прошлого, рассчитанное на самые широкие круги. Это удалось в полной мере: стиль произведения весьма литературен, тяжёлый слог заметно облегчён. В то же время повествование — и это примечательно — подтверждено ссылками на источники, то есть автор считает нужным не только рассказывать, но и доказывать.
А потому «Синопсис» представлял собой не просто популярное издание, а историографическую вершину того времени с широким использованием многих базовых хроник: Длогуша, Сафоновича, Стрыйковского, Повести временных лет, Густынской летописи и др. Первое и второе издания вышли в 1674 и 1678 годах соответственно. Окончательный же вид книга приобрела при третьем выпуске 1680 года, увеличенном вдвое за счёт вставки «Сказания о Мамаевом побоище» Ф. Сафоновича, о крещении славян М. Лосицкого и др. В общей сложности «Синопсис» вплоть до начала ХІХ столетия выдержал тридцать изданий: на нём выросло не одно поколение. О том, что эта книга предназначалась прежде всего для российского читателя, свидетельствует её распространённость именно в России: здесь сохранилось подавляющее большинство экземпляров.
В тексте обращает на себя внимание подробное описание древнейших событий до Владимира Мономаха, когда автор постоянно подчёркивает общность славянских судеб. Они выводятся из Библии, где Мосох — шестой сын Иафета — представлен прародителем всех славянских народов. Так проводилась мысль об их единстве ещё до призвания варягов. Разумеется, не обойдено татарское нашествие, о Куликовской битве говорится как о кульминационном пункте борьбы с иноверными. Таким образом, изложение подводило к центральной теме — союзу России и Украины. Строго следуя византийской схеме, «Синопсис» убеждает, что их историческое прошлое, а значит, и будущее, несмотря ни на что, неразрывно связано. Следует отметить и  такое важное обстоятельство: «Синопсис» уже не принимал во внимание Степенную книгу, близость с которой прослеживалась только тематически. Да и вообще из перечисленных выше персонажей лишь дьяк Грибоедов пытался опираться на неё всерьёз.
Украинские же деятели отказались от её использования, предпочитая ориентироваться на польские произведения. Во многом это связано с тем, что Степенная книга в силу строгого деления на степени-поколения по прямому родству не могла помочь в искомой преемственности Рюриковичей и Романовых. Доказать кровное родство последних с Иваном Грозным через его первую жену Анастасию не представлялось возможным, потому-то усилия дьяка Грибоедова на этой ниве были встречены сдержанно. Некоторые поступали иначе: доводили степени до Ивана Грозного, а после его венчания на царство предлагали считать всех последующих венчанных государей, включая Романовых, в равном положении вне зависимости от родства, хотя это тоже не очень вдохновляло. Тем не менее ближе к концу жизни Михаил Фёдорович «признал» в Иване Грозном своего деда, а Алексей Михайлович вслед за ним — прадеда. Оставалось только патриарха Филарета — племянника первой жены Ивана Грозного Анастасии — объявить не больше и не меньше как «сыном» самого известного московского царя, на что всё же никто не сподобился. Окончательно этот гордиев узел решительным образом разрубит лишь Пётр I, императорской затеей покончив с этим династическим цирком.
Если романовская родословная кое-как была утрясена, то с другой не менее важной проблемой дело обстояло сложнее. Речь о населении страны, превращённом в объект невиданного этнографического эксперимента. Насаждение никонианства во второй половине Х;ІІ века, замечает  А.В. Пыжиков, сопровождалось тотальной зачисткой народного эпоса. Эта трагедия освещена сегодня недостаточно, хотя по последствиям она нисколько не уступает религиозным потрясениям. До утверждения Романовых официальное православие, больше напоминавшее народное верование, а не строгую систему религиозных догматов, сосуществовало с устойчивыми традициями низов.
Первую атаку на народных любимцев предприняли иосифляне образца Х;І века (приверженцы униатства), укрепившиеся в церкви. На Стоглавом соборе 1551 года они требовали «удушения» любых народных традиций, но тогда их стремление не поддержал Иван І;.  При Романовых же всё изменилось: успех задуманной церковной реформы по большому счёту зависел от того, насколько удастся вытравить память паствы.
В правление Михаила Фёдоровича, ещё отличавшегося осторожностью, объявлять открытую войну народному эпосу не решались. Известен указ 1627 года о недопущении в Москве так называемых языческих игрищ и суеверий. В тексте сказано, чтобы «впредь за старое Ваганьково никакие люди не сходились…», дабы не смущать православных игрищами мирскими, «коледы бы… не кликали». Однако результативность подобных указов была крайне низка. В 1636 году власти тревожились вновь: праздники проводятся не по-христиански, вместо духовной торжественности веселятся, кощунствуют, пляшут. Свадьбы без ведунов не справляются, многие по вечерам слушают скоморошьи песнопения, другие «по зарям» чародеев, волхвов призывают. Подобное наблюдалось не только в столице, но и во всех городах, не говоря уже о сельской местности.
В течение 1648 года был оглашён целый ряд указов, не просто запрещавших увеселения, игры, но и предусматривавших конкретные наказания за участие в них. На скоморохов обрушивались жёсткие репрессии, их нещадно гнали, проклинали, жгли инструменты, а их слушателей приказано бить кнутом и подвергать «великой опале». Фактически накануне старта церковной реформы власти объявляли старинные обычаи вне закона. Патриарх Иоаким в 1684 году подтвердил это, проклиная тех, кто не подчиняется антискоморошным указам. Параллельно репрессивным усилиям подверглись непосредственно народное творчество — былины, песни, сказки.
Довольно быстро выяснилось, что наш эпос по сравнению с общеславянским представляет собой относительно поздний слой, и это явилось откровением для многих. По мнению специалистов, любое народное творчество создаётся непосредственно низами. Если отделить от него так называемое сверхъестественное, то по оставшемуся можно довольно точно судить о народной жизни, о проявлении народных чувств. Однако применительно к российскому материалу подобные утверждения не оправдались. Русские былины и сказания производили очень странное впечатление: о народной жизни из них практически ничего не удавалось почерпнуть. Именно это наблюдение стимулировало серьёзные исследования, проведённые рядом учёных в 1860–1890-х годах.
