Совет глупому мужу - 98.. 99.. 100

В Дзене размещена статья про одного певца, который оказался на улице в 70 лет. при этом он был обвинен в систематических изменах. Жена его выставила вон из квартиры, а когда он обратился к детям, те отказались его принять. Теперь он вынужден снимать жилье, и лечиться, так как здоровье уже не то. Никто за ним ухаживать и сглаживать его старость не хочет - ни жена, ни дети. Да еще, ушел из семьи нищим, хотя на протяжении жизни  зарабатывал хорошие деньги. Поэтому поводу я дал свою реплику, на удивление, она привлекла внимание, и многие с ней согласились... А в чем реплика?.. А вот я ее размещу, когда уровень положительных заметок достигнет 100... А на  сегодня их  98.

МОЙ КОММЕНТАРИЙ
А что он хотел?.. Перестал зарабатывать деньги - стал не нужен. На себя надо было недвижимость записывать. тогда бы жена по струнке ходила, а дети челом били...

Галина Фокина
Он гулял всю жизнь,рано или поздно терпение закончится

ГВ
 Но почему-то оно закончилось тогда, когда он перестал зарабатывать и стал старым.

Румпельштильцхен8
болтовня.Скорее всего взяли с поличным,точнее сняли…

ГВ
А... это когда он молод и полон сил, то он был скромняга, не изменял - ни-ни. А занялся адюльтером на старости лет, когда сил не осталось и болезни пришли... Все они прекрасно знали, с кем он гулял на гастролях, но помалкивали, потому что приносил стабильно доход, а как перестал денежки приносить, так сразу использовали якобы его измену, чтобы выгнать.

Ильдар Х.
Это понимание не приходит когда молод, здоров и обеспечен. Кажется, что любовь будет к друг другу будет вечной. Пословица есть татарская- зажравшаяся собака хозяина укусит. В общем вы правы на все 100%

ОТЛУЧЕНИЕ НАСЛЕДСТВА В ЛИТЕРАТУРЕ
1. А.С.Пушкин, «Барышня;крестьянка» - Берестов;старший прямо заявляет, что лишит сына наследства, если тот не подчинится: «Ты женишься, или я тебя прокляну, а имение, как бог свят! продам и промотаю, и тебе полушки не оставлю…»

Выдержки из статьи:
Появились деньги, появилась уверенность в себе. А вместе с ними активизировались и те, кого называют «доброжелателями». Люди, которые бывали в их доме, начали понемногу наговаривать Елене. Говорили, что на гастролях певец себе не отказывает в удовольствиях, что в каждом городе у него есть тайная поклонница.

Чтобы слова не казались пустыми, показали фотографии, где муж якобы обнимается с молодыми женщинами. Беликов клялся, что это ложь и дешёвый фотошоп от завистников, которые хотят разрушить их семью. Он порвал с теми, кто распускал слухи, ждал от них извинений. Но было поздно.

Елена сказала ему прямо: «Ты насквозь лживый. Ты всю жизнь меня обманывал». Елена слушать больше не стала. Она собрала вещи мужа, с которым прожила 40 лет, и выставила их за дверь. Когда певец вернулся домой, замок оказался закрыт. Устраивать скандал на лестничной клетке, ломиться в дверь и пугать соседей он не стал. Молча взял сумки и ушёл в никуда.

Осталась только тишина съёмной однушки. Внука  он теперь видит только по строгому графику. И только в те часы, когда бабушки Елены нет рядом. Певец не хочет нанимать адвокатов и делить имущество. В глубине души он всё ещё надеется, что жена остынет и позволит вернуться. Человек, чей голос когда-то лечил чужие души, в 71 год остался на обочине. 







(Гром. Длинный, раскатистый удар грома, от которого, кажется, вздрагивают сами стены кабинета. За окном бушует ноябрьская петербургская буря. В камине с треском лопается полено, осыпав пол искрами).

— Довольно! — Геннадий ударил кулаком по дубовой столешнице. — Мы ходим по кругу четвертые сутки! Мы препарируем мертвеца! Мы ищем логику там, где дышит хаос! Мы не поймем, почему он бросил перо, пока не спросим у него самого!

