13-15 глава

Главы 13-15
Люка Мэддисона поместили в отдельную палату, и однажды утром ему на глаза попалась небольшая температурная карта, на которой он увидел, что его фамилия — Смит.
«И давно я Смит?» — спросил он необычайно твердым голосом, помня, что всего несколько дней назад не мог говорить громче шепота.
Добродушная медсестра весело ухмыльнулась.
«Если мы не знаем имени человека, мы называем его Смитом — желательно Биллом», — сказала она. — Но ты ведь будешь хорошей девочкой и расскажешь нам свою?
Он покачал головой.
— Нет, я так не думаю. Смит — очень хорошее имя, его носят очень приятные люди. Если бы меня звали Смит, я бы стал лучше, — добавил он с иронией.
С тех пор как его перевели в отдельную палату, здоровенный полицейский, который то и дело появлялся в его снах и казался их частью, исчез. В тот день, когда его сочли умирающим, вызвали полицейского судью, чтобы тот взял у него показания, но он не сказал ничего существенного или ценного. Более того, он слышал, как один детектив сказал другому, что от него не будет никакой пользы в качестве свидетеля на дознании. Так что он мог позволить себе лежать и смотреть, как проходят часы, как бледный солнечный свет скользит по зеленой стене, как наступает ночь и зажигаются огни.
С того места, где он лежал, доносился отдаленный звон трамваев. Он узнал звонок одного из них и следил за его движением. Он не думал о Маргарет дольше нескольких секунд. Он решительно выбросил ее из головы. Однажды ему пришла в голову мысль послать за Стайлзом, но появление управляющего выдало бы его личность, а он хотел сохранить репутацию банка — или это была репутация Маргарет? Снова и снова он твердил себе, что не поднимет руку, чтобы спасти Маргарет, но знал, что лжет. Ради Маргарет он был готов оставаться Биллом Смитом.
Ему приносили газеты, но он отказывался их читать. Это была еще одна причина, по которой Билл Смит был так удобен. Если бы банк Мэддисона приостановил выплаты, это стало бы еще одним веским основанием для того, чтобы он больше никогда не был Люком Мэддисоном.
Он был на удивление равнодушен к состоянию банка, на удивление равнодушен почти ко всему и ко всем. Было время, когда он верил и надеялся, что умирает и что в окончательном забвении обретет полное и абсолютное забвение, которого так жаждало его израненное сердце. Но сердце больше не болело. Скоро он выйдет из больницы, и что тогда?.. Эта перспектива его тоже не волновала. Что вообще имело значение? Может быть, он будет продавать цветы, как та веселая девушка, которую он видел на Сент-Джеймс-стрит однажды в снежный день. Или он мог бы стать военным: он еще не так стар и в Итоне состоял в отряде подготовки офицеров запаса. Или уехать за границу. Он слегка улыбнулся. «И стрелять в львов?» — спросил его собственный саркастичный голос.
На самом деле ему было все равно, что произойдет потом. Шел его шестнадцатый или семнадцатый день в постели — он не был уверен, который именно, — когда вошла сестра.
“Твой друг хочет тебя видеть”, - сказала она. “Он говорит, что знает тебя”.
Люк нахмурился.
“Друг?” он повторил. “Я уверена, что он принял меня за кого-то другого”.
“Нет, он специально спрашивал о тебе. Он сказал, что того мужчину зарезали. Конечно, я не сказала ему, что тебя зовут Смит, потому что это не так.
— О да, так и есть, сестра. Мне очень любопытно, впусти его.
Кто это был? На мгновение ему привиделась кающаяся Маргарет. Он бы тут же рассмеялся, если бы не боль в груди, которую смех вызывал у него.
Вошедшего мужчину он видел впервые. Его поношенный вид скрашивал воротник такой поразительной белизны, что Люк догадался, что его купили специально для этого случая, как и яркий галстук. Это был мужчина с очень маленьким лицом и резкими чертами. Его глаза с тяжелыми веками украдкой поглядывали по сторонам, прежде чем он бесшумно подошел к кровати.
— Ладно, сестра. — Голос у него был высокий и хриплый (Люк вспомнил, что у Льюинга был такой же голос, и подумал, не родственник ли это).
— Это ваш друг? — спросила медсестра.
Мужчина кивнул.
— Да, мисс.
Медсестра ушла, а мужчина склонился над кроватью. От него пахло затхлостью и чем-то неприятным, как будто его одежда хранилась в сыром месте.
«Джо говорит, что раз ты не пикнул, он все исправит».
«Что не пикнул?» — спросил Люк.
— Пискни. Не шути так! Когда выйдешь, покажись ему. — Он сунул под подушку грязный клочок бумаги, и Люк услышал знакомый шорох. — Там для тебя пятерка. Джо говорит, что присмотрит за тобой.
— Да благословит его Господь! — серьезно сказал Люк. — Если и есть человек, которому нужен присмотр, то это я!
За день до его выписки из больницы сестра спросила Люка Мэддисона, не хочет ли он сходить к парикмахеру. Он провел пальцами по своему заросшему щетиной лицу, и его улыбка была почти мальчишеской.
“Нет, я скорее нравлюсь себе”, - сказал он. “Могу я позволить себе тщеславие в виде зеркала?”
Она принесла маленькое зеркальце, и он увидел в полированном овале отражение странного, неопрятного мужчины с длинными волосами и бесформенной бородой. Лицо все еще было бледным, нос заострился, но глаза сияли так же ярко, как и прежде.
«Боже правый!» — пробормотал он и присвистнул.
«Не очень-то ты хорош собой, а?» — добродушно спросила сестра.
«Никогда не был красавцем», — весело ответил Люк. Затем внезапно он нахмурился. - Этот чертов полицейский снова вернется?
Она покачала головой.
“ Нет, он отказался от тебя, считая, что работа плохая. Следствие по делу этого бедняги закончилось на прошлой неделе. Ты что, газет не читал?
Люк не читал газету.
«Я не умею читать», — сказал он, но она рассмеялась.
Таким образом, расследование по делу «этого бедняги» было завершено, и, по всей видимости, коронер принял его заявление о том, что он случайно встретил Льюинга и шёл с ним рядом, когда на него напали. Спустя долгое время он прочитал газетную статью, в которой его назвали «Уильям Смит, не имеющий постоянного места жительства». Вот этот абзац.
Мужчина по-прежнему находится в критическом состоянии, и, по словам свидетеля, маловероятно, что он сможет давать показания в течение месяца или пролить свет на обстоятельства убийства.
Весь день Люк просидел в обитом ситцем кресле, глядя на реку. Напротив возвышалось здание Парламента. Любопытно, что он лично знал по меньшей мере пятьдесят человек, о присутствии которых в этом здании свидетельствовал флаг Соединённого Королевства на часовой башне, — пятьдесят человек, любой из которых примчался бы по Вестминстерскому мосту, чтобы помочь ему. Но помощь ему не требовалась.
Он оценивал свое положение со спокойной беспристрастностью стороннего наблюдателя. Все жизненные цели были сведены на нет сокрушительным огнем. Он был бездомным в прямом смысле этого слова, потому что не было ни места, ни существа, которые могли бы принести ему утешение или счастье. Он находился в центре горизонта, на котором не было маяка, указывающего путь. В кислотной ванне его переживаний сгорели все амбиции, исчезло само желание жить. Он бы с радостью и благодарностью принял смерть.
Любопытно, что он редко вспоминал о смерти Льюинга или о ножевом ранении, из-за которого он оказался в операционной, пропахшей дезинфицирующими средствами. Он не держал зла на человека, который его ранил, и даже забавлялся тем, что стал неосознанной жертвой вендетты, к которой не имел никакого отношения.
Он снова перечитал записку, которую оставил ему таинственный незнакомец.
Отправляйтесь к миссис Фрейзер, на Джиннетт-стрит, 339, Ламбет. Она о вас позаботится.
Он тихо усмехнулся. Значит, в мире есть кто-то, кто хочет о нем позаботиться. Это было довольно забавно.
Когда он впервые прочитал это короткое сообщение, то чуть не порвал бумагу и не выбросил ее. До последнего дня в больнице он не собирался ни с кем переписываться — о ней он вспомнил только после того, как перепробовал все возможные варианты поведения. Вернуться в офис было невозможно. У него где-то был загородный дом, но он смутно помнил, что по договору передал его Маргарет.