Отправной точкой стала идея о значительном тюркском слое, обнаруженном в толще отечественного эпоса. В лингвистическом смысле тексты оказались переполнены тюркскими словами: например, тот же «богатырь» от тюркского «багатур». Наши былинные герои, как известно, киевского и новгородского разлива, тем не менее большую часть времени проводят в шатрах, не расстаются с конём, вооружены восточным оружием и т. д. Особенно симптоматично подчёркнутое внимание к коню, что вообще-то характерно для тюркских мотивов
Иными словами, в нашем эпосе преобладают некие образы идеальных героев, стандартных ситуаций при минимальной живой картине. Восточные поэмы, а также славянские памятники являются творчеством совершенно другого рода. Различные бытовые подробности, обстановка, фон — всё там другое. В тех героических песнях присутствует могучий элемент народности: они пронизаны любовью к своему краю, природе. Постоянно описываются горы, поля, весна и лето, деревни и селения, причём отнюдь не стереотипными выражениями, которыми заполнены наши тексты. Бесцветность отечественного эпоса при сравнении с иноземными аналогами просто режет глаз.
Причина, разумеется, не в том, что наш народ менее талантлив или меньше любил свою землю. Просто наши былины и сказания — продукт переработки сверху, причём в масштабах, не наблюдавшихся больше нигде. Всё их полотно вымарано с определённой целью-убрать или в лучшем случае минимизировать национальную идентификацию. Вычищенный текст украсили новые имена, как то: князь Владимир, Добрыня, Алёша Попович-и географические названия, связанные преимущественно с Киевской Русью. Поэтому ощущение чего-то перемещённого, подставного не покидало многих, кто всерьёз брался за изучение былинного материала.
О том, что всё обстояло именно таким образом, говорит откровенный скепсис украинофилов по адресу былин, воспевавших, казалось бы, украинское прошлое. Так, историк Н. И. Костомаров заявлял об их чуждости Малороссии, о формировании этого пласта на какой-то другой базе, только вот на какой именно, не уточнял. Вместо этого он подчёркивал, что лишь одно в них относится к киевской древности — это имена Киева, других городов, князей, богатырей, но собственно киевского там чрезвычайно мало. Добавим: исследователи второй половины ХІХ века утверждали, что из наших былин нельзя даже сделать вывод о христианском элементе в Киевской Руси. На вид будто бы всё христианское, а в действительности перед нами переложение сюжетов вовсе не православных, а восточных. Иначе говоря, перед нами результат украинско-польского перекодирования изначально народного творчества, в ходе чего тюркский былинный остов был раскрашен под киевскую историю. Заметим: такое кощунство, совершённое украинско-польским правящим слоем, не имеет прецедента в мировой истории. Даже над индейцами Северной Америки не удосужились учинить подобного: там сохранилась родовая память.
 Любопытен и ещё один факт: при стерилизации былин, при их адаптации к киевским летописям произошло то, что, казалось бы, трудно вообразить. Из русских былин совершенно выпал народ! Во всех восточных (да и не только) поэмах и песнях простые люди играют определённую роль — аплодируют героям, принимают участие в их подвигах. А вот в повествованиях об Илье Муромце или Добрыне о каком народе может идти речь? Судя по текстам, без них абсолютно некому стоять за веру, за церковь, за стольный град Киев. Если сравнить былины киевского цикла, к примеру, с киргизскими эпическими песнями, то здесь народ постоянно появляется на сцене, с ним хан советуется, призывает для оглашения своего решения. В наших былинах отсутствуют даже признаки чего-то подобного, тут мы не увидим людей, занятых своими делами, тем более влияющих на текущие события; народа нет даже в качестве декорации. Круг персонажей строго очерчен: с одной стороны, сам князь, его двор, богатыри, а с другой — враги, чудовища, с которыми расправляются княжеские воины. С идейной же точки зрения былины представляют собой антитюркские агитки: в этом их основное предназначение. Образ «поганой татарвы» присутствует буквально повсюду, зато упоминания о Литве весьма показательны — «славная и храбрая».   
Духовная колонизация не может существовать сама по себе. Её             истинное предназначение состоит в том, чтобы расчистить почву для физического и политического закабаления.Суть происходящих в России трансформаций, в том числе связанных с уничтожением памяти народной, состоит в том, чтобы заменить Россию, русский народ в качестве субъекта истории , на исторический  объект. Осуществить это  не имея в своём распоряжении такого важнейшего ресурса, как власть, невозможно. Приходится соглашаться с неизбежной констатацией: Русью – Россией, начиная с тех пор, как прекратила своё существование рюриковская царствующая династия, управляет иноземная и инородная элита. То что они делают трудно назвать «управленеим». Они насилуют страну и народ в самых изощрённых формах. Эту главу писать трудно не потому, что не хватает фактов и аргументов, а потому, что описание исторической и современной действительности не поддаётся  без морального и нравственного самоунижения. Погружение в эту атмосферу вызывает параличь  мысли, остается единственное желание забыть, как в страшном сне всё, что с этим связано и знакомо тебе. Спрятаться от этой действительности так далеко, чтобы до тебя никогда не доносились звуки и запахи этого зловония. Всё что вытворяли с Россией и русскими пять веков кряду, есть ничто иное, как изощрённая месть за сопротивление, за непослушание, за протест.
Вот почему,  в завершение раздела предлагается  почитать заметки Александра Храмова о внутреннем колониализме в Российской империи (XVIII – начало XX вв):

«КОЛОНИАЛЬНАЯ ИЗНАНКА ЕВРОПЕЙСКОГО КОСТЮМА. ВНУТРЕННИЙ КОЛОНИАЛИЗМ
(Заметки о внутреннем колониализме в Российской империи (XVIII - начало XX в.)