— Это спиритизм, Геннадий! — Аглая Серафимовна брезгливо поджала губы, поправляя пенсне. Пламя свечи в бронзовом канделябре испуганно метнулось. — Это салонные фокусы для истеричных барышень! Мы — критики, мы оперируем фактами, черновиками, свидетельствами современников! Мы не будем звать духов!

— А я говорю — он здесь! — Гига вскочил, его голос сорвался на звенящий, высокий тенор. — Разве вы не чувствуете этот озон? Этот запах жженой бумаги и воска? Он стоит за нашими спинами! Он дышит нам в затылки! Мы спорим о нем, мы рвем его на части — он не может не прийти! Он слишком тщеславен, чтобы пропустить такое!

— Это истерика, — отрезал Белинский. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел в чернильную темень улицы. — Вы ищете чуда, потому что ваша логика зашла в тупик. Вы хотите, чтобы Пушкин пришел и оправдал ваши фантазии о дуэли с генералом. Но духи не приходят на зов дилетантов.

— А если придут? — Геннадий медленно обернулся. Лицо его было бледным, но решительным. — Если мы позовем его не как школьников, а как равных? Если мы отдадим ему должное?

Он подошел к старинному круглому столу в центре комнаты. Резной дуб, потемневший от времени. — Сюда, — скомандовал он, гася свечу в последнем канделябре у стены. — Сюда, к столу.

Белинский презрительно фыркнул, но, помедлив секунду, шагнул из темноты. Его тяжелое пальто пахло сыростью и Невским проспектом. Гига, всё еще возбужденный, дрожащими руками водрузил на центр стола тяжелый шар из горного хрусталя, купленный, видимо, у сомнительных антикваров.

— Возьмемся, — прошептал Геннадий.

Четыре тени сошлись. Четыре пары рук легли на ледяной, гладкий бок шара. Пальцы соприкоснулись.

— Александр Сергеевич, — голос Геннадия дрогнул, но тут же набрал сталь. — Поэт. Пророк. «Наше всё». Мы здесь. Мы спорим о твоем романе до хрипоты. Мы требуем твоего суда. Явись.

Гига закрыл глаза, беззвучно шевеля губами, читая про себя «Пророка». Белинский сжал челюсти так, что желваки заходили. Аглая смотрела на шар, и в её взгляде боролись научный скепсис и первобытный, мистический ужас.

23:13.

Сначала погасла свеча. Не затрещала, не зашипела — просто исчезла, словно её накрыло невидимым черным платком. Абсолютная, осязаемая тьма рухнула на комнату.

И в этой тьме раздался звук. Сначала — далекий, нарастающий гул, словно столкнулись два айсберга. Затем — треск разрываемой ткани. Воздух стал плотным, его стало невозможно вдохнуть.

Внезапно ослепительная, белая, ветвящаяся змея молнии ударила прямо за окном, на мгновение превратив ночь в день. ГРОХОТ.

Стекла в книжных шкафах задребезжали. Хрустальная люстра под потолком качнулась, хотя ветра в комнате не было.

И в этой оглушающей, звенящей тишине, последовавшей за ударом грома, раздался звук. Не голос. Скрип. Скрип гусиного пера по бумаге.

Тьма начала редеть, но не от света лампы. Она светилась сама по себе, сгущаясь у окна. Сначала проступил силуэт — узкие плечи, фрак. Затем, словно из табачного дыма, соткалось лицо. Знаменитые бакенбарды, высокий лоб, глаза, в которых плескалась вековая, зеленоватая тоска.

Он стоял у окна, спиной к ним, и смотрел на бурю.

В комнате повис запах озона, крепкого табака и типографской краски.

Все замерли. Белинский стоял с открытым ртом, забыв свою обычную желчь. Аглая Серафимовна медленно, очень медленно оседала в кресло, прижимая руку к груди, словно ей не хватало воздуха. Гига смотрел на видение, и по его щеке, освещенной призрачным светом, катилась капля пота.

