Однажды я сломал руку... черновик

- Ломать - не строить, -  сказал добрый доктор, накладывая белые смоченные гипсовым раствором полоски мне на руку, где красовался крестик, место перелома. – Я за свои сорок … три руки ломал и четыре ноги.
 
Почему врачи так много шутят? На моем веку все юморили, только один был мало того серьезен, мрачен  – я тогда отравился сильно. Тот пощупал живот, и серьезно так: «Болит?». Я кивнул.  «Рентген» - как отрезал. После снимка – «В аптеке купишь». На мое «Непонятно написано» - «Там поймут». У него были зеленые очки и шарф на шее, завязанный по-детски.
 
- Иначе они бы не смогли работать, - сказал папа.

То есть, чтобы лечить, надо больше издеваться? Чем серьезнее работа, тем больше нужно ее приправлять шутками? Мне никогда не понять этих взрослых.

Почему тогда папа так мало шутит? Страшно подумать, я не помню, чтобы отец улыбался. По моей памяти, он всегда суров и мрачен.

У нас шутит мама, но у нее работа совсем не серьезная. Что-то там в офисе, с бумажками... когда я ей звоню, она всегда в приподнятом настроении и у нее за спиной всегда кто-то смеется. Что это за работа такая?

Мне даже кажется, что главная ее работа не там, где-то "с бумажками", а здесь, когда она спрашивает: «Спрашивали?». «Отвечал?» «В музей ходили? И как там было?»

- Там была такая банка…

Когда мы с классом ходили в музей, то видели там ребенка в формалине.

- Не за столом, - сморщилась мама.

Потом он мне снился. С протянутой рукой «Почему вы меня не вылечили?» Поделился я этим с Вовчиком, он мне сказал, что это не настоящий, он из воска. Поэтому нечего бояться.

А еще читал книжку про нашествие инопланетян, и у них руки гнулись во все стороны, и им не было больно. Но и на это Вовчик сказал, что где-то в Гваделупе есть племя, которые уже давно свои кости гнут так как им удобно. У них есть человек- кузнечик…

Конечно, конечно. А как проверишь? Приходится соглашаться, что кому-то везет больше чем нам. А то как наступает зима, все – падают, калечатся, переломы, уступите место, такой большой а не воспитанный.

Но когда у тебя все в порядке, разве будешь думать о том, что с тобой может случится нечто подобное – у тебя кости крепкие или как у того племени гнуться, но не ломаются.

Жанка ломала ногу, когда ходила в садик. Помню, как снял гирьку, и чего она тогда закричала – я же как лучше хотел. Папа ломал палец – на него соседский пес прыгнул и он от неожиданности палец выставил. У мамы после аквапарка, большой горки, 3-го уровня  шею не могла повернуть – она ходила с бандажом больше месяца.

Поэтому по всему городу висят «Осторожно, сосульки!», а то, что можно дерябнуться не висит. Правда от соли и реагентов мои сапоги так разъедает, что их уже ничем, как папа говорит «Только на переплавку». Но я носил, так как если папа говорит, то это не значит, что все так и будет.

И тут первый день каникул. Бодрые, с подарками, где от мандаринов и конфет только шкурки. Мои на работе. Одному торчать дома не хочется. Когда праздник – нахождение дома все равно как заключение в тюрьму, когда все на свободе.

Зашли мы по пути к Васянкину. Я бы к Вовчику зашел, но к нему я только один захожу – он был бы против большой компании.  А нас почти треть класса. Конечно из школы вышла половина (самая умная осталась убирать последствия игр у елки), часть отсеялась, когда узнала что мы идем без цели – а большинство детей боится идти куда-то без цели. Это как в темном лесу, где малышам делать нечего.

Васянкин жил в старой девятиэтажке, окруженной гаражным кольцом. Не факт, что в гаражах были машины – это мы знали. Для кого-то это было место для игр в карты, кто-то хранил барахло из дома, но большинство собирались, чтобы праздновать и в календарные праздники, и когда очень хочется. Чаще мужские компании. Они не танцевали, не дарили друг другу подарки с мандаринами, а что-то пили, ели и громко разговаривали, перекрикивая друг друга, как будто дома у них нельзя ни говорить, ни пить, ни есть.

Он как будто ждал нас. Был одет, намотал шарф в несколько оборотов, с искрящимися глазами, взбудораженный чем-то. Обычно взбудораженный, когда приходят откуда-то домой, а не наоборот. Но у этого Васянкина вечно все было наоборот – у него и дом напоминал двор. Кто поставит в своей комнате палатку и будет спать в ней? А кто решил, что не хочет учиться в сентябре и не ходил. Конечно, родители не знали об этом. И главное, что все с рук ему сходит. Вот и сейчас он хочет, чтобы мы…

- Пошли по крышам попрыгаем.

Почему по крышам? Не на батуте, не в сугроб.

Поэтому я сразу сказал нет. Да ну их. Они может быть привыкли, а я как-то больше по земле.

- Пошли, с нами Альбинос будет.

