Обыкновенная работа

Обыкновенная работа
     На стеле, что стоит в окаймлении строгих туй около транспортной проходной Тампонажного управления  объединения «Белоруснефть», выгравировано 108 фамилий тех его работников, кого 40 лет назад в первые дни страшной аварии востребовала Чернобыльская АЭС.

    
     Со многими из них мне когда-то довелось работать. С Евгением Жуковым, Дмитрием Музыченко, Валентином Граповым в 1976 году, тогда я трудился машинистом цементировочного агрегата, мы создавали комсомольско-молодежную бригаду. Нашими опытными наставниками были Георгий Марковский и Николай Богатырев. Сегодня всех их уже нет с нами. Взгляд скользит по списку дальше, и всплывают в памяти знакомые лица, эпизоды совместной работы, обрывки встреч, разговоров.

     Уже 15 мая первый отряд из 82 работников Тампонажного управления выехал в Чернобыль. Возглавил его начальник управления Александр Васильевич Родыгин. Мы дружили с ним, иначе как «тезкой» он меня не называл. Я тогда уже работал в редакции Речицкой газеты «Дняпровец», и молодому журналисту не терпелось побывать, как сейчас говорят, в «горячей» точке. Я напросился с ним в эту поездку. Он взял меня только на день, сказав: «У каждого своя работа. Тебе хватит и дня, чтобы составить представление об обстановке, а мы сделаем то, что от нас ждут».

      После катастрофы прошло только три-четыре недели. Разноречивые сведения, которые черпались не из официальных источников, а из рассказов людей, выселенных или побывавших в чернобыльской зоне, приводили к какому-то массовому помешательству, вызванному совместным воздействием нескольких факторов: йодного облучения, страха, безысходности, отсутствием достоверной информации и еще чего-то, невыразимого словами, но отчетливо выражавшегося взглядами, безмолвием. Может быть, это было отражением самого страшного для любого живого существа состояния – непонимания того, что с ним происходит. Тот, кто хотя бы раз побывал не мясокомбинате, меня поймет.

     Проезжая по выселенным деревням в 30-километровой зоне, мы распугивали брошенных домашних свиней, собак и куриц. Лошади с грустными глазами, завидев автомобиль, медленно отходили в сторону от дороги. Казалось, что только жара загнала людей в дома, за окнами которых еще кое-где цвела герань. Зарастали еще недавно вспаханные поля. Из палисадников тянулись гроздья сирени, где-то распустились тюльпаны. Но красота мертва, когда ее подарить некому.  Только через несколько часов после приезда на место, наконец, осенило: так вот что делает эту обстановку трагической до безумия – полное отсутствие на улицах городов и деревень детей!

     «Обстановка напряженная, но для паники причин нет», -- это практически все, чем потчевали СМИ. Но мы слышали о подвигах пожарных и вертолетчиков, сумевших заглушить аварийный реактор. Но никто не знал, что делалось там, внизу, выдержит ли днище реактора тяжесть насыпанных на него свинца, песка и реагентов? Чтобы добыть информацию для ученых, работали буровики и шахтеры. Первой задачей тампонажников была прокладка более 300-метровой линии шестидюймовых труб  высокого давления до реактора. Три бригады трудились круглосуточно: одна  работала на станции, вторая отдыхала, третья дежурила. Менялись каждые два часа.

     Работа в таких условиях это, прежде всего, напряжение сил, ежеминутная готовность к броску. А когда энергия напряжения, как сжатая пружина, не находит действия, она ищет другой выход – нередко в подобных обстоятельствах сдаю нервы. К чести тампонажников, в их коллективе подобных случаев не было.   

     Начальник управления Александр Родыгин, конечно же, мог послать в эту командировку кого-то другого, но он всегда брал ответственность на себя. Он сутками был со своими подчиненными. Необходимо было выяснить обстановку, определить объем будущих работ, обеспечить бесперебойное снабжением материалами. 44 дня пробыл Александр Родыгин в Чернобыле. Сменялись вахты, но начальник управления оставался на своем посту.

     Штурм начался, когда выяснилось, что возникла реальная угроза проникновения в почву радиоактивных веществ из-под днища реактора. А это привело бы к невиданной трагедии заражения через грунтовые воды всего Припятско-Днепровского бассейна, питающего водой многие крупные города, включая Киев. Перед этим состоялось импровизированое собрание, на котором начальник управления вручил ордена за успешную работу в предыдущей пятилетке мотористам цементировочного агрегата Георгию Марковскому и Валентину Грапову. Первый – ветеран, опытный специалист, еще 1966 году приехавший Чечни – старейшего нефтедобывающего региона на помощь «Белоруснефти». Второй – молодой представитель первого поколения белорусских нефтяников. 

     Затем закипела работа, взревели моторы агрегатов и многие тонны цементного раствора по проложенной линии устремились в пространство под реактором. Путь радиации был перекрыт!

     Мне еще дважды пришлось побывать на ЧАЭС, во время командировки в Брагин я рассказывал о героической работе белорусских пожарных, которые в сложнейшей обстановке тушили пожары на торфяных болотах в 15 километрах от станции. Радиацию называли страшным врагом, не имеющего ни запаха, ни цвета, но я хорошо слышал ее голос – это пронизывающий  писк дозиметра, который неимоверно усиливался с увеличением уровня радиации!

     Навсегда запомнились и люди, взвалившие на себя всю тяжесть борьбы с обезумевшей техногенной аварией. У них не было знаков различия. Черная, белая или защитного цвета униформа, обязательный респиратор. Перед радиацией все равны – академик или генерал, солдат или рабочий. Все были равны перед опасностью. И все одинаково ответственны за свое дело. Каждый на своем месте.

     До сих пор стоит у меня пред глазами не по-майски жаркое солнце, рев дизелей тампонажной техники и отчаянный свист винтов вертолетов, на небольшой высоте сбрасывающих на реактор мешки с дезактивирующей смесью. Тяжело привыкать к постоянной опасности – невидимой, неощутимой. До аварийного реактора – рукой подать. Он все еще оставался неудержимым и грозным, как стреноженный, но не укрощенный зверь.

     Сегодня это уже история. Для новых поколений эта самая крупная техногенная катастрофа XX века стала метафорой, символом. О ней написаны сотни книг и статей, сняты тысячи метров пленки. А для меня Чернобыль остался в заброшенных белорусских деревнях, в трагическом надгробье саркофага на четвертом блоке и глазах моих друзей –тампонажниов, устало глядящих из-под марлевых повязках на лице.

     Свой очерк об этой поездке я назвал: «Обыкновенная работа».