Российская империя, в отличие от других европейских держав Нового времени, не знала четкого разделения на метрополию и колонии. Центральная Россия, будучи номинальной метрополией, эксплуатировалась и управлялась колониальными методами. Европеизированная российская элита рассматривала крестьянское большинство центральных губерний в качестве отсталых и неполноценных «людей Востока», неспособных распоряжаться собственной судьбой. Под этим предлогом правящие круги усиливали контроль помещиков и, затем, сельской общины над великорусскими крестьянами. Подобная архаизация социальных отношений была нужна, чтобы в условиях неразвитой экономики снижать издержки государственного управления и одновременно повышать уровень эксплуатации населения. Это позволяло Российской империи за счет внутренних ресурсов изыскивать средства, необходимые для ведения активной внешней политики. В результате имперский экспансионизм, затратный для всех европейских метрополий, в российском случае обернулся превращением великорусского центра во внутреннюю колонию. В качестве ответной реакции в XIX веке в России возникло народническое движение, принявшее отчетливый антиколониальный характер. После 1917 года новая власть продолжила использовать колониальные методы управления, что в конечном итоге привело к краху советской системы.
«Империи можно сравнить с деревом, слишком разросшиеся ветви которого высасывают весь сок из ствола и способны только бросать тень». Сомнения в необходимости имперской экспансии, нашедшие выражение в этих словах Монтескье, преследовали европейские империи на протяжении всей их истории. Целесообразность приобретения и удержания колониальных владений находилась под вопросом практически с самых первых шагов европейских государств на имперской стезе и вплоть до стремительного распада колониальных империй после Второй мировой войны. Помимо энтузиастов имперского строительства всегда были скептики, ставившие колониальные приобретения под сомнение, причем не из соображений отвлеченного гуманизма, а из вполне прагматичных рассуждений о невыгодности имперского бремени.
В приведенном суждении Монтескье речь идет об Испанской и Португальской империях, которые к моменту выхода первого издания «Персидских писем» (1721) переживали не лучшие времена. А уже через полстолетия, в 1776 г., в самый разгар противостояния британского правительства и американских колоний, Адам Смит в «Исследовании о природе и причинах богатства народов» опасался, как бы сама Британия не повторила судьбу своих имперских предшественниц. «Испания и Португалия были промышленными странами до того, как обзавелись обширными колониями», указывал Смит, но, став империями, они быстро пришли в упадок и запустение. «Защита колоний обычно требует очень значительного отвлечения военных сил, поэтому все европейские колонии без исключения являются причиной скорее слабости, чем силы, своих метрополий».
Смит развивает утверждение Монтескье про «высасываемые колониями соки». «Великобритания напоминает один из тех нездоровых организмов, у которых некоторые важные члены слишком разрослись»: торговая монополия империи вызывает отток капитала в сферу колониальной торговли, тем самым ослабляя конкурентоспособность страны в других отраслях. Дефицит капитала, отвлеченного в колонии, замедляет улучшение земли и повышение производительности труда. «При современной системе Великобритания ничего, кроме убытка, не получает от своего господства над колониями», — подытоживает Смит.
«Колонии — это мельничные жернова на нашей шее». Такое высказывание (1852) будущего британского премьер-министра Бенджамина Дизраэли приводит Владимир Ленин в своей работе «Империализм, как высшая стадия капитализма» (1917), которая внесла важный вклад в копилку левой мысли, вдохновлявшей антиколониальную борьбу в Третьем мире. Построения Ленина опирались на труд Джона Гобсона «Империализм» (1902), в котором, на пике могущества Британской империи, фактически пересказывались тезисы Адама Смита. Смит считал, что имперская экспансия выгодна только «горстке торгашей», Гобсон — что она выгодна лишь искателям приключений и алчным «вкладчикам капитала». Гобсон, вслед за Смитом, указывал на преимущества торговли со свободными странами перед колониальной торговлей: «если бы мы вместо того, чтобы швырять деньгами на приобретение новых территорий, уступили часть их или даже все Франции, Германии или России, чтобы эти страны расходовали на них свои деньги, вместо того, чтобы мы тратили на их приобретение и эксплуатацию свои ресурсы — наша заграничная торговля возросла бы несомненно настолько же, насколько сократилась бы наша колониальная торговля».
Российская империя, как и другие империи того времени, на рубеже XX в. столкнулась с возросшим скепсисом общества относительно колониальных приобретений, и в этом не было чего-то исключительного. Как писал редактор «Нового времени» A.С. Суворин, «пора оставить рубль в хозяйстве русского человека, а не вынимать его из этого хозяйства на необъятные горизонты» (1903). «Санкт-Петербургские ведомости» в сентябре 1900 г. отмечали, что центру кажется, будто «его во всем обходят и дают предпочтение окраинам в ущерб его интересам». Н.К. Бржеский, экономист и вице-директор департамента неокладных сборов Министерства финансов, писал (1908): «в конце истекшего десятилетия все свободные средства страны были искусственно направляемы на Дальний Восток и там растрачивались, с огромным ущербом для интересов метрополии», в то время как «земледельческий центр страны обнаруживает явственные признаки некультурности и отсталости».
Однако в этих рассуждениях, помимо достаточно типичных жалоб на разорительность имперского бремени, прослеживается мотив, весьма необычный для европейских колониальных держав, но крайне характерный именно для Российской империи. Как писал националистический публицист М.О. Меньшиков (1914), «исстари угнетаемый в пользу окраин великорусский центр являет признаки запустения и одичания. Навалив на свою спину "более культурных" инородцев и иностранцев, русский мужик потерял свое древнее богатырство, выродился, зачах» (курсив в цитатах здесь и далее мой. — А.Х.). Ему вторит другой сотрудник «Нового времени», B.В. Розанов (1909): «Финляндия, Балтика, Привислинье, армяне имеют вид каких-то обиженных барышень, капризных и недовольных, которые кричат или хмурятся... на не угодившую прислугу Россию, страну варварскую, грубую, необразованную, над которой задирают нос своею "культурностью" не только немцы. но и поляки, армяне. Русские в ответ на это виновато улыбаются, извиняются и всемерно озабочены, как же успокоить нервы окраинным барышням, которые того и гляди "наделают неприятностей" своей старой и "необразованной" няньке».