Конечно, он мог бы уехать за границу, но это стоило бы денег. У него не было ни малейшего желания снова дергать за ниточки, которые могли бы вернуть его к прежней жизни. С этим эпизодом было покончено. Где-то в мире его ждали интерес и приключения — кто знает, может, они начнутся в убогих трущобах на Джиннетт-стрит?
Он вышел из больницы солнечным днем и смог дойти до дома без посторонней помощи, так как не взял с собой вещей. Он был достаточно силен, чтобы идти пешком, так как много гулял по больничной террасе, но похудел, и одежда висела на нем мешком.
Найти Джиннетт-стрит оказалось непросто, но в конце концов он ее отыскал. Это была неприглядная улочка в районе Боро. Дом № 339 оказался лавкой зеленщика на углу более узкой улочки, в конце которой были ворота, очевидно ведущие в небольшой двор позади здания. Лавка выглядела не слишком привлекательно; на выцветших объявлениях, приклеенных к витрине, говорилось, что здесь можно купить лучший уголь и дрова для домашнего хозяйства. Внутри было грязно и темно. За прилавком была полка, на которой в наклонных отсеках лежала картошка с землистым налетом, а в витрине красовалась несколько увядшая и пожелтевшая цветная капуста. В углу магазина лежала куча угля и стояли весы — очевидно, жители Джиннетт-стрит покупали уголь на развес.
Он толкнул дверь, зазвенел треснувший колокольчик, и через некоторое время из двери, ведущей в гостиную, вышла женщина с резкими чертами лица и рыжеватыми волосами. Она поприветствовала его с внешней недружелюбностью, которая, как он понял, была обычным поведением мелких торговцев в этом районе.
«Я миссис Фрейзер», — сказала она.
«Мне сказали, что я должен зайти к вам», — начал он, но она его перебила.
«Вы из больницы — Смит?»
Люк улыбнулся и кивнул. Она подняла крышку прилавка.
— Проходите, пожалуйста. — Ее тон был уважительным, почти подобострастным. — Я думала, вы не выйдете до завтра.
Она провела нас в маленькую неуютную гостиную и осторожно закрыла дверь, ведущую в магазин.
— Хорошо, что я сегодня прибралась у вас в комнате, — сказала она. — Я редко успеваю все сделать вовремя. Не пройдете ли вы сюда, мистер Как-вас-там?
Любопытство заставило его пойти за ней. При виде этой убогой лавки у него возникло желание развернуться и найти новый смысл жизни, но теперь он почти весело шел за женщиной. Такова была неизлечимая слабость Люка Мэддисона: всепоглощающее любопытство по поводу того, что будет дальше.
В какой-то момент к дому пристроили небольшую пристройку; полы там были более прочными, а двери казались тяжелее. Она открыла одну из них и провела его в комнату, которая поражала своим уютом. Он ожидал увидеть что-то непривлекательное, и, возможно, если бы так и было, он отказался бы от ночлега и пошел бы в другое место. Но кровать была застелена, простыни были белоснежными, мебели, хоть и простой, было достаточно, а в камине горел небольшой огонь. «Чтобы проветрить комнату», — объяснила она почти извиняющимся тоном и дала ему понять, что эта роскошь недолговечна.
На столе лежали несколько листов бумаги, перо и чернила. Их присутствие озадачило его, пока женщина не объяснила:
«Один человек подумал, что вам захочется написать друзьям, тем более что вы не писали писем из больницы».
«Откуда, черт возьми, они об этом узнали?» — удивленно спросил он.
Миссис Фрейзер загадочно улыбнулась.
«Он знает все», — сказала она.
Очевидно, что Он был человеком, достойным уважения.
— Ты больше не хочешь иметь ничего общего с этой шайкой Льюингов, — сказала она, не сводя с него пристального взгляда своих светлых глаз. — На прошлой неделе полиция разогнала эту толпу, и правильно сделала! Этот Льюинг выжал бы из собственной матери все деньги по страховке!
— Плохой парень, да?
— Если бы ты с ним работал, он бы тебя точно сдал, будь ты хоть джентльменом по рождению.
— Позвольте вас поправить, миссис Фрейзер, — сказал Люк. — Я не был членом банды мистера Льюинга или какой-либо другой банды…
— Я знаю. Он это знал. Но Льюинг вечно хвастался, что ему удалось заполучить таких людей, как ты, и расхваливал тебя за то, как ты водишь. Ты водитель?
— Автогонщик? Да, я довольно хорошо вожу, — улыбнулся Люк.
— Выигрывал гонки, да? — спросила она своим монотонным голосом.
Так получилось, что Люк выиграл гонку среди частных владельцев в Бруклендсе, хотя его ни при каких обстоятельствах нельзя было назвать автогонщиком.
— Я так и думала, — кивнула она. — Хвастовство — вот что погубило Льюинга.
Люк вспомнил небольшой разговор с покойным.
— Он ведь друг Ганнера Хейнса, да?
Женщина изменилась в лице. Она слегка поморщилась и быстро заморгала, как будто на нее попал яркий свет.
— Я ничего не знаю о мистере Хейнсе, — сказала она, явно занимая оборонительную позицию. — Меньше знаешь, крепче спишь. У нас никогда не было проблем с мистером Хейнсом, и мы не хотим их заводить.
Что-то в ее тоне не оставляло сомнений в том, что в основе ее уважения к Ганнеру лежит страх. Для нее он был «мистер» Хейнс; она явно старалась не сказать ничего, что могло бы быть воспринято как неуважение. Люку стало любопытно, почему так.
Вскоре она убежала, чтобы принести ему чашку чая, а он придвинул стул к столу. Бумага для письма так и манила его, но кому он мог написать? О Маргарет он не подумал.
Когда мышь забирается в улей и разъяренные обитатели улья убивают ее, они обнаруживают, что она слишком тяжелая, чтобы ее можно было унести, поэтому они покрывают ее воском, и она становится частью их жилища: огромный кусок, который когда-то был живым, но теперь не имеет никакого значения. Точно так же он забальзамировал и покрыл воском Маргарет. Она была просто препятствием, которое он привык обходить.
Но Стайлз... Что бы подумал Стайлз? И тут ему впервые пришла в голову ужасная мысль. А что, если Стайлз решил, что он покончил с собой? Что, если газеты пестрят историями о «миллионере» — для газет все люди в его положении были миллионерами, — и по его следу идут, и его описывают? От этой мысли ему стало холодно.
Миссис Фрейзер вернулась с чашкой чая, который оказался вполне пригодным для питья. Он предпринял отчаянную попытку раздобыть информацию, которую мог бы найти в газетных подшивках. Она выслушала его вопросы и покачала головой.
«Нет, новостей нет. В Финсбери произошло убийство, и того парня, который убил старуху, повесили».
— Кажется, я припоминаю, — небрежно сказал Люк, — как в больнице медсестры говорили об исчезнувшем богаче — его банк разорился или что-то в этом роде; ходили слухи о самоубийстве.
Она поджала губы и покачала головой.
— Я никогда о таком не слышал, а я бы заметил, потому что моя бедная мать потеряла все свои деньги, когда банк Уэббика обанкротился... —
Он вздохнул с облегчением, когда она ушла. Возможно, Стайлз не стал обращаться в полицию, пока не прибегнул к крайней мере.
Он придвинул к себе лист бумаги и обмакнул перо в чернила.
Глава XIV

Последним человеком на свете, которого хотел бы видеть Дэнти Морелл, был инспектор Бёрд. Единственным утешением после той встречи в Грин-парке было то, что мистера Бёрда сопровождала очень хорошенькая девушка, лицо которой показалось ценителю прекрасного смутно знакомым.
Дантон бесцельно бродил вдоль берега пруда, наблюдая за утками и обдумывая план, который он составил утром. Увидев, что у Воробья есть спутник, он понадеялся, что у детектива хватит приличия пройти мимо, но, судя по всему, мистер Бёрд был лишен этого качества. Он стоял, коренастый и невозмутимый, сверкая глазами из-под набрякших век, с довольной ухмылкой на лице, словно встретил давно потерянного друга.
— Доброе утро, Морелл. Я бы хотел, чтобы вы познакомились с этим джентльменом, мисс Болфорд.