Альбинка, Альбинос училась в параллели и была первой красавицей и, не смотря на это,  была очень общительной, не задирала нос.

Я и согласился.

Альбинку я не сразу увидел. Потом смотрю кто-то машет из «Пончиковой». В желтой шапке и широким шарфом. Мы все взяли по три пончика. С нами был Томилин – грустный интеллектуал читающий взрослые книги, Лосев – фамилия сама за себя, Рубалин – дрыщ, Семафоров – человек без мнения. Хотя все кто шел с Васянкиным если и имел мнение, то оно как-то терялось в гуще неправильных суждений.

- Почему здесь?

- Потому что отсюда пустился в путь в кругосветку один мой знакомый Федя. Сейчас он где-то неблизко. Боишься?

- С чего ты взял.

- Дрожишь.

- Есть хочу, а они их готовят.

- Вот и я думаю, чего тебе бояться - ты же уже прыгала на той неделе.

Так она не первый раз. Не побоялась. Значит и я смогу.

- Набросились. Федор провел здесь не более часа. 

- Чем больше съешь, тем легче.

А я смотрю на нее и ем. Она съела пять, я должен был шесть… Шестой застрял в горле, позволяя мне дышать тяжело.

- Ты в порядке? – спросила она.

- Да. Все хорошо. 

Хотя думал, точно покраснею и расплачусь. Перед пацанами еще можно как-то выкрутиться, объяснить, а перед девчонкой – не-ет.

Мы вышли к месту.

- Наши гаражи – это лучший трамплин в настоящую жизнь, - продекламировал Васянкин. Если он что и делал наоборот, то все равно должно было быть в лучшем виде.

Запрыгали. Один, другой, моя очередь…

И я смотрю перед этой шириной. И понимаю, что не смогу. То есть мне не нужно прыгать. Генныч говорил, что пока не умеешь, не делай. И я был готов подкрепленный этими убеждениями спуститься.

- Главное найти точку опоры, - проорал Васянкин, думая, что меня это подтолкнет к прыжку.   

- Я тебя жду на той стороне, - прошептала Альбинка. Как же она летела.

Приземлилась легко. У нее были длинны ноги, это ей помогало, но это не было главным – девочка смогла наравне со всеми..

- Точка опоры! – прокричал Томилин. Он был нервным и, прыгая поднял огромный клуб снежной пыли.

Я ее нашел, но мало найти, надо знать, что эта точка тебя не подведет. Но моя подвела – она рассыпалась, а я нырнул ногой в проем. Та огромный сугроб, железяки, как я только жив остался, почувствовал, как что-то в коленке сместилось.

Альбинос все  это видела.

Я лежал внизу, заваленный тонким слоем. Было холодно. Первое что я услышал смех.

- Попался.

- Кнут.

Почему кнут? 

То что я упал - не причина бросать все. Но то, что я не могу идти и что мне нужна помощь, либо буду я ползти до дома долго.   

- Я его доведу, - вызвалась Альбинка.

Те возмутились, давайте такси ему вызовем. Но тут идти то, да и все деньги в пончиковой оставили. Как же я ненавижу пончики!

Она меня несет, а я даже ничего сказать не могу. Только чувствую, как она тяжело дышит.

- Ты знаешь, что есть племя, у которых кости гнутся, но не ломаются.

- Твоя кость сместилась.

Она не хотела шутить. Как тот доктор, который был очень серьезен. А мне, напротив,  хотелось, не смотря на то, что было больно.

- А еще я думаю участвовать в марафоне.

Мне хотелось, чтобы она думала, что я в порядке, что у меня что-то такое незначительное – пусть немного нога не ходит, но во всем я даже лучше, чем был. Она довела меня. Жанка всполошилась. Мама тоже. Меня положили. Альбинка как-то исчезла.

К лету у меня все зажило. Долго, конечно. А потом я ее встретил в пончиковой. Я тогда забыл (на этот раз не потерял) ключи, и зашел в пончиковую съесть парочку. И тут Альбинос. Откуда. Я автоматически по сторонам. Они собираются.

- Нет, никого.

- А я думал, что вы снова.

- Да я больше после того раза и не прыгала. Попрыгала и хватит. А они по крышам сейчас. Идиоты!

Трудно представить, что было бы со мной, если бы в тот день пошли прыгать по крышам. Бог миловал. 

- С ними интересно только тогда когда они еще не слишком высоко от земли. Я думала про архитектурный, но потом как подумаю, что нужно будет на свои небоскребы залезать…

Но до туда еще далеко и быть может она передумает или будет строить исключительно загородные дома.

- Тот Федор вернулся на второй день, потому что у него шнурки развязались.
Откуда он взялся? Этот неуклюжий. Он толкнул меня, а я стакан с чаем. Я от страха зажмурил глаза – сейчас.

Но чай был холодным.

- Вот намокло. Придется домой идти.

Я сказал «Пока» и тоже пошел. В душе досада, что мы не в парке или во дворе, на крайний случай. Там не так тесно.

Я же говорю, что ненавижу пончики. Или пончиковую. Или Васянкина. Или просто прыгать по крышам.