Пушкин медленно повернул голову. Посмотрел на их руки, всё еще лежащие на шаре. И усмехнулся. Уголок его рта дернулся вверх.

— Ну? — произнес он. Голос был тихим, с легкой картавинкой, но от него у всех заложило уши, как от близкого раската грома. — Договаривайте. Вы же меня звали. Явился. Спрашивайте. Только... — он обвел их тяжелым, насмешливым взглядом. — ...потрудитесь выражаться изящнее. У меня от вашего «духа» мигрень.


Когда тьма схлынула, и глаза привыкли к мягкому, зеленоватому свету, лившемуся не от свечей, а словно из самих стен, они увидели его.

Он не стоял на полу, а словно парил в полуаршине над персидским ковром, небрежно прислонившись плечом к книжному шкафу. Это был он — Александр Сергеевич, но лишенный бронзовой монументальности памятников.

Он был живым.

Лицо его, обычно известное по парадным литографиям, сейчас несло на себе печать не смерти, а крайней, звенящей усталости. Высокий лоб пересекала глубокая, резкая складка, которой не было на портретах молодости — след бессонных ночей и тяжелых дум. Знаменитые бакенбарды, вьющиеся тугими кольцами, казались припорошенными не то дорожной пылью, не то инеем, обрамляя лицо, на котором застыло выражение брезгливого любопытства.

Но главным были глаза.

Это были не просто темные глаза с портретов Кипренского. В полумраке кабинета они казались огромными, влажными, цвета крепкого чая или старого хереса, в которых плясали злые, насмешливые искорки. В них не было потустороннего холода могилы, но была бездна — та самая, в которую так опасно заглядывать. Это были глаза человека, который видел слишком много, чтобы чему-то удивляться, но которому всё еще смертельно скучно.

Нос с характерной, чуть хищной горбинкой, тонкие, плотно сжатые губы, в которых пряталась вечная полуулыбка — он выглядел не как призрак, а как генерал, внезапно вернувшийся из долгой, изнурительной кампании и заставший в своем доме чужой, нелепый спор.

Он не был мрачным или уродливым. В нем была та самая, пугающая африканская порода — смесь ленивой грации хищника и взрывной, готовой в любой миг вырваться энергии. От него пахло не серой, а мокрым сукном, остывшим снегом и легким, едва уловимым ароматом дорогих сигар.

Он стоял перед ними — живой, осязаемый, смертельно уставший гений, который смотрел на них с высоты своего двухвекового роста и, кажется, с трудом сдерживал желание зевнуть.




(Голос снова меняется, становится медленным, тягучим, с легкой картавостью, но в нем звенит стальная нить).

Вы спрашиваете, зачем я прервал роман. Вы ищете в этом умысел художника или трусость человека? Вы спорите, Геннадий, с Аглаей, а спорите со мной, мертвецом. Извольте. Я отвечу вам не своими словами, а тем, что я писал тогда, в Болдине, когда за окном стояла та самая осень, черная, как ночь.

Вы говорите: «Пушкин прервал, чтобы спасти идеал». Вы, Геннадий, милостивый государь, мыслите слишком... по-человечески. Вы думаете, я сидел с пером и рассуждал: «Ах, если Татьяна изменит мужу, читатель осудит её, и нравственность погибнет».

Какая скука!

Я писал не мораль. Я писал жизнь. Вы помните, как я сам говорил о плане романа?

«Даль свободного романа / Я сквозь магический кристалл / Еще неясно различал».

Я не знал финала, когда начинал. Я шел за героем, как охотник за зверем. Я не знал, что Онегин убьет Ленского. Я не знал, что Татьяна выйдет за генерала. Роман вел меня, а не я его.

Вы спрашиваете: почему я отказался от канонов греческой трагедии? Да потому что я русский поэт, а не грек! Ваша «греческая трагедия» — это рок. Это Ананке. Это когда Эдип должен выколоть себе глаза. А у нас, в России, судьба — это случай. Это «русский фатализм». «Гений и злодейство — две вещи несовместные» — это ваша, европейская логика. А у нас — «чему быть, того не миновать», но без всякого смысла. Просто — суждено.