Его тон был настолько дружелюбным, что Дэнти на мгновение растерялся. Он заискивающе улыбнулся.
“Кажется, я встречал вас раньше”, - начал он.
“И вы встретитесь с ней снова”, - прогремел Воробей. “Эта юная леди — репортер - когда-нибудь бывали в Олд-Бейли, мисс Болфорд?”
Она рассмеялась.
“ Дважды. Я не хочу идти туда снова.
— Туда можно ходить слишком часто, — признал Воробей. — Для некоторых людей и одного раза достаточно, да, Морелл?
Прежде чем разгневанный мужчина успел ответить:
— Есть новости о мистере Мэддисоне?
— Он в Париже, — коротко ответил Данти.
— Я так и думал. — Воробей кивнул. — Когда я увидел, как ваш слуга выходит из поезда, я сказал себе: «Готов поспорить, Мэддисон в Париже. Готов поспорить, он все это время посылает своей жене любовные письма, пока там ваш слуга». Вы знакомы с мистером Стайлзом? — Его голова так нелепо склонилась набок, как у воробья, что Мэри Болфорд с трудом сохраняла серьезное выражение лица. — Управляющий банком Мэддисона?
— Я слышал о нем, кажется, даже встречался с ним, — сухо ответил собеседник.
«Хороший парень, но неразговорчивый, — сказал Бёрд. — Чем больше с ним разговариваешь, тем меньше он говорит. Он как десять устриц, поющих хором «Аллилуйя», — может, даже одиннадцать. Он не говорит о том, что ему неизвестно о местонахождении мистера Мэддисона».
— Насколько мне известно, — громко сказал Дэнти, — Мэддисон в Париже и прекрасно проводит время.
— Только не при ребенке, — пробормотал Воробей, страдальчески закрыв глаза. — Полагаю, он так и написал в своем сообщении? Готов поспорить на десять миллионов фунтов, что это было не письмо.
— Лучше спросите миссис Мэддисон, — сказал Дэнти и пошел бы дальше, если бы детектив не задержал его за руку.
— Я хотел бы узнать кое-что: вы знакомы с Наемником?
Он увидел, как мужчина вздрогнул.
— С Наемником? — пролепетал он. — Вы имеете в виду Хейнса — того парня, которого вчера арестовали? Насколько я понимаю, он в тюрьме.
— Ты не читаешь газеты. — Спарроу горестно покачал головой. — Флит-стрит тратит миллионы фунтов в год, тысячи честных, трудолюбивых репортёров пашут как проклятые, чтобы донести до вас столько правды, сколько можно, а ты их не читаешь! Приговор Ганнеру был отменён — он где-то в Лондоне.
Дэнти снова взял себя в руки, и его лицо стало похоже на маску.
«На самом деле меня не интересуют занятия по криминалистике», — сказал он.
— Готов поспорить, что нет! — восхищенно сказал мистер Бёрд. — Дам тебе совет, Морелл: держись подальше от широких открытых пространств, где днем люди ведут себя как люди, а ночью часто оказываются мертвы. Я так и не нашел знаменитое ружье Стрелка, но, может быть, он знает, где его искать. Пока!
Он проводил взглядом Дантона, яростно шагавшего по тропинке, и с широкой улыбкой повернулся к своему спутнику.
«Этот человек ближе к мошеннику, чем я к детективу», — сказал он.
«Это тот самый человек, который попросил меня зайти к нему домой после ужина и выпить с ним кофе», — улыбнулась Мэри.
“Держу пари, так и есть!" Ну конечно! ” сказал Берд. “Я забыл тот маленький эпизод возле банка”. Он почесал подбородок. “Кто был с ним тогда?” - спросил он с внезапным интересом.
- Молодой человек; я никогда не видел его раньше, но вы сказали, что он спекулянт, или игрок, или что-то в этом роде.
Губы Воробья изогнулись в свисте.
— Они были в том банке вместе, — тихо сказал он, — около трех часов дня, когда обналичили чек на бесчисленное количество тысяч фунтов! Все это очень любопытно и загадочно.
Но когда она попыталась удовлетворить собственное любопытство и разгадать тайну, он оказался таким же неразговорчивым, как мистер Стайлз.
Дэнти яростно шагал вперед, его невозмутимость была нарушена. Он рассчитывал, что Стрелок пробудет в тюрьме по меньшей мере три месяца. А за три месяца можно многое успеть. Он мог спланировать и осуществить свой грандиозный план, уехать из страны с деньгами, которых хватило бы на несколько лет, прежде чем Ганнер Хейнс начнет свои поиски.
Дойдя до Молла, он внезапно остановился в смятении. Почему Воробей его предупредил? Его никак не могли связать с арестом Стрелка, если только... его не выдала полиция! Значит, Стрелок знал. Странно, что Хейнс не пытался с ним встретиться за все те недели, что он был на свободе. Дантон Морелл успокоился этой мыслью и отправился на встречу.
Когда он приехал, Маргарет не было дома. Ему пришлось целый час ждать в гостиной, прежде чем она вернулась. Это само по себе было плохим знаком. Он договорился о встрече и не думал, что она не придет. Когда она вошла, он намекнул ей на это и осознал свою ошибку.
В те дни Маргарет не могла усидеть на месте и десяти минут подряд. Та, что была такой покладистой и легко поддавалась влиянию, та, что была готова принять самые смертоносные обвинения в адрес человека, которого любила, даже не пытаясь провести собственное расследование, теперь была на редкость несговорчива. Он постоянно сталкивался с новыми препятствиями, новыми сомнениями; ему приходилось бороться с другой натурой, о существовании которой он даже не подозревал. В то утро она была в самом суровом расположении духа.
— Должно быть, вы перепутали время, — предположил он. — Я сказал, что в одиннадцать...
— Я знаю, что ты сказала, что придешь в одиннадцать, но меня задержали.
— Он что-то проглотил.
— Ходила по магазинам?
Она покачала головой. Казалось, она была больше увлечена книгой, которую листала, чем Дантоном и его визитом. Он увидел, что это был «Брэдшоу» с описанием континентальной Европы.
— Я думал, тебе наскучила Мадейра. Ты больше не уезжаешь?
Она не ответила. Она нашла нужное место, и ее палец скользнул вниз по столбцу с цифрами.
— Я не уеду, — сказала она. — Я отправляю человека в Испанию. Мистер Стайлз считает, что если Люк куда-то и поехал, то в Ронду, хотя, конечно, он еще не успел туда добраться.
Он уставился на нее с изумлением.
— Стайлз? Вы его видели?
Она кивнула.
— Да.
— Но мне показалось, что в прошлый раз он был довольно груб с вами.
Тонкие губы слегка дрогнули в едва заметной улыбке.
— Сегодня он тоже был груб со мной, но я не сдалась, — тихо сказала она.
“ Но, моя дорогая Маргарет! Ты, конечно же, не собираешься совершить ничего столь же недостойного, как побежать за Люком? После его телеграммы и неприкрытого признания в утешении...
“ Люка не было в Париже, ” спокойно сказала она. “ Мистер Стайлз получил от него записку этим утром, в которой говорилось, что он был в Лондоне, но, вероятно, ненадолго уедет в Испанию. Он попросил мистера Стайлза прислать его испанскую чековую книжку в отель Carlton в Мадриде. У Люка есть счет в Испанском национальном банке, о котором он, судя по всему, только что вспомнил.
Повисло долгое молчание. Дэнти был слишком умен, чтобы настаивать на подлинности парижской телеграммы.
— Вы отправляете человека в Ронду?
Она кивнула.
— Но что он может сделать?
— Он может сказать мне, когда приедет Люк, — тогда я выйду к нему.
Мужчина уставился на нее, разинув рот.
— Ты выйдешь к нему? — недоверчиво повторил он. — Ты правда хочешь сказать, что забыла… Рекса и письмо Рекса?
Она стояла у своего маленького письменного столика и задумчиво смотрела на блокнот. Это была стройная, изящная девушка.
— Когда Рекс... — она запнулась, — застрелился, он не мог быть в здравом уме. Должно быть, он ошибся. Люк не мог этого сделать. Я думала об этом день и ночь.
Дэнти умел приспосабливаться к обстоятельствам, но когда эти обстоятельства зависели от капризов женщины, его задача становилась почти сверхчеловеческой.