«Варварский», «менее культурный» — такой лексикон европейцы использовали применительно к колониям, здесь же в качестве «необразованной прислуги» представлена номинальная русская метрополия. Подобную инверсию нельзя понимать только как полемический перегиб, она является одним из симптомов принципиального смещения в структуре Российской империи, которое поставило государство Романовых в совершенно особое положение по сравнению с типичными европейскими колониальными державами, в особенности морскими.
Все европейские империи Нового времени строились в соответствии с однозначной иерархией, не допускающей какой-либо неопределенности в вопросе о статусе и роли метрополии, с одной стороны, и колоний — с другой. Политические тела этих империй были строго дифференцированы на «ствол» и «ветви» (если пользоваться метафорой Монтескье), и нельзя было даже представить себе такую ситуацию, при которой они могли бы поменяться местами. Между метрополией и колониями пролегал океан в географическом отношении и пропасть — в культурно-политическом. В рамках имперской иерархии метрополия по определению играет роль культурного гегемона, который должен управлять и воспитывать «варварское» и «необразованное» население колоний. Британцы, имея перед глазами древние памятники индийской культуры, всё равно не могли даже на мгновение допустить, что Британия представляет в сравнении с ними пример одичания и грубости, а не силу цивилизации и прогресса.
Именно приписываемая колониям отсталость позволяет оправдать их подчиненное положение: в силу своей «отсталости» население колоний не способно распоряжаться своей судьбой, поэтому ею должна распоряжаться «более культурная» метрополия. Именно такая непреодолимая культурная дистанция дает метрополии моральное право на имперскую экспансию и политическое доминирование над покоренными территориями. «Вечным детям» (какими туземцы являются в глазах колонизаторов) не нужны гражданские права и политическое самоуправление, которыми пользуется население метрополии. Как заметил заместитель британского премьер-министра (1945-1951) Герберт Моррисон, предоставление колониям самоуправления «будет подобно выдаче десятилетнему ребенку ключа от входной двери, банковского счета и ружья».
Европейские империи могли существовать только до той поры, пока они были способны навязывать колониям роль десятилетнего ребенка, который требует надзора и контроля. Но как только имперская иерархия смещалась настолько, что «ветви» в общественном сознании становились неотличимыми от «ствола», тело империи стремительно распадалось. Для Российской империи же подобная неразличимость  изначально была нормой ее существования.
Российская империя изначально строилась в соответствии со смещенной и двусмысленной логикой, согласно которой номинальная русская метрополия зачастую признавалась политически даже менее зрелой, чем территории, присоединяемые к ней в ходе имперской экспансии. Если Царство Польское в составе Российской империи получило конституцию еще в 1815 г., а княжество Финляндское — регулярно созываемый сейм с 1863 г., то по сравнению с ними русские губернии явно трактовались в качестве «десятилетнего ребенка», который смог дорасти до парламентаризма лишь спустя несколько десятилетий. Как писал в 1820-е гг. попечитель Петербургского учебного округа Д.П. Рунич, «русский народ еще не вышел из детства, с ним нельзя говорить о свободе».
Сложно представить англичан, которые (под предлогом их «детского возраста») получили бы право избирать парламент позже, чем ирландцы или индусы, но в случае Российской империи «метрополия» не была поставлена на вершину имперской иерархии. «Метрополии» как таковой вообще не было, с ней обращались как с одной из колоний. (Самых недоразвитых. АТ). Если европейские колониальные державы строились как деревья, подразделенные на главенствующий «ствол» и подчиненные «ветви», то политическое тело Российской империи разрасталось как недифференцированная («единая и неделимая») ризома. Царская власть предпочитала просто не различать русскую метрополию и колониальную периферию.
 Министр иностранных дел Российской империи К.В. Нессельроде, комментируя намерение Александра I даровать Польше конституцию, указал на создаваемую тем самым асимметрию: «...каким образом император мог бы в одной части своих владений быть самодержавным, а в другой — конституционным монархом?.. Русский народ имеет право на то, чтобы с его пожеланиями считались: предприятие это по существу было бы антинациональным» (Цит. по: Каспэ С.И. Империя и модернизация: общая модель и российская специфика. М., 2001. С. 120).
На институциональном уровне это проявлялось, например, в отсутствии у России Министерства колоний. Подобным ведомством обзавелись все европейские империи: у англичан в первоначальном своем виде оно появилось в 1801 г., у голландцев — в 1806 г., у французов — в 1858 г., у немцев — в 1907 г., у бельгийцев — в 1908 г.16. Российская же империя обходилась без аналогичного министерства вплоть до своей гибели в 1917 году. Царская власть просто не видела того предмета ведения, который бы сделал это министерство необходимым. Понятия «колония» и «метрополия» крайне амбивалентны в Российской империи: часто невозможно понять, где начинается одно и где заканчивается другое. Подобной двусмысленности способствовало и отсутствие принципиальных различий в схемах, по которым управлялись «коренные» русские земли и имперские приобретения. Так, чиновники Переселенческого управления сетовали: «хотя наши азиатские владения и по отдаленности их, и по своеобразию их ничем не отличались от колоний крупнейших западноевропейских держав, у нас они управлялись не вице-королями, а в лучшем случае генерал-губернаторами с совершенно призрачной самостоятельностью от центра; их особые права, в сущности, сводились только к мелочам чисто полицейского характера, которыми они только и отличались от обыкновенной губернаторской власти».
Российские чиновники периодически вспоминали, что в составе Российской империи можно выделить аналоги европейских колоний. Так, М.М. Бакунин, российский консул в голландской Батавии, указывал (Imperium inter pares. Роль трансферов в истории Российской империи (1700-1917). М.: НЛО, 2010. С. 114).: «Закавказье для нас та же колония, что и Ява для голландской метрополии».