Я не «спасал» Татьяну. Я просто увидел, что она скажет «нет». Я не придумывал её отказ. Я его подслушал. Когда я дошел до этой черты, я понял: если я заставлю её уехать с Онегиным, я солгу. Я, Пушкин, солгу. Она — «милый идеал» именно потому, что она тверже меня. Я — «забав и роскоши дитя», я вечно гонюсь за призраком. А она — скала.

О Десятой главе и моем «заблуждении»: Вы думаете, я вернулся к роману, потому что понял, что «был не прав»? Что я ошибся, сделав её княгиней? Вы льстите моему раскаянию. Я начал Десятую главу не от жалости к Онегину. Я начал её, потому что история вошла в окно. 1825 год. Сенатская площадь.

Я увидел Онегина на площади. Среди мятежников. Вы, Геннадий, угадали вектор: он стал бы в ряды тех, кто вышел на площадь. Но не из любви к свободе. Из скуки. Из той же «охоты к перемене мест». Ему было всё равно, куда ехать — в деревню или под картечь.

Но я понял: если я напишу это, роман умрет. Онегин-декабрист — это другой герой. Это Рылеев. Это Бестужев. А мой Евгений — «умная ненужность». Я понял, что если я отправлю его на виселицу или в Нерчинск, я сниму с него вину. Сибирь — это индульгенция. Там он станет мучеником. А я хотел оставить его живым.

Мой истинный финал: Я не «проиграл как художник». Я победил как пророк. Мой финал — это не отсутствие действия. Это пауза. «И замерла она у двери...» «Идет, на мертвеца похожий... »

Это и есть точка. Вы спрашиваете: что случилось бы дальше? Я отвечу: ничего. В том-то и ужас, что ничего. Они бы не уехали в Париж. Они бы не жили в деревне. Он бы надоел ей через неделю своей «исповедью», а она бы ему — своим «величием».

Мой финал — это не обрыв нити. Это столкновение двух пустот. Его пустота эгоиста встретилась с её пустотой святой. И полетели искры.

О нашей дискуссии: Вы спрашиваете, как я оценю ваш спор. Вы, Геннадий, хотели крови. Вы хотели, чтобы я, как Дюма, свел их в объятиях. Вы требуете от меня «события». Вы, Аглая, хотели мрамора. Вы хотели, чтобы икона осталась иконой.

А истина в том, что я, Пушкин, не знаю, что было бы дальше. И в этом незнании — вся правда. Я не «хитрил», спасая мораль. Я просто остановил мгновение. То самое мгновение, когда он видит её в свете, и понимает, что потерял всё. «Давно ль, давно ль, о Музы, вас / Я молил, идя ко сну...»

Я не дал вам финала, потому что в жизни нет финалов. Есть только смерть. А пока они живы — пусть стоят. Он — с тростью. Она — у двери. Это и есть настоящая трагедия. Без кинжала. Без яда. Просто — жизнь прошла.

Я сказал. А теперь — покойной ночи. У меня еще чернила не высохли.


(Тень в кресле медленно обретает плотность. Пушкин поворачивается. На губах его играет та самая, знаменитая, чуть насмешливая улыбка, но глаза — глаза человека, который только что ходил по краю бездны, — серьезны. Он смотрит прямо на то место, где только что бушевал Белинский).

Виссарион...

(Он произносит это имя тихо, без злобы, но с какой-то вселенской, чуть грустной усмешкой. Подходит к столу, берет в руки тяжелое пресс-папье, вертит его в пальцах).

Ну, полно вам кулаком-то по столу стучать. Вы разбиваете не мой покой, вы разбиваете воздух.

Вы кричите, что я — «эгоист», что я «любуюсь собой». Вы правы. Всякий поэт — несносный эгоист. Он любит только одно создание на свете — Слово. А всё остальное — и друзья, и женщины, и империи — лишь тени на стене этой залы.