— Значит, вы не верите своему брату?
Она медленно подняла на него глаза. «Я даже себе не верю», — сказала она.
«А я?» — спросил он. Она замешкалась.
— Я думаю, ты очень переживал за меня, — сказала она, — и я, наверное, позволила тебе влиять на мои мысли. И Рекс очень тебя любил.
Он горько усмехнулся.
— И это все?
— А чего ты ожидал?
В ее голосе слышалось искреннее удивление. Дантон Морелл понял, что сейчас не время испытывать судьбу. Он развел руками и улыбнулся.
— Прости, но человек — это существо с человеческими амбициями, человеческими мыслями, человеческими надеждами.
Не успела она возразить, как он продолжил:
— Полагаю, я был предвзят по отношению к Мэддисону. Я всегда считал его слабаком. И до сих пор подозреваю, что так оно и есть. Если кто-то из нас и был предвзят по отношению к другому, то это я предвзято относился к тебе.
Инстинкт подсказывал ему, что он говорит правильные вещи и что впервые за долгое время он попал в тон ее настроению. Но ему нужно было разобраться со своими делами.
«На днях я рассказывал вам о проекте строительства электростанции в Аргентине, который я организовал. Помните, я показывал вам отчет и цифры?
Вы сказали, что хотели бы приобрести несколько тысяч акций».Она кивнула.
— Я хотела поговорить с тобой об этом, — начала она, но он ее перебил.
— В общем, сегодня утром я получил телеграмму. Я пытался убедить одного из самых ярых сторонников этой схемы, чтобы он проявил себя, — я практически пообещал отдать ему крупный пакет акций, — и он согласился. Теперь я могу позволить тебе вложить сто тысяч фунтов...
— Простите, — ее тон был настолько решительным, что он похолодел, — но я не могу взять даже те несколько тысяч. Я отдала под опеку мистера Стайлза и адвоката Люка все, что у меня от него осталось, — вот почему я пошла к мистеру Стайлзу.
ГЛАВА XV

Дэнти в ужасе посмотрел на девушку. Его испуг был почти комичным.
- Ты вернула все деньги, которые он тебе дал? - пробормотал он, запинаясь.
Она кивнула, не сводя с него пристального взгляда.
- А почему я не должна? Мне хватает на жизнь, - сказала она. “Мистер Стайлз, как попечитель фонда, выплачивает мне достаточное содержание.
Он мог лишь ошарашенно смотреть на нее. Все его хитроумные планы развеялись, как пар от дыхания в сильный ветер. Она избавила его от необходимости что-то говорить и дала ему время прийти в себя, продолжив:
“Люк ни разу не был в Париже с тех пор, как уехал — должно быть, эту телеграмму прислал какой-то заинтересованный человек. У меня такое чувство, будто я сама хотела, чтобы это было отправлено, чтобы дать мне хоть какое-то оправдание тому ужасному обращению, которым я обошлась с Люком ”. Она улыбнулась. “ Мне было бы ужасно неловко, если бы я думал, что мои деньги имеют какое-то значение для твоего плана, Дэнтон. К счастью, ты богатый человек.
Дэнти медленно кивнул. В то утро он получил письмо с предупреждением от своего банкира, потому что тратил деньги и проигрывал крупные суммы в своем любимом игорном доме, полагая, что его финансовое положение скоро станет незыблемым.
Он с трудом восстановил равновесие и заставил себя говорить безразличным тоном.
«Я не уверен, что ты поступаешь мудро. Ты советовалась со своим адвокатом?»
Она покачала головой.
«В вопросах совести не советуются с адвокатами», — тихо сказала она.
Ему было трудно даже поддерживать интеллектуальную беседу. Ее поведение было непреодолимой преградой на его легком пути, и в тот момент казалось, что ее не преодолеть. Ему нужно было тянуть время; природная хитрость подсказывала ему, что пока она на его стороне, не стоит терять надежду. Он мечтал о сотнях тысяч, был уверен, что получит десятки тысяч, и, возможно, сорвет куш побольше, если будет действовать с умом.
— Когда ты собираешься уехать в Ронду?
— Через два дня, — быстро ответила она — так быстро, что он понял, что она рассчитала время до часа. — Как только я буду уверена, что Люк в Ронде, я отправлюсь к нему.
— И что именно ты ему скажешь?
Он не мог удержаться от этого вопроса, хотя, произнося его, уже понимал, что совершает тактическую ошибку.
Он увидел, как она напряглась, и в ее прекрасных глазах снова появился холодный блеск.
— Это исключительно наше с Люком дело, — сказала она. — Боюсь, я сама заварила эту кашу и должна из нее выбраться.
В отчаянии он снова совершил ошибку.
«Ты в долгу перед памятью Рекса, — сказал он. — Не знаю, что ты чувствуешь по отношению к Люку, но есть факт, от которого никуда не деться. Люк мог спасти твоего брата, но вместо этого, когда тот оказался на мели, он еще глубже затянул его в трясину. Его бог — деньги…»
— И все же он отдал мне все, — тихо сказала она, — а когда я отказала ему в деньгах, он ушел, не сказав ни слова. Разве ты не понимаешь, Дантон, что, если бы он обратился к своему адвокату, если бы он подал в суд — если бы он что-то предпринял, — я бы вернула ему деньги, не потому что он имел на них законное право, а потому что я не осмелилась бы предстать перед публичным разбирательством. Может, он был подлым, может, он был ужасно жестоким, но я не могу исправить одну несправедливость другой. Именно это соображение заставило меня вернуть деньги мистеру Стайлзу, — продолжила она уже не таким напряженным, более приятным, почти дружелюбным голосом. «Нам придется разобраться с этой историей с Рексом — она очень неприятная и болезненная, и я даже сейчас не могу думать о ней спокойно. Возможно, у Люка есть какое-то объяснение; может быть, у него была веская причина отказать бедному Рексу в помощи. В любом случае, моя задача — докопаться до истины».
Он был почти в ярости, которую с трудом скрывал. Его губы скривились в усмешке.
«Мне кажется, что в результате вашего примирения — полагаю, к этому все и идет — я останусь не у дел и буду в ссоре со всеми. В финансовом плане это может меня разорить. Люк имел большое влияние в Сити, и даже сейчас одно предположение о том, что я был настроен против него, может сыграть решающую роль».
К его удивлению, она рассмеялась.
«Дантон, — сказала она почти весело, — ты заставляешь меня чувствовать себя свиньей! Неужели ты думаешь, что я позволю другу Рекса страдать из-за того, что он пытался мне помочь?»
Дантон Морелл был озадачен. Почему она такая радостная? И тут он вспомнил: через несколько дней она будет в Ронде и воссоединится со своим мужем. От этой мысли ему стало не по себе: он начал понимать, какое важное место эта девушка заняла в его жизни. Дантон Морелл не из тех, кто позволяет какой-то женщине завладеть тем холодным местом, которое он называл сердцем. Но незаметно для него самого, по какой-то непонятной причине, та, кого он хотел одурачить, стала играть важную роль. Это было почти невероятно.
И тут его осенило, и он на мгновение оцепенел от ужаса. Она была влюблена в своего мужа!
Он уже открыл рот, чтобы заговорить, но тут раздался тихий стук в дверь, и вошла служанка.
«Вас хочет видеть джентльмен, мадам, — мистер Хейнс».
Если бы Маргарет смотрела на него, она бы увидела, как побледнел Дэнти.
— Он говорит, что немного знаком с мистером Мэддисоном, — продолжила девушка, — и очень хочет вас увидеть.
Дэнти уставился на нее.
— Ты ведь не говорила ему, что я здесь, да? — начал он и увидел изумление на лице Маргарет.
— Ты его знаешь?
Он кивнул и многозначительно посмотрел на девушку.
— Подожди минутку снаружи, хорошо? — сказала Маргарет и, когда служанка вышла и дверь закрылась, спросила: — Кто это?
— Это человек, которого я не хочу видеть, и которого, как мне кажется, не стоит видеть тебе. Он преступник, тот самый, которого арестовали в ту ночь в «Карлтоне». Если послушаешься моего совета, отошли его подальше.
Она колебалась.
«Если он знает Люка…» — начала она.
«Он его не знает — это просто уловка, чтобы увидеться с тобой. Скорее всего, он захочет денег, а он довольно опасный человек».
