Полночь на хуторе близ Диканьки

Луна висела над хутором, как серебряный нож. Ветряк скрипел, будто старуха, жалующаяся на судьбу. В хате у деда Остапа пахло мёдом, полынью и чем;то ещё — сладковатым, тревожным, будто дыхание самой ночи.

— Опять она ходит, — хрипел дед, помешивая в котле. — В третью ночь подряд.

— Кто? — спросил Петро, молодой казак с глазами, полными дерзкого любопытства. Он поправил пояс, чувствуя, как по спине пробежал странный озноб.

— Та, что не должна ходить. Марьяна. Утопленница.

За окном хлопнула ставня. Ветер принёс запах тины и роз — густой, дурманящий, будто поцелуй.

— Да брось, дед, — усмехнулся Петро. — Сказки для малых детей.

Дед поднял глаза — в них мелькнуло что;то древнее, тёмное:

— Ты, хлопче, не шути с этим. Она не просто так приходит. Ей что;то нужно.

В ту же ночь Петро решил проверить. Вышел за околицу, к старому пруду. Вода стояла чёрная, гладкая, как зеркало. И вдруг — плеск. Из воды медленно поднялась фигура.

Марьяна.

Она была прекрасна — так прекрасна, что перехватывало дыхание. Волосы, как чёрный шёлк, обвивали плечи, прилипая к влажной коже. Луна очертила силуэт — плавный изгиб плеча, линию шеи, изгиб талии. Петро почувствовал, как кровь ударила в виски, а во рту пересохло.

— Петро… — прошептала она. Голос звучал, будто шелест камыша, будто шёпот ветра в высокой траве. — Ты ведь помнишь меня?

Он помнил. Слишком хорошо помнил. Тот вечер у плетня, когда её пальцы скользнули по его руке — лёгкие, дразнящие, обжигающие. Когда её смех звучал, как серебряный колокольчик, а глаза манили — глубоко, бездонно.

— Помню, — глухо ответил он. — Ты утонула весной. На свадьбе у Грицька.

— А ты не пришёл, — она улыбнулась, и улыбка эта была острой, как лезвие, и сладкой, как мёд. — Но теперь ты здесь. И я тебя не отпущу.

Петро почувствовал, как ноги сами идут к воде. Разум кричал: «Назад!», но тело не слушалось. Воздух между ними сгустился, стал тягучим, как смола.

— Зачем ты пришла? — с трудом выдавил он.

— За тобой, — прошептала она, протягивая руку. Пальцы её были холодными, но прикосновение обожгло. — Ты обещал. В ту ночь, когда целовал меня у плетня. Помнишь?

Он помнил. И от этого стало ещё страшнее — и ещё желаннее.

Вдруг за спиной раздался голос:

— Стой, где стоишь, хлопче!

Дед Остап стоял на тропинке, держа в руках старый топор и пучок полыни.

— Уходи, нечисть! — крикнул он, бросая траву в воду. — Во имя света, во имя предков, во имя…

Марьяна рассмеялась — звонко, жутко, не по;человечески. Вода в пруду забурлила, пошла пузырями.

— Старый дурак, — прошипела она. — Думаешь, травами да словами меня прогонишь? Я теперь часть этого места. Часть земли, части ночи, части страха.

Но дед не дрогнул.

— А я думаю, — спокойно сказал он, — что ты всего лишь обиженная душа, которая не может уйти. И пока не отпустишь обиду — будешь тут бродить.

Марьяна замерла. Лицо её исказилось — то ли гневом, то ли болью. Она медленно повернулась к Петро. Взгляд её стал другим — не угрожающим, а почти человеческим. В нём читалась тоска — глубокая, древняя, женская.

— Обиду? — прошипела она. — Да я вас всех ненавижу! За то, что забыли! За то, что веселились на моей могиле!

— Мы не забыли, — тихо сказал дед. — Мы помним. И прости нас.

Тишина повисла над хутором. Даже ветер затих.

Марьяна посмотрела на Петро — в глазах её мелькнуло что;то тёплое, живое. Она сделала шаг к нему — так близко, что он почувствовал её дыхание на своей коже. Холодное, но манящее.

— Ладно, — сказала она почти шёпотом. — На этот раз отпущу. Но если снова забудете…

Она не договорила. Фигура её растаяла в тумане, оставив после себя лишь запах роз и тины — и странное, щемящее чувство, будто что;то важное ускользнуло навсегда.

Петро стоял, дрожа. Ладонь, к которой она прикоснулась, горела.

— Идём, хлопче, — похлопал его по плечу дед. — Поутру расскажу тебе, как её мать тоже утонула — в том же пруду, сто лет назад. И как все женщины их рода возвращаются, если их не помянуть.

Они пошли к хутору. Луна всё так же висела, как серебряный нож. Ветряк скрипел. Но теперь в этом скрипе слышалась не угроза — а старая, старая песня. Песня земли, воды и страсти, что не умирает даже после смерти.