В связи с этим Бакунин рекомендовал перенять в Закавказье колониальную практику «принудительных культур», в соответствии с которой голландская администрация заставляла туземное население обрабатывать кофейные и табачные плантации. Но применить эту колониальную практику чиновник советовал не к местным жителям, а главным образом к русским переселенцам! «Ввиду обычной русской косности, еще сильнее сказывающейся на окраинах России, на первых порах придется декретировать свыше различные полезные культуры и мероприятия... Русский человек решительно на все способен и пригоден, стоит лишь ему "приказать"». В отличие от Голландской империи, где объектом колонизации является «косный туземец», здесь в качестве такого безвольного и послушного «туземца», ожидающего приказов, выступают русские, номинальные колонизаторы! Имперская иерархия полностью смещена: выходцы из русского центра фактически приравниваются к колониальному населению даже тогда, когда образованная элита все-таки вспоминает, что у России есть колонии.
Отсутствие четкой границы (как территориальной, так и институциональной) между русской метрополией и колониальной периферией было не только следствием спонтанного «расползания» континентальной империи, но и осознанной политикой царской власти. В рамках европейской имперской традиции народ метрополии как носитель цивилизаторского начала по определению должен обладать большими правами, чем колонизируемые туземцы. Поэтому самодержавие не хотело проводить различия между теми и другими. Русский центр не должен был выступать в привилегированном положении «хозяина империи», (Бакунин М.М. Тропическая Голландия. Пять лет на острове Ява. М.: Минувшее, 2007. С. 282-283.) иначе неизбежно встал бы вопрос о предоставлении ему особого набора гражданских прав и политических свобод, которые самодержавие предоставить ему не хотело и не могло. Русский центр сознательно низводился до уровня еще одной колонии, ничем принципиально не отличающейся от инородческой периферии, а если и отличающейся, то в худшую сторону. Как докладывал Николаю I чиновник Третьего отделения о настроениях помещичьих крестьян, «они хорошо знают, что во всей России только русские крестьяне находятся в состоянии рабства, все остальные — финны, татары, латыши, мордва, чуваши и т.д. свободны».
Поэтому типичные для всех европейских колониальных держав разговоры об убыточности «колониального бремени» для метрополии в случае Российской империи перетекали в рассуждения о колониальном характере эксплуатации русского центра. Русские в Российской империи в основной своей массе выступали не в роли колонизаторов, а в роли колонизируемых во имя имперского престижа и во имя нужд «более культурных» подданных царя. Как писал А.А. Пушкарев, управляющий Бакинской казенной палатой в 1880-е гг.: «несравненно богатейшие жители Закавказского края по сравнению с какой-нибудь Новгородской или Псковской губерниями, жители которых едят хлеб с мякиной, платят вчетверо меньше, и в то же время голодный мужик северных губерний обязывается платить за богатых жителей Закавказья».
Во время своего путешествия по Сибири в 1855 г. П.П. Семенов-Тян-Шанский заметил: «Избы крестьян Тобольской губернии поражали меня своим простором по сравнению с тесными курными избами крестьян черноземных великорусских губерний... одежда сибирских старожилов также была несравненно лучше одежды крестьян Европейской России, особенно черноземной ее полосы. Сибирские старожилы не хотели верить, что в Рязанской губернии на целый двор приходится иногда по одному тулупу.». Эти слова явились как бы ответом на последующие попытки сибирских областников трактовать Сибирь как колонию: возможно, Сибирь и в самом деле была колонией, но самой нищей, некультурной и эксплуатируемой колонией в составе Российской империи была всё же русская Центральная Россия.
Упомянутая Семеновым-Тян-Шанским Рязанская губерния (вместе с Курской, Воронежской, Орловской, Тамбовской) принадлежала к числу центрально-черноземных губерний, которые полстолетия спустя, в 1905-1907 гг.,  1919-1921гг.  стали эпицентром крестьянских волнений. Это привлекло к ним повышенное внимание исследователей, отмечавших плачевное состояние перенаселенного и малоземельного русского центра. Если Север России, писал С.Н. Прокопович, обладает развитой обрабатывающей промышленностью, а южные и восточные регионы хорошо обеспечены землей, то «население расположенной между ними центральной области страдает и от недостатка земли, и от отсутствия промышленности».
В эти же годы А.И. Шингарев провел подворное исследование села Ново-Животинного и деревни Моховатки черноземной Воронежской губернии, основной вывод которого был отражен в названии его книги — «Вымирающая деревня». Шингарев писал о «зловонной грязи» на земляном полу изб, в которую падают объедки, о скученности построек и отсутствии отхожих мест — экскременты рассеяны по двору, их поедают свиньи и собаки, о высокой детской смертности, о непомерных налогах. Такое ощущение, что исследователь побывал во «внутренней Африке», населенной безграмотными и отсталыми русскими туземцами, с которыми он едва имел что-либо общее, входя в их закопченные жилища и морщась от вони. Присутствовавший в сознании просвещенных читателей «вымирающей деревни» образ «культурных и процветающих» окраин (Север, Юг и Восток) только подчеркивал удивительную инверсию: колониальная периферия разместилась в самом центре Российской империи.
Как и любая колониальная периферия, внутренняя крестьянская Россия была загадочной и экзотичной территорией для тех, кто был призван управлять ею. А.Т. Болотов, который прослужил больше 20 лет управляющим крестьянами собственных волостей Екатерины II, только в 1792 г. впервые побывал на деревенском празднике, когда непогода застала его с семьей в пути и вынудила остановиться в крестьянской избе. «На что смотрели и сами мы, как на невиданное никогда зрелище, с особливым любопытством, и не могли странности обычаев их, принужденности в обрядах и глупым их этикетам и угощениям довольно надивиться». Европейски образованный Болотов, в совершенстве владевший немецким и другими европейскими языками, смотрел на обычаи русских туземцев брезгливым и отчужденным взглядом колонизатора.