— Тогда тебе лучше быть здесь, когда он придет, — сказала она и по его испуганному виду поняла, что это предложение его не устраивает. — Я лучше сама с ним поговорю, — сказала она. — Подождешь в малой гостиной?
Маргарет была в таком настроении, что он не мог с ней спорить. Он угрюмо согласился и сидел в малой гостиной, когда услышал, как за закрытой дверью быстро шагает канонир.
Маргарет не была готова к тому, что за человек войдет в гостиную. В его загорелом лице с резкими чертами чувствовались сила и утонченность, которых она не ожидала.
— Вы миссис Мэддисон? — протянул гость, и она слегка кивнула. — Меня зовут Хейнс, в полиции меня знают как Ганнера Хейнса. Помимо прочего, я вор, специализирующийся на драгоценностях, — сказал он.
Его тон был таким же спокойным, как если бы он представился членом благородной гильдии.
— Я однажды встречался с вашим мужем, он пытался оказать мне услугу, и я хотел бы отплатить ему тем же, миссис Мэддисон.
Она снова кивнула.
— Мистер Дантон Морелл — ваш друг, не так ли? — спросил он.
— Да, — холодно ответила она. — А что?
Она заметила, как дрогнули его губы.
— Я вот думаю… Миссис Мэддисон, не сочтете ли вы меня дерзким, если я спрошу, почему вас бросил муж?
Ее взгляд был неподвижен.
— А вы как думаете? — тихо спросила она и увидела его едва заметную улыбку.
— Я был бы не просто дерзок, а куда хуже. И все же, миссис Мэддисон, меня очень интересуют дела вашего мужа. У меня много недостатков, но предательство — не один из них. Ваш муж сделал все возможное, чтобы предупредить меня, когда узнал, что полиция собирается меня арестовать. Если и есть на свете порядочный человек, то это Люк Мэддисон. Мне не следовало задавать вам этот вопрос, и я вряд ли мог рассчитывать на удовлетворительный ответ. Единственное, что меня сейчас волнует, — это то, знаете ли вы, где ваш муж?
— Вы хотите его найти? — спросила она с вызовом.
Он покачал головой.
«Нет, но я бы хотел точно знать, где он. У меня есть особая причина для этого вопроса. Он в Лондоне?»
Она покачала головой.
«Сейчас он в Испании, но, боюсь, я не могу назвать вам адрес».
«Мистер Морелл, он в Испании?» Простите, миссис Мэддисон, но если у меня есть причина задать вам один вопрос, то у меня есть вдвойне важная причина задать вам другой. Морелл — из тех людей, о которых не должна знать ни одна порядочная женщина...
Она подошла к столу и нажала на маленький колокольчик из оникса. На этот раз он улыбнулся.
— Это значит, что вы собираетесь меня выгнать, и я вас не виню. Боюсь, я провалил это интервью, которое, как я думал, должно было пройти очень тактично и дипломатично. Я особенно хотел узнать, где находится мистер Мэддисон...
— Я вам уже говорила, — сказала она, когда в дверях появилась горничная.
— Что касается Дэнти Морелла... — начал он.
Она указала на дверь.
«Я не собираюсь обсуждать своих друзей — даже с криминальными знакомыми моего мужа», — сказала она и услышала, как он спускается по лестнице, посмеиваясь, словно над удачной шуткой.
Она подождала, пока не услышала, как захлопнулась входная дверь, и пошла искать Дэнти, но его не оказалось в малой гостиной. Горничная сказала, что он ушел через несколько секунд после прихода Ганнера Хейнса. Дэнти не был из тех, кто пускается в авантюры.
У нее были дела в лондонском Вест-Энде, и ближе к вечеру она приказала водителю отвезти ее в парк. Возле Мраморной арки она дала знак остановиться и вышла из машины. Ей хотелось прогуляться и побыть в одиночестве, которое дарил парк. Здесь она могла мыслить более ясно.
Она медленно шла по асфальтированной дорожке, идущей параллельно проезжей части. Вдруг она увидела, что по другой стороне дороги медленно едет машина. Это был электрический экипаж, в котором сидели двое: красивая, модно одетая девушка и бородатый мужчина яркой внешности, чье лицо было наполовину скрыто широкополой шляпой-стетсоном. Впереди нее шел коренастый мужчина, а рядом с ним — довольно симпатичная девушка. Когда она поравнялась с ними, то услышала, как толстяк сказал:
«Взгляните на эту красотку! Это Джин Герлей — самая большая мошенница в Лондоне, дорогуша».
В тех, кто шел впереди, она узнала Воробья и его спутницу и, не желая, чтобы они ее заметили, села на садовую скамейку, с любопытством провожая взглядом электрический экипаж. Она увидела, как машина свернула у Мраморной арки и медленно поехала вдоль тротуара, и с отстраненным интересом наблюдала за красивой девушкой и бородачом, который повернулся к своей спутнице. Когда они проезжали мимо, она услышала, как мужчина сказал:
«Все это очень загадочно. Что бы это значило?»
В одно мгновение она вскочила на ноги, бледная и дрожащая. Она узнала голос бородатого мужчины. Это был ее муж.
************
They put Luke Maddison in a private ward, and one morning they left a little temperature chart within his view, and he saw that his name was Smith.
“How long have I been Smith?” His voice was extraordinarily strong, remembering that only a few days before he had not been able to speak above a whisper.
The good-natured nurse grinned cheerfully.
“If we don’t know people’s names we call them Smith—preferably Bill,” she said. “But you’re going to be good, aren’t you, and tell us yours?”
He shook his head.
“No, I don’t think so. Smith is a very good name, borne by some very nice people. If my name had been Smith I might have been a better man,” he added whimsically.
Since they had moved him into the private ward the burly-looking policeman who had loomed out of his dreams, and seemed part of them, had been taken away. That day they thought he was dying a police magistrate had been summoned to take his deposition; but he had told nothing which was of the slightest consequence or value. Moreover, he had heard one detective say to another that he would not be of the slightest value as a witness at the inquest. So he could afford to lie and watch the hours pass, and the pale light of the sun move across the green wall, and night come and the lights.
From where he lay he could hear the distant jangle of the trams; came to know the bell of one, and marked its comings and goings. He did not think of Margaret for longer than a few seconds. Resolutely he put her out of his mind. Once he had an idea of sending for Stiles, but the appearance of the manager would have betrayed his identity, and he was anxious to save the name of the bank—or was it Margaret? Again and again he told himself that he would not raise his hand to save Margaret—but he knew that he was lying. It was for Margaret’s sake that he was content to remain Bill Smith.
They brought him newspapers, but he refused to read them. That was another reason why Bill Smith was so acceptable. If Maddison’s Bank had suspended payment, there was an extra good reason why he should never be Luke Maddison again.
He was curiously apathetic as to the state of the bank, curiously apathetic about almost everything and everybody. There was a time when he believed and hoped he was dying, and that in the final oblivion of things he would find the complete and absolute forgetfulness which his aching heart craved. But his heart was no longer aching. Presently the time would come when he would leave hospital, and then——? He was apathetic as to the prospect, too. What did anything matter? Perhaps he would sell flowers, like that jolly girl he had seen in St. James’s Street one snowy day. Or he might become a soldier; he was not too old, and he had been a member of the O.T.C. when he was at Eton. Or go abroad. He smiled faintly. “And shoot lions?” asked his own sarcastic voice.
He did not care really what happened after. It was his sixteenth or seventeenth day in bed—he was not sure which—when the sister came in.
“A friend of yours wishes to see you,” she said. “He says he knows you.”
Luke frowned.
“A friend?” he repeated. “I’m sure he’s mistaken me for somebody else.”
“No, he particularly asked for you. He said the man who was stabbed; of course, I didn’t tell him your name was Smith, because it isn’t.”
“Oh, yes, it is, sister—I’m profoundly curious; let him come in.”
Who was it? For one moment of lunacy he had pictured a penitent Margaret. He would have instantly laughed at the thought, except that laughing hurt his chest.
The man who came in he had never seen before. His shabbiness was relieved by a collar of such surprising whiteness that Luke guessed it had been bought for the occasion, as also had the violent necktie. He was a man with a very small face, sharp featured; his heavily lidded eyes glanced furtively left and right before he came stealthily to the bed.
