Пункт назначения

1

  Город назывался как-то по-дурацки. То ли Светлогорск, то ли Дивноморье, то ли просто «Залупинск у моря». Мы с женой сошли с поезда, и я сразу понял: меня развели. На фотографиях в интернете это был райский уголок — европейские крыши, чистота, кипарисы. На деле — хрущёвки с облупившейся штукатуркой, запах варёных раков и прелых водорослей и крикливые чайки размером с мелкую собаку.

— Мило, — сказала жена, Лена. Она всегда говорит «мило», когда хочет меня прикончить на месте.

— Очень, — согласился я, оттирая с кроссовок свежее голубиное счастье.

  Ночевать мы планировали в частном секторе, но заселение было только через четыре часа. Животы подводило от дорожной тряски. И мы, как два дисциплинированных туриста, отправились искать место, где кормят.

2

  Кафе называлось «У причала». Оно действительно стояло у чахлого причала, где покачивалась единственная лодка, наполовину полная дождевой воды. Внутри было душно, пахло жареным луком и дешёвым табаком. Пластиковые скатерти в клеточку, салфетницы с логотипом пивзавода, и муха, которая методично нарезала круги над солонкой.

  Мы сели в углу. Я заказал солянку и чебурек, Лена — овощной салат и зелёный чай, потому что она «следит за фигурой».

— Здесь даже романтично, — сказала она, оглядываясь. — Советский шик.

— Шик, — кивнул я. — Особенно когда соседний столик облили борщом три года назад и не вытерли.

  Жена пропустила это мимо ушей. Она вообще многое пропускает мимо ушей, особенно мои попытки пошутить.

3

  Солянка была огонь. Там плавали оливки, лимон, куски мяса неопознанного происхождения и, кажется, прошлогодний лавровый лист. Я уплетал за обе щеки, когда дверь кафе с грохотом распахнулась.

  Вошли военные.

  Не просто военные — какие-то не наши. То есть наши, русские, но не обычные. Форма старого образца, погоны, кожаные планшеты, как в фильмах про Афган. Один — здоровый, с квадратной челюстью, второй — худой, с цепкими глазками. Третий, командир, — с усталым лицом человека, который видел всё дерьмо мира и теперь не удивляется даже говорящему таракану.

— Свободно? — спросил квадратный, плюхаясь за наш стол.

  Лена попыталась возразить, но я махнул рукой. С военными, как с судьбой, не спорят. Они сели. Заказали водку, хлеб, сало и солёные огурцы.

— С приездом, — сказал командир, глядя на меня. Казалось, он знает, кто я, откуда и зачем приехал. Это было неприятно.

— Спасибо, — буркнул я. — Вы местные?

— Бывшие, — ответил худой, странно усмехнувшись.

4

   Они налили. Я отказался, но квадратный нажал плечом:

— Не косорезь, братан. За знакомство.

  Я выпил. Лена наступила мне на ногу. Я сделал вид, что это нервный тик. Военные вели разговоры про службу, про какую-то передислокацию, про «там, за холмами». Я слушал вполуха, потому что в голове вдруг прорезался чёткий, животный сигнал.

  Я захотел в туалет.

  Не так, «ой, хорошо бы». А дико, на грани паники. Солянка, чай и первая рюмка дали о себе знать. Мочевой пузырь перешёл в режим «аварийной ситуации».

  Лена что-то говорила про подругу, которая якобы приехала в этот город и сейчас будет нас на пляже ждать.

— Слышишь? — спросила она. — Ты должен быть здесь, когда они подойдут.

— Я быстро, — сказал я, вставая.

— Куда? — спросил командир.

— В сортир, — честно ответил я. Мне вдруг показалось, что врать этим людям опасно.

  Они переглянулись. Квадратный хмыкнул. Худой перекрестился, что ли? Или просто муху согнал.

5

— Туалета у нас тут нет, — вдруг сказал командир.

— Как нет? — опешил я. — Кафе, посетители...

— Закрыт на ремонт. С прошлого года, — он кивнул в сторону коридора, где сиротливо висела табличка «М» с заклеенной чёрной плёнкой.

— Тогда я на улицу.

— Удачи, — сказал квадратный, и в его голосе мне послышалась насмешка. Или сочувствие. Или то и другое вместе.

  Я вышел.

  Солнце уже клонилось к морю, тени стали длинными, как моё терпение. Я двинулся вдоль кривой улочки, надеясь найти кусты, подворотню, что угодно. Но город словно вымер. Дома стояли глухие, окна зашторены. Ни одной урны, ни одного кустика.

  «Ничего, — подумал я. — Ещё чуть-чуть. Сейчас найдётся».

  И пошёл. И пошёл.

6

  Вместо кустов началась больница.

  Она выросла из темноты неожиданно — трёхэтажный барак жёлтого цвета, с выбитыми стёклами и крыльцом, на котором стояли носилки. Но не пустые.   На носилках лежал человек. Его лицо было закрыто марлей, а из-под простыни торчала ступня в казённом ботинке.

  Дверь оказалась незапертой. Я зашёл внутрь из чистого отчаяния. В коридоре пахло йодом, карболкой и чем-то сладковатым, отчего к горлу подступила тошнота.