Комментируя эту колониальную оптику правящего сословия, публицист К.Ф. Головин писал (1898): «Перед началом 60-х гг. крестьянская жизнь была так же незнакома лучшим из тогдашних людей, как внутренность Африки. Помещики, целый век прожив в деревне, обладали странным свойством не видеть зрячими глазами, не сознавать явлений, постоянно вокруг них происходивших». В пореформенное время ситуация едва ли изменилась. Неоднократно переиздававшиеся и вызывавшие неподдельный интерес у читателей «Письма из деревни» петербургского профессора А.Н. Энгельгардта, высланного в 1870 г. в деревню Батищево Смоленской губернии, кажутся написанными из какого-то колониального путешествия в неизведанную страну, чем и объяснялся повышенный интерес к ним со стороны просвещенной публики.
Энгельгардт мчался на поезде среди «болот, пустот и бесконечных пространств». Как и всякая колония, где «цивилизация» сосредоточена, согласно представлениям колониального класса, в пределах нескольких европейских кварталов, Центральная Россия поражала наблюдателя обилием неосвоенных и диких территорий. «Удивительный контраст! Мягкий диван в вагоне, зеркальные стекла, тонкая столярная отделка, изящные сеточки на чугунных красивых ручках, элегантные станции с красивыми буфетами и сервированными столами, прислуга во фраках, а отойдя полверсты от станции — серые избы, серые жупаны, серые щи, серый народ». Хотя до шестнадцати лет Энгельгардт воспитывался в деревне, по его словам, тогда он «ничего не знал о быте мужика и того мелкого люда, который расступался перед нами, когда мы, дети, с нянюшкой, в предшествии двух выездных лакеев, входили в нашу сельскую церковь».
«Серый народ», населявший российскую «внутреннюю Африку», до самого краха Российской империи оставался таинственным, отсталым, ребячливым, угнетенным и нуждающимся в попечении. «Народ» был одновременно предметом идеализации и колониального любопытства, от его имени говорили и консерваторы, и революционеры, но сам он оставался лишенным голоса. Публика знакомилась с «народом» на страницах петербургских газет, усыпанными словечками «отрадно» и «прискорбно», над чем иронизировал Энгельгардт. «Народ» был неведомым, но одновременно выступал как предмет воображения и конструирования, поэтому многим из числа просвещенной элиты казалось, что они знают народ и его нужды лучше, чем он сам. «Русский народ», как и «восточный человек», если воспользоваться словами Э. Саида, был «представлен как фиксированный, стабильный, нуждающийся в исследовании, нуждающийся даже в знании о самом себе», причем «традиция опыта, науки и образования удерживает восточно-цветного в позиции объекта изучения западно-белого человека, и никогда наоборот».
«Западно-белому» колониальному классу империи Романовых не пришлось далеко ходить в поисках своего «восточно-цветного» «Другого»: империя нашла его в пределах русских губерний. Передавая содержание одной из статей в «Земледельческой газете» (1856), Ю.Ф. Самарин пишет: «Русский крестьянин — это какой-то китаец, закоснелый, бесчувственный, грубый, с превратными понятиями обо всем, не понимающий даже, чем должна быть для него жена, едва сохранивший способность вслушиваться в поучительные речи проезжего барина». Самарин отмечает, что в этом тексте «выразилось особенное, у нас развившееся отношение мыслящего наблюдателя к народной среде. на которую он хочет действовать. Ничего похожего на эту статью не могло бы выйти в свет ни в Англии, ни во Франции, ни в Германии.» Иными словами, в отличие от европейских держав, которые нашли свой Восток в тысячах миль от собственных границ, в России колониальный «Другой» оказался в самом центре, там, где должна была располагаться метрополия.
Эдвард Саид писал об ориентализме — о ментальном освоении колонизируемых Европой территорий, когда в результате исследований западных специалистов конструируется образ.
Заметим, что сами славянофилы, возмущавшиеся подобным отношением знати к «простому народу», немало сделали для того, чтобы представить русский народ в качестве своеобразного внутреннего «Востока», которому чужды западные рационализм и индивидуализм. Подобная ориентализация является оборотной стороной колонизации, ведь если, как утверждал А.С. Хомяков, патриархальному, общинному русскому народу не свойственен интерес к политической власти, то им должен управлять кто-то другой.
Но если Россия была очень специфичной империей — то и об ориентализме применительно к российскому случаю необходимо говорить с большими оговорками. Это вызвало определенную полемику среди исследователей. Одни, как Адиб Халид на примере деятельности российских экспертов в Туркестане, пытаются доказать, что образование востоковедов Российской империи мало чем отличалось от их западных коллег, и русские концептуализировали свои отношения с «Востоком» как европейцы. Другие, как Натаниэль Найт, считают, что построения Саида в случае Российской империи стоит использовать с осторожностью, так как ориенталисты в России не получали тех полномочий, которые они имели в Британии и Франции, чьи колонии были отделены от метрополий океаном. Третьи, как Дэвид Схим-мельпеннинк, подчеркивают, что «дополнительным осложнением на пути развития русского ориентализма по классическому сценарию являлся тот факт, что многие русские осознавали собственное азиатское наследие и происхождение».
Действительно, западноевропейские наблюдатели третировали Российскую империю за ее «восточную отсталость». Как писал лорд Керзон (1889), будущий вице-король Индии и министр иностранных дел Великобритании, после своей поездки по Туркестанскому краю, который незадолго до этого был включен в состав Российской империи:
 «Завоевание Средней Азии было завоеванием людей Востока другими восточными людьми (Orientals by Orientals), имеющими один и тот же характер... Отсталая для Европы система выглядит передовой в Средней Азии, то, что здесь (в Европе. — А.Х.) называется стагнацией, там кажется головокружительным прогрессом».
Однако подобные нелестные характеристики со стороны европейских конкурентов, одновременно и высмеивавших отсталость Российской империи, и опасавшихся ее усиления, российская правящая элита едва ли воспринимала на свой счет. К этому времени, когда прошло больше ста лет с петровских реформ, образованный класс Российской империи, ответственный за производство ориенталистского дискурса, вряд ли был озабочен своим «азиатским происхождением» (вопреки неточной формулировке Схим-мельпеннинка). Владение европейскими языками, частые поездки в Европу с образовательными и иными целями, знакомство с европейскими романами и научными достижениями, наконец, участие России в международной политике наравне с другими западными державами, требовавшее соответствующей квалификации от российских военных и дипломатов, — всё это исключало для образованных подданных Романовых возможность сколько-нибудь серьезно относить себя к «азиатскому миру». Особенность российской ситуации заключалась в том, что «европейскость» правящего класса была эксклюзивной, из ее поля выпадала (или, вернее, сознательно выталкивалась) «в Азию» не только колониальная периферия, но и большая часть населения русской метрополии.