“All right, sister.” His voice was high and husky (Luke remembered that Lewing’s voice was that way, and wondered if this was a relative).
“Is this your friend?” asked the nurse.
The man nodded.
“That’s him all right, miss.”
The nurse disappeared, and the man bent over the bed. He smelt musty and unsavoury, as though his clothes had been stored in a damp place.
“Joe says that as you didn’t squeak he’s going to make things right for you.”
“Didn’t what?” asked Luke.
“Squeak. Don’t be funny! When you come out, see him.” He slipped a dirty piece of paper under the pillow, and Luke heard a well-remembered rustle. “There’s a fiver there for you. Joe says he’ll look after you.”
“God bless him!” said Luke soberly, “for if ever there was a man who wanted looking after, it’s me!”
The day before his discharge from hospital the sister asked Luke Maddison if he would like to see a barber. He fingered his bristly face, and his smile was almost one of boyish amusement.
“No, I rather like myself,” he said. “Can I indulge in the vanity of a mirror?”
She brought a small hand glass, and he saw reflected in the polished oval a strange, untidy-looking man with long hair and a shapeless beard. The face was still pale, the nose pinched, but the eyes shone as brightly as ever.
“Good lord!” he murmured, and whistled.
“You’re not very pretty, are you?” said the good-humoured sister.
“I never was,” answered Luke cheerfully. Then suddenly he frowned. “Is that infernal policeman coming back again?”
She shook her head.
“No, he has given you up as a bad job. The inquest on that poor man was finished last week. Didn’t you read the newspaper?”
Luke hadn’t read the newspaper.
“I can’t read,” he said, but she laughed at this.
So the inquest on “that poor man” was concluded, and presumably the coroner had accepted his statement that he met Lewing by accident and was walking with him when the assault occurred. A long time later he read the newspaper account, and saw himself described as “William Smith, of no fixed abode.” The paragraph ran.
The man is still in a critical condition, and witness said that it was unlikely that he could give evidence for a month, or that he could throw any light upon the murder.
That afternoon Luke spent sitting in a chintz-covered armchair looking out across the river. Opposite were the Houses of Parliament. It was curious that he knew personally at least fifty men whose presence in that building was indicated by the Union flag on the clock tower—fifty men, any one of whom would come flying across Westminster Bridge to help him. But he did not require help.
He reviewed his position with the calm detachment of a third party. All the objectives in life had been wiped out by a terrific gunfire. He was homeless in the truest sense, for there was no place or being that stood for comfort or happiness. He was in the centre of horizons that showed no beacon light to indicate a destination. In the acid bath of his experience ambition had been burned out; the very desire for life had gone. He would have cheerfully and gratefully died.
It was curious that he seldom thought of Lewing’s death or of the knife thrust that had brought him, on the point of dissolution, to an operating room stinking of disinfectants. He had no grievance against the man who knifed him; was rather amused than otherwise to find himself unconsciously the victim of a vendetta in which he had no part.
He read again the slip of paper that the mysterious man had left with him.
Go to Mrs. Fraser, 339 Ginnett Street, Lambeth. She will look after you.
He chuckled faintly at this. So there was somebody in the world who wanted to look after him. It was rather funny.
The first time he had read this short message he had all but torn up the paper and thrown it away; until his last day in hospital he had not the slightest intention of interviewing the lady—she only came into consideration after he had exhausted all the possibilities of conduct. To go back to the office was impossible. He had a country house somewhere, but he dimly remembered having made this over to Margaret in the deed.
He could go abroad, of course, but that would cost money. He had not the slightest intention of touching again any of the strings which would lead him back to the old life. That episode had finished. There was interest and adventure somewhere in the world—who knew if it might not begin in the shabby purlieus of Ginnett Street?
He left the hospital on a sunny afternoon, and could walk out without assistance, for he had carried no baggage. He was strong enough to walk, for he had taken an appreciable amount of exercise on the terrace of the hospital; but he had lost weight and his clothes hung loosely upon him.
Ginnett Street was not discovered without difficulty, but he found it at length; an unsavoury thoroughfare in the Borough. Number 339 was a greengrocer’s shop that stood at the corner of a narrower street, in which was a gateway leading evidently to a small yard at the back of the premises. The shop was not particularly inviting; faded bills pasted on the window announced that the best household coal and firewood were procurable. The interior was dirty and dingy. Behind the counter was a shelf where, in sloping compartments, were a number of dyspeptic-looking potatoes, whilst a few weary and rusty cauliflowers were displayed for sale in the window. In one corner of the shop was a heap of coal and a weighing machine—evidently the people of Ginnett Street purchased their coal by the pound.
He pushed open the door; a cracked bell clanged, and after a while there emerged through a door leading to the shop parlour a sharp-featured woman with brassy hair, who greeted him with all the superficial unfriendliness which he discovered was the normal attitude of the small tradesman in this neighbourhood.
“I am Mrs. Fraser,” she said.
“I was told to call and see you,” he began, when she interrupted him quickly.
“Are you the man from the hospital—Smith?”
Luke smiled and nodded. She lifted the flap of the counter.
“Come in, will you?” Her tone was respectful, almost fawning. “I thought you wasn’t coming out till to-morrow.”
She led the way into a frowsy little parlour and closed the door communicating with the shop carefully.
“It’s lucky I had the room done up for you to-day,” she said. “I’m a rare one for getting things done in time. Will you come this way, Mr. What’s-your-name?”
Curiosity impelled him to follow her. At the first sight of that dingy shop he had been tempted to turn back, to find a new foothold to life; but now he went after the woman almost gaily. For that was the ineradicable weakness of Luke Maddison: a consuming curiosity as to what would happen next.
At some time or other there had been built a small annex to the house; the floors were firmer, the doors seemed heavier. She opened one of these and showed him into a room, the comfort of which was rather staggering. He expected to see something particularly uninviting, and it is possible that, had this been the case, he would have declined the lodging and gone elsewhere. But the bed was neat, the sheets spotless; the furniture, though plain, was ample, and a small fire burned in the grate. “To air the room,” she explained, almost apologetically, and led him to understand that this luxury was impermanent.
On the table were a few sheets of writing paper and a pen and ink. Their presence puzzled him, till the woman explained.
“A Certain Person thought you’d like to write to your friends, especially as you didn’t write any letters from the hospital.”
“How the devil do they know that?” he asked in astonishment.
Mrs. Fraser smiled cryptically.
“He knows everything,” she said.
Evidently He was a person to be reverenced.
“You don’t want to have anything to do with that Lewing lot any more,” she said, and all the time she was speaking her pale eyes were fixed on his searchingly. “The police broke up that crowd last week, and good luck to ’em! That Lewing would have twisted his own mother out of her insurance money!”
“A bad lad, eh?”
“If you’d done any jobs with him, as sure as death he would have shopped you—especially you being a gentleman born.”
“Let me put you right, Mrs. Fraser,” said Luke. “I was not a member of Mr. Lewing’s gang or any other gang——”
“I know. He knew that. But Lewing was always boasting about the people he could get hold of, and he was shouting the odds about you and how you could drive. Are you a driver?”
“A motor-car driver? Yes, I am a pretty good driver,” smiled Luke.
“Won races, haven’t you?” she asked in her monotonous tone.
As it happened, Luke had won a private owners’ race at Brooklands though he could not by any stretch of imagination be described as a racing motorist.
“I thought so,” she nodded. “Boasting, that was Lewing’s downfall.”
Luke remembered a little conversation he had had with the dead man.
“He’s a friend of Gunner Haynes, isn’t he?”
An extraordinary change came over the woman. She made a little grimace and blinked quickly, as though she had been confronted by a bright light.
“I don’t know anything about Mr. Haynes,” she said, obviously on the defensive. “The least said, soonest mended. We’ve never had any trouble with Mr. Haynes and we don’t want none.”
There was something in her tone that told him beyond doubt that fear was the basis of her respect for Gunner. He was “Mr.” Haynes to her; she was obviously anxious to say nothing that might be construed as disrespectful. Luke wondered why.
She bustled off soon after to get him a cup of tea, and he pulled up a chair to the table. The writing paper was a great temptation; yet to whom could he write? He did not think of Margaret.
