Свобода без борьбы - кризис искусства

Свобода без борьбы: как закон обратной силы объясняет кризис современного искусства

Ницше писал: «Что не убивает меня, делает меня сильнее». Но есть и вторая, куда более тревожная половина Закона обратной силы (https://vk.com/wall634496837_8498): «Всё, что достаётся без борьбы, делает меня слабее».
Есть одна область, где этот закон проявляется нагляднее всего, — искусство. И здесь мы сталкиваемся с парадоксом: почему после крушения советской системы, державшей творцов в ежовых рукавицах, наступило царство формальной свободы, а качество литературы, музыки, кино, театра не просто не выросло, а заметно деградировало? Ветераны сравнивают советский кинематограф — с его пронзительным Папановым в «Холодном лете 53-го», с гениальными фильмами Тарковского, с суровой правдой военных лент — и нынешнюю вереницу проходных комедий и ремейков. Старшее поколение вспоминает толстые литературные журналы — и сегодняшнее засилье «сетевой прозы». Музыканты вздыхают по авторской песне, по року подпольных квартирников — а реально видят лишь безликую попсу.
Тривиальное объяснение: «раньше было лучше, потому что мы стареем». Но слишком много людей, разных поколений, сходятся в этом ощущении: с потерей давления исчез и подлинный творческий импульс.

Давление как катализатор
Советская цензура была не только запретами, но и, как ни парадоксально, катализатором изобретательности творцов. Писатель или режиссёр, живущий в условиях жёстких ограничений, вынужден был искать обходные пути: говорить правду через метафоры, эзопов язык, исторические аналогии. Это давление было достаточно сильным, чтобы закалить, но не настолько фатальным, чтобы уничтожить. Оно отсеивало слабых, оставляя тех, кто мог и хотел говорить правду любой ценой.
Свобода без борьбы: деградация как неизбежность
Сравните: музыкант подпольных квартирников, рискующий свободой, пишет песню, которая обжигает. Современный поп-артист, которому достаточно купить бит и нанять пиарщика, ничем не рискует. Его песня может быть даже технически сложнее, но в ней нет того напряжения, которое возникает только в точке предельного риска. То же в литературе. Писатель, знающий, что его рукопись это вызов системе, вкладывает в каждую строчку всё. Писатель, которому платят за объём, — расслабляется.
В кинематографе ситуация ещё драматичнее. Сегодняшняя индустрия требует только окупаемости. А самый надёжный путь к окупаемости — не поиск новой формы, а повторение проверенных формул: супергерои, сиквелы, ремейки. Давление рынка оказалось удушающим, только душит оно не открыто, а вкрадчиво.

Потерян средний палец
Но есть у этой истории ещё один слой, который публика чувствует особенно остро. Дело не только в потере высокого, но и в деградации того самого, что придавало искусству остроту. В советские времена русский театр шёл своей сложной и тяжелой дорогой. Освободившись от пресса блюстителей социалистического реализма, репертуарный театр потерял не очевидное, даже в чем-то тайное — возможность демонстрировать прикрытый кисеёй театральных приемов средний палец.
Публику привлекал именно этот таинственный палец, которого вроде и не было, но зрители его видели и думали, что таким образом им указывают на цель. Да, конечно, театры показывали разрешённое запретное, но для возбуждения общественного интереса этого хватало. Задрапированный средний палец представлялся революционным и духоподъёмным.
Потом и палец и кисея попали.
В новые времена треск от перелома устоявшегося эстетического шаблона всколыхнул внимание публики.
Но мгновенный интерес пропадает быстро. Реагируя на пустеющие залы, режиссёры начали искать «театральное того, не знают чего». Результаты более чем скромны — сползание в непотребство ныне представляется прогрессом. На сцене можно показывать всё: зад, перед, сисю и писю. Даже демонстрация Христа в обрамлении промежности прошла без ажиотажа. Предел насыщения достигнут: вывернуться изнутри наружу через гениталии не дают законы биологии.
Доморощенные продвигатели культуры тут не на первых ролях — это явление общемировое. Но в России так было не всегда. Русский театр ушёл со своего выстраданного пути. А вместе с этим потерял то единственное, что придавало искусству подлинный нерв: возможность сказать «нет», не будучи услышанным буквально.
Что потеряно
Потеряно главное: искусство ушло от поиска истины. В условиях абсолютной свободы художнику ничто не сопротивляется, он сталкивается с пустотой — с отсутствием давления. Неожиданно выясняется, что  сопротивление — не враг творчества, а его необходимый спутник. Мрамор сопротивляется резцу — рождается скульптура. Власть сопротивляется правде — рождается великая литература. Без сопротивления искусство становится либо ремесленной поделкой, либо откровенным самолюбованием, либо слепым копированием.

Что в итоге?
Мир возвращается в эпоху наскальных рисунков и балагана. Публика, приходящая в театр на Собчак или Бузову, движима теми же позывами, которые приводили ярмарочную толпу в шатёр, где ей показывали усатую женщину. Актеры в репертуарном театре отбывают повинность. Предел их мечтаний — сериал. Репертуарный театр держится на подпорках Минкультуры, антреприза превратилась в откровенный «чес» для тех, кто примелькался в ящике. И у других муз дела не лучше: хореография напоминает камлание шаманов, познавших акробатику; песня превратилась в клип; поэт, который в России больше чем поэт, ныне востребован лишь для рифмования частушек на политические темы.

Да, это деградация. Так это состояние называется. И причина её — не в злом умысле и не в недостатке талантов. Причина в исчезновении того самого давления, того самого запрета, того самого «среднего пальца», который можно было показать лишь краешком, но именно это делало искусственно созданное  искусством. А когда палец показали открыто и во всех деталях — пропала магия. И зрителю стало неинтересно. И все увидели, что художнику нечего сказать.

Всё, что достаётся без борьбы, делает нас слабее. Искусство — лишь одна из сфер, где Закон обратной силы действует предельно жестко. Человечество получило свободу. Но в этой свободе возникает возможность потерять нечто ценное  — потребность в истине, которая добывается только через борьбу.