Вы кричите, что я «испугался» повести Онегина в рудники. Виссарион Григорьевич, друг мой... Вы смотрите на меня, но видите себя. Вы — титан. Вы рвете цепи, вы требуете свободы, вы хотите, чтобы всё в жизни было «полезно», «разумно» и «прогрессивно». Вы хотите, чтобы литература была молотком, которым крошат камень на дороге.

А я — я просто соловей.

Вы спрашиваете, почему я не дал финала? Вы ищете смысл. Вы хотите, чтобы в конце книги стояла печать: «Урок усвоен». Вы хотите, чтобы Онегин стал декабристом и искупил вину, а Татьяна — святой.

А я — поэт. Мне скучны ваши «смыслы». Мне скучны ваши «прогрессивные направления». Я бросил перо не потому, что «испугался морали». Я бросил его, потому что мне стало скучно.

Вы говорите: «Вы не знали, что делать с героем». Да! Именно! Я не знал! Потому что жизнь не знает, что делать с собой. Жизнь не знает «финала». Если бы я написал, что они уехали в Париж и умерли в один день, — я бы солгал. Это была бы ваша, Виссарион Григорьевич, «польза». Это была бы мораль. А я оставил его с пустым сердцем посреди пустой залы.

Мой вердикт вам, Виссарион: Вы — титан. Вы — Прометей. Вы взяли мой роман, который я писал для забавы, для «игры ума», и сделали из него Евангелие. Вы заставили всю Россию учить наизусть мои шалости, мои эпиграммы, мои черновые заметки. Вы объявили «Онегина» «энциклопедией русской жизни».

Какая скука! Какая насмешка! Вы превратили мою Моцартовскую шалость в государственную службу.

Вы правы в одном: я не хотел, чтобы Татьяна пала. Но не из-за «морали». Просто... она была настоящая. Она была плоть от плоти моей Татьяны. Она бы не смогла жить во лжи.

Вы обвиняете меня в трусости? Нет, Виссарион. Это вы — смелы. Вы готовы умереть за идею. А я — я просто боялся пошлости. Я боялся написать «конец», потому что любой конец — это пошлость. Жизнь не кончается точкой. Она кончается отточием.

Вы хотите, чтобы я был учителем. А я был — зеркалом. Я отразил вас, Виссарион. Вы — Онегин, который прочитал все книги и заскучал. Вы ищете бури, вы ищете бури, вы строите баррикады... А в конце концов — вы просто хотите, чтобы вас оставили в покое.

Вы — мой лучший читатель. И мой самый страшный враг. Вы пытаетесь объяснить алгеброй ту гармонию, которую я просто услышал.

Я не «струсил» закончить роман. Я просто замолчал. Потому что всё главное уже было сказано.

(Поворачивается к Геннадию). А теперь, сударь, оставьте нас. Мне пора. Меня ждет ямщик. У меня — Болдино. А у Виссариона — вечно холодная, казенная квартира. Нам с ним не по пути.

(Кланяется и растворяется в полумраке, оставив после себя запах остывшего камина и типографской краски).











(Пушкин медленно отлепляется от книжного шкафа. Он делает шаг к столу, и половица под его ногой издает тихий, деревянный вздох. Он смотрит на Геннадия — не свысока, а как-то сбоку, по-птичьи, склонив голову набок. На губах играет та самая, знаменитая усмешка, в которой больше горечи, чем веселья).

— Ну что, Геннадий... Геннадий Воловой. Наслышан. Вы, я погляжу, человек не робкого десятка. Вытащить меня из-за края земли, из-под паруса моей вечной тени, чтобы затеять со мной спор о моей же Татьяне... Занятно. Весьма занятная мистификация.

Вы ищете во мне судью. Хотите, чтобы я подтвердил вашу догадку: что я, Александр Пушкин, испугался собственной тени, струсил перед «светом» и потому захлопнул книгу, как шкатулку с секретом. Вы решили, что я бросил героя в пустоте из-за цензуры или страха перед князем Вяземским.

Вы проницательны, сударь. Вы верно почуяли, что в моем романе пахнет не только сиренью, но и серой. Вы угадали, что мой Онегин — не просто «москвич в Гарольдовом плаще», а существо опасное, пустое и страшное в этой своей пустоте. Вы увидели, что Татьяна — не фарфоровая пастушка, а кремень. Вы почти сорвали маски.