Подобную эксклюзивность удивительно точно обозначил А.С. Пушкин, обронивший в письме к П.Я. Чаадаеву известный афоризм: «правительство всё-таки единственный европеец в России». Дистанция между «единственными европейцами» в лице образованного правящего класса и «неевропейским» «Другим» проявлялась в Центральной России, как и во всякой колонии, на бытовом, повседневном уровне, порой выливаясь в откровенно сегрегационные практики. Так, генерал Н.А. Епанчин вспоминал, что в 1870-х гг. «при входе в Императорский Таврический сад в Петербурге, близ наших казарм, была надпись: "вход воспрещается лицам в русском платье", т.е. простому народу». Несколькими десятилетиями раньше (1803) А.С. Шишков пытался вразумить просвещенную публику: «Не для того мы надели короткое немецкое платье, чтобы гнушаться теми, у которых долгие зипуны. Мы выучились танцевать миноветы, но за что же насмехаться нам над сельскою пляской бодрых и веселых юношей, питающих нас своими трудами?». Однако его увещевания, как видим, не были услышаны.
Уже цитировавшийся Энгельгардт, приехав в губернский город и остановившись в «лучшей немецкой гостинице», «с хозяином немцом и горничными немками, точно в Дюссельдорфе», где еще «продолжалась петербургская городская жизнь», тем не менее сразу же ощутил суть различия между русским (мужицким) платьем и европейским (городским). «Барский костюм до такой степени отличен от мужицкого, приспособленного к образу жизни всего населения страны, что человек, носящий барский костюм, по необходимости должен носить с собою и всю обстановку, соответствующую этому костюму». Сюртуки и пиджаки «единственных европейцев» являются прямым свидетельством их доминирования над Россией полушубков и армяков: «путешествовать в городском костюме... возможно, только имея при себе "Петрушку"», т.е. крепостного слугу.
Вытеснение великорусского большинства (под предлогом его «культурной отсталости» или «особого пути») в сферу ориентализированного «Другого» было залогом господства европеизированной элиты. Если «мы» — эксклюзивные держатели «европейскости», то «они» — обязаны нам подчиняться во имя прогресса цивилизации. Правящий слой специально прочерчивал границу между Россией и Европой так, чтобы оказаться вместе с французами или немцами с одной ее стороны, оставив по ту сторону остальной «серый народ». Как восклицает исправник «из числа образованных дворян» в рассказе Н.С. Лескова «Продукт природы» про крепостных крестьян Орловской губернии: «Моя пряжка действует удивительно: я гоню их назад, как фараон, привожу и всех их секу; и не забудьте, секу их при их же собственном великодушном и благосклонном содействии. Я стою и думаю: "Ах вы, сор славянский! Ах вы, дрянь родная!" Пусть бы кто-нибудь проделал этакую штуку над сорока французами!.. Черта-с два!.. А тут все прекрасно. О, если бы у меня был орден! С настоящим орденом я бы один целую Россию выпорол!»
В рассказе описана насильственная транспортировка крепостных крестьян центральных губерний (Курской и Орловской). Помещики отправили крестьян на барках по Волге заселять свои степные имения. Предыдущая партия, которую отправили по суше, «наполовину перемерла», тех, кто сбежал- ловили и секли. Ужасающие условия перевозки крестьян, описанные в рассказе, заставляют вспомнить об африканских рабах, которых столь же насильственно вывозили из Африки для работы на американских плантациях.
Разумеется, в Российской империи имелся свой ориентализм на западный лад: российские литераторы и специалисты осваивали Кавказ в той же манере, что и их французские коллеги-Алжир. Но помимо Востока периферийного, в Туркестане или на Кавказе, в Российской империи существовал и Восток внутренний — в Воронежской или Орловской губернии. Этот «внутренний Восток», так же, как и Восток периферийный, подлежал исследованию, сегрегации и порке. Подобная двойственность колониального «Другого» и придавала двусмысленный статус российскому ориентализму в целом.
Этот же неструктурированный, ризомный характер Российской империи нашел свое отражение и в другой колониальной дисциплине — антропологии. В российской антропологической мысли со второй половины XIX в., когда она начала активно развиваться, доминировала московская школа, сосредоточенная вокруг Императорского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии. Московские антропологи занимались фиксацией разнообразия народов империи, не делая каких-либо различий между метрополией и колониями. «Великорусы Ржевского уезда Тверской губернии» исследовались наряду с сахалинскими гиляками или чепецкими вотяками. В рамках подобного подхода «упорядочивание имперского антропологического разнообразия при помощи картографической демаркации. не позволяло переосмыслить Россию в категориях оппозиции ядра-метрополии и расово принципиально иной колониальной периферии». Исключалась «даже мысль о возможности отдельной антропологии инородцев и некой особой антропологии титульного народа империи». Так, для военного врача Н.В. Гильченко, служившего на Кавказе (1883-1888) и, казалось бы, находившегося в типично колониальной ситуации, «разделение на метрополию и колонию вовсе не являлось безусловным». Измеряя вес мозга различных этнических групп, он сводил воедино «как данные кавказских "инородцев", так и данные населения Европейской России, конструируя некий усредненный общий "мозг империи"».
Московский подход «доминировал над колониальной антропологией, стремившейся к рационализации и модернизации управления империей по западноевропейским моделям», которая была представлена Русским антропологическим обществом при Петербургском университете. Так, один из его членов, профессор Э.Ю. Петри, следовавший канонам берлинской антропологии, считал, что предметом антропологии являются «неразвитые народы», в то время как культурными народами должны заниматься историки. Однако такой взгляд на антропологию не смог прижиться в Российской империи, столкнувшись с «амбивалентностью положения российских “инородцев” и самого русского народа vis-a-vis Культуры». Подавляющее большинство русского населения Центральной России трактовалось как «варварское» и «некультурное» и выступало в качестве объекта колонизации со стороны европейской (точнее еврейской) элиты, в этом качестве смыкаясь с колониальной периферией.