When a mouse gets into a beehive and is killed by the outraged occupants, they find him too heavy to move, and so they cover him with wax, and he becomes part of their dwelling: a great lump that once lived but now has no significance. He had embalmed and covered Margaret in the same way. She was just an obstruction, to the circumvention of which he had grown accustomed.
But Stiles——? What would Stiles be thinking? And then for the first time there occurred a dreadful thought. Suppose Stiles thought he had committed suicide? Suppose the newspapers were full of stories of a “millionaire”—all people in his position were millionaires for newspaper purposes—and rivers were being dragged and descriptions being circulated? He turned cold at the thought.
Mrs. Fraser came back with a cup of tea which proved to be drinkable. He made a desperate effort to obtain the information he could have had by searching a newspaper file. She listened to his questions and shook her head.
“No, there’s no news. There was a murder up in Finsbury, and that fellow was hung who killed the old woman.”
“I seem to remember,” said Luke carelessly, “when I was in hospital, hearing the nurses talk about a rich man who disappeared—his bank went broke or something; there was a talk of suicide.”
She pursed her lips and shook her head.
“I never heard of it; and I should have noticed that, because my poor mother lost all her money when the Webbick Bank went broke.…”
He breathed more freely when she had gone. Possibly Stiles had refrained from communicating with the police except as a last expedient.
He drew a sheet of paper to him and dipped the pen into the ink.
CHAPTER XIV

The last person in the world that Danty Morell wished to see was Inspector Bird. If there was any compensation for that meeting in Green Park, it was that Mr. Bird was accompanied by a verpretty girl, whose face was curiously familiar to the connoisseur of beauty.
Danton was strolling aimlessly along the margin of the pond watching the ducks, his mind intent upon a scheme which he had formulated that morning. When he saw that the Sparrow had a companion, he hoped that the detective would have sufficient sense of decency to pass him; but apparently Mr. Bird was deficient in this quality. He stood, a stout, stolid figure, his eyes twinkling through his puffed eyelids, a smirk of satisfaction on his face, as though he were meeting a long-lost friend.
“;’Morning, Morell—I’d like you to meet this gentleman, Miss Bolford.”
His tone was so friendly that Danty was momentarily taken off his guard. He smiled ingratiatingly.
“I think I’ve met you before,” he began.
“And you’ll meet her again,” boomed the Sparrow. “This young lady’s a reporter—ever been to the Old Bailey, Miss Bolford?”
She laughed.
“Twice. I don’t want to go again.”
“You can go there too often,” admitted the Sparrow. “Once is too often with some people, eh, Morell?”
Before the wrathful man could reply:
“Any news of Mr. Maddison?”
“He’s in Paris,” said Danty shortly.
“Thought he was.” The Sparrow nodded. “When I see that servant of yours getting off the boat train I said to myself, ‘I’ll bet Maddison’s in Paris. I’ll bet he’s sendin’ lovin’ wires to his wife all the time that servant of yours is there.’ Do you know Mr. Stiles?” His head drooped on one side so ludicrously like a sparrow’s that Mary Bolford had to make an effort to keep her face straight. “Manager of Maddison’s Bank?”
“I’ve heard of him; I’ve met him, I think,” said the other curtly.
“Good fellow, but not talkative,” said Bird. “The more you talk to him the less he says. He’s just like ten oysters singing the Hallelujah Chorus—maybe eleven. What he doesn’t know about the whereabouts of Mr. Maddison he doesn’t say.”
“So far as I know,” said Danty in a loud voice, “Maddison is in Paris, having a very good time.”
“Not before the child,” murmured the Sparrow, closing his eyes in anguish. “I suppose he said so in his wire? I’m betting ten million pounds it wasn’t a letter.”
“You’d better ask Mrs. Maddison,” said Danty, and would have walked on had not the detective’s hand detained him.
“There’s one thing I’d like to know—have you met the Gunner?”
He saw the man start.
“The Gunner?” he stammered. “Do you mean Haynes—the fellow who was charged the other day? He’s in prison, I understand.”
“You don’t read your newspapers.” The Sparrow shook his head sorrowfully. “Here’s Fleet Street spendin’ millions of pounds a year, thousands of honest, industrious reporters workin’ like hell to get as much of the truth as makes good readin’, and you don’t read ’em! Gunner’s conviction was quashed—he’s floating around London somewhere.”
Danty had regained control over his features now and his face was like a mask.
“I’m really not interested in the criminal classes,” he said.
“I’ll bet you’re not!” said Mr. Bird admiringly. “I’ll give you a tip, Morell—avoid the wide, open spaces where men are men in the daytime and frequently dead at night. I never found the Gunner’s well-known gun, but maybe he knows just where to lay his hand on it. So-long!”
He watched Danton walking furiously along the path, and turned with a broad grin to his companion.
“That man’s nearer to being a crook than I am to being a detective,” he said.
“He’s the man who asked me to call at his house after dinner and have coffee with him,” smiled Mary.
“I’ll bet he is! Why, of course!” said Bird. “I’d forgotten that little episode outside the bank.” He scratched his chin. “Who was with him then?” he asked with sudden interest.
“A young man; I’d never seen him before, but you said he was a speculator or a gambler or something.”
The Sparrow’s lips pursed in a whistle.
“They were in that bank together,” he said softly, “at about three in the afternoon, when a check was cashed for umpteen thousand pounds! Everything is very curious and mysterious.”
But when she endeavoured to satisfy her own curiosity and solve the mystery, he was as uncommunicative as Mr. Stiles.
Danty strode on furiously, his smooth complacency disturbed. He had counted on the fact that the Gunner would be in prison for at least three months. And in three months much could be done. His big coup could be projected and brought to fruition, and he could be well out of the country, with enough money to last him for years, before Gunner Haynes started forth on his quest.
As he reached the Mall he stopped suddenly with a blank sense of dismay. Why had the Sparrow warned him? There was nothing to connect him with the arrest of the Gunner, unless—the police had betrayed him! So the Gunner knew. It was strange that Haynes had made no attempt to see him during all the weeks he had been at liberty. Danton Morell took comfort from that thought, and went on to keep his appointment.
Margaret was out when he arrived; he had to wait for an hour in her drawing room before she returned. That in itself was a bad sign. He had made the appointment and did not dream that she would fail to keep it. He hinted as much when she came in, and recognized his mistake.
In these days Margaret was never in the same mood for ten minutes together. She who had been so tractable and so easily influenced, who was ready to accept the most deadly charges against the man she had loved, without any attempt at independent investigation, was now peculiarly difficult to convince at all. He was constantly meeting new barriers, new reservations; he had to combat, as it were, another nature which he had not even suspected. She was in her most austere mood this morning.
“You must have mistaken the time,” he suggested. “I said eleven o’clock——”
“I know you said eleven o’clock, but I was detained.”
He swallowed something.
“Been shopping?”
She shook her head. She seemed to be more intent upon the book whose leaves she was turning than upon Danton and his appointment. He saw it was a Continental Bradshaw.
“I thought you were bored with Madeira? You’re not going away again?”
She did not answer. She had found the place she wanted and her finger went down a column of figures.
“I’m not going away,” she said; “I am sending a man into Spain—Mr. Stiles thinks that if Luke went anywhere it would be to Ronda, though of course he wouldn’t have had time to reach there yet.”
He stared at her in amazement.
“Stiles? Have you seen him?”
She nodded.
“Yes.”
“But I thought he was rather rude to you the last time you spoke to him?”
A faint smile curled the finely moulded lips.
“He was inclined to be rude to me to-day—but I persevered,” she said quietly.
“But, my dear Margaret! You surely aren’t going to do anything as undignified as to run after Luke? After his wire and his barefaced admission of consolations——”
“Luke has not been in Paris,” she said evenly. “Mr. Stiles had a note from him this morning, saying that he had been in London but would probably go off to Spain for a little time. He asked Mr. Stiles to send his Spanish check book to the Carlton in Madrid. Luke has an account at the Spanish National Bank which apparently he has only just remembered.”
There was a long silence. Danty was too wise to insist upon the authenticity of the Paris telegram.
“You’re sending a man to Ronda?”
She nodded.
“But what can he do?”
“He can tell me when Luke arrives—then I shall go out to him.”
The man stared at her open mouthed.
“You’ll go out to him?” he repeated incredulously. “Do you really mean that you’ve forgotten… Rex, and Rex’s letter?”