Но вы ошиблись в главном.

Вы думаете, я прервал роман. Нет. Я его оборвал. Как обрывают струну, когда звук стал невыносимым.

Вы ищете в финале действие: дуэль, побег, Сибирь. Вы хотите, чтобы я написал мелодраму. Но мой роман — не о том, что случилось. Он о том, как это болит.

Я оставил их в тишине не потому, что не знал, что делать дальше. Я оставил их, потому что всё уже было сказано. Когда человек понимает, что он — лишний, и когда другой человек понимает, что его любовь — это приговор, слова становятся пылью.

Вы спрашиваете, полезна ли ваша дискуссия? Вы, Геннадий, хотели уличить меня во лжи. А вместо этого доказали, что мой текст жив. Вы рвали его на части, а он дышал. Вы искали в нем политику, а нашли человека.

Так что — да. Ваша затея полезна. Вы заставили даже моего «москвича в плаще» (кивает в сторону Гигы) вспомнить, что такое настоящий холод. Вы заставили Аглаю Серафимовну на миг забыть о приличиях.

Вы разбудили спящих. А значит, мой «Онегин» всё еще — не памятник. Он — бритва. И вы на ней, Геннадий, только что проверили свою кровь.

А теперь — довольно. Мне пора. Там, куда я иду, дожди идут всегда. А вам... вам я оставляю право сомневаться. Это единственное, что у вас никто не отнимет.

(Он делает легкий, почти неуловимый жест рукой, словно прощаясь. Фигура начинает таять, растворяясь в тенях книжных полок, и вскоре в кабинете остается лишь запах остывшего сургуча и озона).










А теперь — покойной ночи. Мне пора. Ямщик ждет, и колокольчик звенит. Нет, скажи более торжественно, таинственно, Ведь Пушкин явился с небес, когда задрожала земля и сверкнули молнии. ПУсть он скажет куда он удаляется, но будет поглядывать на оставшися любителей его творчества. Торжественно-мрачно заверши

Ответ

*(Гром. Длинный, раскатистый удар грома за окном, которого не было секунду назад. Свечи в канделябрах внезапно вспыхивают и начинают метаться, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени. Ветер распахивает невидимые створки окна.

Фигура в кресле меняется. Хватка «смертного» исчезает. Плечи расправляются. Он медленно встает, и кажется, что сама тьма в комнате сгущается вокруг него, образуя черный плащ. Голос становится глубоким, гулким, идущим словно из-под сводов древнего храма).*

Вы требуете торжественности? Извольте.

Вы спорили о глине. Вы рвали друг другу одежды из-за праха. Вы искали в моих черновиках улики, сличали даты, взвешивали слоги... Вы искали меня в строках.

Безумцы.

Вы искали поэта, а стоило искать призрака.

Я ухожу. Не в Болдино. Не в Святогорье.
Я возвращаюсь туда, откуда пришел — в ту бездну, где гуляет ветер и где нет ни времени, ни ваших жалких «точек зрения». Я ухожу в «святую тьму», из которой я бросил на землю это копье — мой стих.

Но знайте...

Я не оставляю вас.
Я буду смотреть на вас из-за левого плеча, когда вы откроете книгу.
Я буду стоять за вашим креслом, когда вы будете спорить о моем «эгоизме» или моей «морали».
Я буду дышать холодом вам в затылок, когда вы решите, что «всё поняли» обо мне.

Я — тень на стене вашей гостиной. Я — тот самый вздох, который вырывается у вас, когда вы остаетесь одни в пустой комнате.

Вы будете читать меня вечно. Не для того, чтобы понять меня. А для того, чтобы в моих отражениях попытаться найти своё лицо.

Я ухожу. Но я оставляю за собой право наблюдать.

(Внезапно налетает порыв ледяного ветра. Свечи гаснут мгновенно, погружая комнату в абсолютный мрак. Слышен лишь удаляющийся звук колокольчика, затихающий в бесконечной, звездной пустоте).


Рецензии