Всё это наводит на размышления об особом феномене внутреннего колониализма, характерном для российской государственности. Впервые о внутреннем колониализме применительно к Российской империи, не употребляя, впрочем, такого словосочетания, заговорили еще национально ориентированные публицисты начала XX века. Так, уже цитировавшийся М.О. Меньшиков писал (1909): «Англичане, покорив Индию, питались ею, а мы, покорив наши окраины, отдали себя им на съедение. Мы поставили Россию в роль обширной колонии для покоренных народцев — и удивляемся, что Россия гибнет! Разве не то же самое происходит с Индией? Разве не погибли красные, черные, оливковые расы, не сумевшие согнать с тела своего белых хищников?».
 Однако понастоящему комплексное осмысление феномен внутреннего колониализма получил лишь спустя несколько десятилетий, и отнюдь не на базе российского материала. Наиболее весомый вклад в разработку понятия «внутренний колониализм» внес Майкл Хечтер, автор книги «Внутренний колониализм. Кельтская окраина Британской империи» (1975). В этой книге рассматривается влияние Англии на развитие покоренных ей кельтских регионов (Уэльса, Шотландии и Ирландии). Кельтские территории, как и заморские владения Англии, находились в колониальной ситуации и выступали в качестве придатка по отношению к экономике метрополии. Систематическое отставание в развитии Ирландии и других кельтских территорий объясняется, считает Хечтер, не их обособленностью от более развитой Англии, а, напротив, тем, что они были «интегральной частью объединенной экономической системы Британских островов».
От себя добавлю:Российский колониализм не исследовался по причине того, что его скрывали и создавали представление, что его нет. Такое положение сохраняется и поныне. Либералы продолжают утверждать, что в колонии нет самостоятельной политической и экономической власти, режим правления в ней устанавливается извне. Уже по этому главному признаку Россия сразу не подходит под определение колонии. Здесь никто не устанавливает власть извне.
Это правда, точнее одна сторона правды. Вторая же её часть состоит в том, что сама эта внутренняя власть, якобы никем из-вне не устанавливаемая, состоит из людей, находящихся в кровном родстве с теми, кто , как правило «извне устанавливает власть».
Проще говоря оккупанты в Россию ниоткуда не приходят и вооружённым путём себе дорогу не прокладывают. Они живут в России. Живут давно, открыто, и не на нелегальном положении. Имеют свои  династии, профессиональные. Единственное их отличие от аборигенов, что они живут хорошо и под чужими фамилиями, которые часто меняют по причине риска быть разоблачёнными. Вот эти настоящие крепостники, колонизаторы, под чужим именем ассимилированные в национальную среду и есть ,та т.н. « внутренняя русская власть».
Второй их аргумент: Граждане колонии всегда в чем-то ущемлены в правах в сравнении с гражданами метрополии. Граждане метрополии имеют привилегированные права на территории колонии. На территории России граждане каких-то других стран имеют больше прав, чем россияне? Нет. Тоже не подходит.
 Подходит. Как же не подходит? Просто граждане других стран, составляющие основу российской элиты и потому имеющие преимущество в правах и возможностях, имеют кроме всего прочего и российское гражданство. Их потому считают принадлежащими к коренным народам России, к каковым они фактически не имеют никакого отношения. Это люди с двойным, тройным, четверным гражданством и именем. По статистике их в пределах пяти миллионов. А сколько их с одним гражданством , но под чужим именем никому неведомо. Да и установить это невозможно, если не прибегать к их же методам насильственного забора крови и замера носа, разреза глаз. Чему русский человек никогда не уподобится.
Третий, самый главный аспект. Метрополия использует колонию как источник ресурсов. Россия, действительно, всегда экспортировала и экспортирует много ресурсов. Но в пользу кого, какое государство могло бы даже теоретически являться для нее метрополией? Вновь не подходит…
 Это не государство, а объединение и называется оно мировой финансовой системой и транснациональными корпорациями. А их связующим звеном с Россией являются олигархическая система. Среди 200 долларовых миллиардеров России нет ни одного этнического русского. А если тщательно покапаться, то обнаружится что этнически никто из них не имеет отношения ни к одному коренному народу России.
Из нас , также, выкачивают рабочую силу и капитал и не по причине неприемлимости условий внутри страны, а  в следствии ориентированности всей системы высшего и профессионального образования на работу за пределами страны. Поди плохо получить без всяких затрат трудовые ресурсы высокой квалификации, подготовленные, обученные в России, за счёт её бюджета.  Даже если они остаются в России, то тут же обустраиваются в частном секторе, как правило связанном с транснациональными компаниями.
Нам предлагают винить в таких проблемах не колониальную систему и стоящие за этим какие-то внешние "невидимые" силы, а разобраться в собственной неорганизованности и недальновидности. Оно может  и так. Что мы собственно и делаем, За собственными неудачами и недальновидностями скрываются, как раз те элиты, через которые колониализм и насаждается на нашей земле. Мы их видим и знаем. Да они себя и не скрывают, действуя от имени Русского государства, русского народа и русского общества.Правда  называть их следует Ассимилянтами.
 Размытый временем и исторической наукой образ Российской империи-  колонии, во многом сопоставим с соврменными США. Они, также, как Российская Империя- страна-объект находящаяся под колониальным управлением и гнётом. Не менее важно и то, что они  являются одновременно и колониальным субъетом, через которого осуществляется колонизация других государств и территорий, реализуется идея глобального государства и мирового господства. Через это в разные времена прошли, Франция и Япония,  Португальская, Испанская, Британская и Османская Империи.
 Российская Империя в отличии от них затрачивала значительную часть своих средств и ресурсов, отвлекая их от собствсвенной страны и населения, для удержания в колониальном пространстве большую часть Восточной Евразии.