— Простите! — крикнул я в пустоту. — У вас можно...

  И тут я увидел палаты.

  Вдоль стен на ржавых койках лежали раненые. Без рук, без ног, с перебинтованными головами. У одного из культи торчала марля. Другой дышал так, будто у него внутри работал отбойный молоток. Третий — без глаз — повернул ко мне чёрные провалы.

— Туалет? — спросил я шёпотом.

— Здесь нет туалета, — ответил чей-то голос из темноты. — Здесь только смерть.

— А по маленькому? — уточнил я. Мне было уже всё равно на приличия.

— Тем более, — сказал безглазый. — Здесь никто не мочится. Здесь умирают.

  Я попятился.

7

  Я вылетел из больницы прямо в какой-то сквер. Или не в сквер. Скорее на заброшенное место. Посередине пустыря торчали железные прутья — арматура, бетонные блоки, леса. Это был недостроенный храм.

  Купола нет, креста нет, только голые стены с проёмами, похожими на глазницы. Я вошёл внутрь. Пол был залит водой — не знаю уж, откуда. Шаги гулко отдавались в бетонной коробке. На стенах кто-то намалевал чёрной краской: «Покайтесь», а ниже другим почерком: «Сантехника нет».

— Бред, — сказал я сам себе.

  Ноги привели меня к лестнице. Она вела вниз, в подвал. Ступеньки были скользкими, перила отсутствовали. Я спустился.

  В подвале было темно, как в бездне. Но я слышал воду. Она капала где-то слева. Я пошёл на звук, вытянув руки. Пальцы коснулись холодной трубы. Я уже обрадовался — труба! — но труба была сухой изнутри.

  Из темноты выползла крыса. Посмотрела на меня, как на дурака. И уползла обратно.

8

  Я поднялся наверх. Вышел через боковой проём и снова оказался на улице. Но город изменился. Теперь это был не приморский уютный городишко, а лабиринт из таких же больниц, таких же недостроек, таких же пустырей. И везде — ни одной кабинки. Ни одной забегаловки. Ни одного дерева с густой кроной.

  Я прошёл мимо ещё одной больницы. Там во дворе стоял полевой госпиталь. Солдаты с оторванными конечностями курили, глядя в никуда.

— Слышь, командир, — окликнул меня тот самый безглазый (откуда он здесь?) — Иди обратно. Там, где вышел, там и сортир.

— Где? — закричал я.

— А нигде, — ответил он. — ты просто не ссы…

— Но я хочу ссать!! — заорал я в полный голос.

9

  Дальше было хуже. Я шёл по бесконечной дороге. Мимо полей, мимо сопок, мимо недостроенных АЭС, кажется. Везде были люди. Или не люди. Они смотрели на меня жалостливо.

— Туалет? — спрашивали они. — Был когда-то. При царе Горохе. А потом его перенесли в другую реальность.

  Я заплакал. От обиды и от давления внизу живота. Мочевой пузырь стал размером с планшет, потом с книгу, потом с чемодан. Я сгибался пополам, но продолжал идти.

«Надо терпеть, — сказал мне внутренний голос. — Если ты сейчас сделаешь это здесь, случится непоправимое».

— Какое? — прошептал я.

Но внутренний голос молчал.

10

  И вдруг я понял, что иду по берегу моря. Море было чёрным, маслянистым, без волн. На берегу стояли всё те же военные — квадратный, худой и командир.

— Нашёл? — спросил командир.

— Нет, — ответил я, рыдая.

— А ты знаешь, — сказал квадратный, — есть одна примета. Если во сне очень хочется в туалет и ты его не находишь, значит, в реальности ты спишь спокойно. А если находишь — то на утро стирка.

— Я не хочу стирку! — завопил я. — Я хочу облегчиться!

— Тогда просыпайся, — сказал худой.

11

  Я проснулся.

  Настоящий потолок. Настоящая кровать. Настоящая жена Лена спит рядом, подложив ладонь под щёку.

  И я, сонный, нечеловечески, запредельно, хочу в туалет.

  Пузырь вот-вот лопнет. В голове стучит. Я резко вскакиваю, путаясь в простыне, бегу в коридор, нашариваю дверь ванной, срываю крышку унитаза...

  О, небеса…

  О, эта минута. Эта блаженная, долгожданная, текущая минута…

  Я стою, закрыв глаза, и слушаю, как счастье льётся в фаянсовую чашу. Потом вздыхаю. Потом опускаюсь на край ванны.

«Как же хорошо, — думаю я. — Как же невероятно, невыразимо хорошо, что я так и не нашёл во сне этот чёртов туалет».

12.

  Утром Лена сказала:

— Ты во сне стонал. Кричал: «Ну где же он, ну дайте же мне его!».

— Кошмар снился, — ответил я, наливая себе крепкий чай.

— И что за кошмар?

  Я хотел рассказать про приморский город, про военных, про больницу, про недостроенный храм и лестницу в подвал. Открыл рот... и понял, что не надо...

— Забудь, — сказал я. — Давай лучше сходим, позавтракаем.

  Мы пошли в кафе. Там были чистые скатерти, вежливая официантка и отдельный туалет — чистый и с бумагой.

  Я зашёл туда первым делом.

  Так, на всякий случай…