She was standing by her little writing table, looking down at the pad, very lovely, very thoughtfully—a slim, gracious figure of a girl.
“When Rex—” she hesitated—“shot himself he could not have been in his right mind. He must have been mistaken. It wasn’t possible that Luke could have done this thing. I’ve been thinking it over day and night.”
Danty could adapt himself to circumstances, but when those circumstances were centred in a woman’s caprice he found his task an almost superhuman one.
“You disbelieve your brother, then?”
She raised her eyes slowly to his. “I even disbelieve myself,” she said.
“And me?” he challenged. She hesitated.
 “I think you were very zealous for me,” she said, “and I probably let you into my way of thinking; and Rex was very fond of you.”
He smiled bitterly.
“Is that all?”
“What did you expect?”
There was genuine surprise in her voice. Danton Morell knew that it was not the moment to put his fortune to the test. He threw out his hands and smiled.
“I’m sorry—one is human with human ambitions, human thoughts, human hopes.”
Before she could check this, he went on:
“I suppose I was prejudiced against Maddison. I always thought he was a weakling. I have still suspicions that he is. If one of us has prejudiced the other, it is I who have prejudiced you.”
Instinct told him that he was saying the right thing, and that now for the first time he was attuned to her mood. But he had his own business to settle.
“I was talking to you the other day about this Argentine Power Scheme I was organizing—you remember I showed you the report and the figures. You said you would like to take a few thousand shares.”
She nodded.
“I wanted to talk to you about that,” she began, but he interrupted her.
“Well, I’ve had a cable this morning. I have been trying to persuade one of the biggest supporters of the scheme to stand out—I was virtually pledged to give him a big holding—and he has agreed. I can now let you invest a hundred thousand pounds——”
“I’m sorry”—her tone was so definite that he turned cold—“but I can’t even take the few thousand. I have handed to the custody of Mr. Stiles and Luke’s lawyer every penny I had from him—that is why I went to see Mr. Stiles.”
CHAPTER XV

Danty looked at the girl in horrified amazement. His consternation was almost comic.
“You’ve given back all the money he gave you?” he stammered.
She nodded, her steady eyes on his.
“Why shouldn’t I? I have enough to live on,” she said. “Mr. Stiles, as trustee of the fund, is making me a sufficient allowance.”
He could only gaze at her, dumbfounded. All his fine schemes had been blown away as a feather of steam is blown by a gale. She saved him the trouble of speaking and gave him time to recover himself, for she went on:
“Luke has never been in Paris since he went away—some interested person must have sent that wire. I almost feel as though I willed it to be sent, to give me some excuse for the terrible way I treated Luke.” She smiled. “I should be awfully uncomfortable if I thought my money made any difference to you in your scheme, Danton. Happily, you’re a rich man.”
Danty nodded slowly. He had that morning received a warning letter from his banker, for he had been spending money and losing large sums at his favourite gaming house in the faith that his financial position would soon be unassailable.
With an effort he recovered his balance and forced his voice into a tone of indifference.
“I’m not sure that you’re wise. Did you consult your lawyer?”
She shook her head.
“In matters of conscience one does not consult lawyers,” she said quietly.
It was difficult enough even to make intelligent conversation. Her attitude was a dead wall built across his easy path, and at the moment it seemed unscalable. He had to play for time now; his native cunning told him that so long as he had her on his side there was no reason why he should lose hope. He had dreamed of hundreds of thousands; he had been certain of tens of thousands; there was still an odd thousand or two for the picking and possibly a greater haul if he played the game shrewdly.
“When do you expect to leave for Ronda?”
“In two days’ time,” she said, quickly—so quickly that he realized she had worked it out to the hour. “As soon as I am certain that Luke is in Ronda I shall go to him.”
“Exactly what will you say to him?”
He could not resist asking this question, though he realized even as he spoke the words that he was guilty of a tactical error.
He saw her stiffen; that cold look came back to the beautiful eyes.
“That is entirely a matter between Luke and me,” she said. “I have made this mess, I am afraid, and I must get out of it.”
In his desperation he blundered again.
“You owe something to Rex’s memory,” he said. “I don’t know what you’re feeling about Luke, but there’s a fact that can’t be blinked. Luke could have saved your brother’s life; instead, when he found he was ruined, he hounded him still further into the mire. His god is money——”
“Yet he gave me everything,” she said quietly; “and when I refused him money, he went away without a word. Don’t you realize, Danton, that had he gone to his lawyer, had he gone to the courts—had he done anything—I must have given him the money back, not because he had any legal right to it but because I would not have dared to face a public inquiry. He may have been mean, he may have been terribly cruel, but I cannot right one wrong with another. That is the consideration which made me give back the money to Mr. Stiles,” she went on in a voice less tense, more agreeable, almost friendly. “We shall have to thresh out this business of Rex—it’s very ugly and hurtful, and I can’t think of it calmly even now. Luke may have some explanation; there may be a very excellent reason why he refused any further help to poor Rex. At any rate, it’s my job to find the truth.”
He was almost livid with a fury he could hardly disguise. His lips curled in a sneer.
“It seems to me that the result of your reconciliation—I suppose that’s what it is coming to—will be to leave me in the lurch and put me wrong with anybody. Financially it may ruin me. Luke had a big influence in the City, and even now the mere suggestion that I was antagonistic to him is making a big difference.”
To his surprise she laughed.
“Danton,” she said, almost gaily, “you’re making me feel a pig! You don’t imagine I would allow a friend of Rex’s to suffer because of the help he tried to give me?”
Danton Morell was puzzled. Why was she so cheerful? And then he remembered—she would be in Ronda in a few days, would be united with her husband. The thought made him wince; he was beginning to understand how big a place this girl had made for herself in his life. It was not like Danton Morell to allow any woman a foothold in the cold thing he called a heart; but insensibly, and for some reason which he could not understand, she whom he had intended as a dupe had become a factor. It was almost unbelievable.
And with this came another realization that momentarily left him aghast. She was in love with her husband!
He had opened his lips to speak when there came a discreet knock at the door and the maid entered.
“There’s a gentleman wishes to see you, madam—a Mr. Haynes.”
Had Margaret been looking at him, she would have seen Danty’s face go pale.
“He says he knows Mr. Maddison slightly,” the girl went on, “and he wants particularly to see you.”
Danty gaped at her.
“You didn’t tell him I was here, did you?” he began, and saw the look of astonishment in Margaret’s face.
“Do you know him?”
He nodded, and glanced significantly at the girl.
“Just wait a moment outside, will you?” said Margaret, and, when the maid had gone and the door was closed: “Who is he?”
“He’s a man I don’t wish to see, and a man I don’t think you ought to see. He’s a criminal, the fellow who was arrested that night at the Carlton. If you take my advice you’ll send him away.”
She hesitated.
“If he knows Luke——” she began.
“He doesn’t—that’s just a trick to see you. He’ll probably want money, and he’s a pretty dangerous man.”
“Then you’d better be here when he comes,” she said, and saw by his consternation that this was not an acceptable suggestion. “I’d better see him,” she said. “Will you wait in the little drawing room?”
Margaret in that mood he could not combat; he agreed sulkily to her suggestion, and was in the little drawing room when he heard the quick step of the Gunner pass the closed door.
Margaret was unprepared for the type that came into the drawing room. The tanned, hawk face had a strength and a certain refinement which she had not expected.
“Are you Mrs. Maddison?” drawled the visitor, and she inclined her head slightly. “My name’s Haynes—the police know me as Gunner Haynes. I am a jewel thief among other things,” he said.
His tone was as calm as though he were announcing himself the member of an honourable guild.
“I met your husband once; he tried to do me a service—I should like to do him one, Mrs. Maddison.”
Again she nodded.
“Mr. Danton Morell is a friend of yours, isn’t he?” he asked.
“Yes,” she said coldly. “Why?”
She saw his lips twitch.
“I was wondering… Mrs. Maddison, would you think I was impertinent if I asked you why your husband left you?”
Her steady eyes met his.
“Do you think you would be?” she asked quietly, and saw that faint smile of his.
“I should be a little worse than impertinent. And yet, Mrs. Maddison, I have a very deep interest in your husband’s affairs. I have many bad qualities, but disloyalty is not one of them. Your husband went out of his way to warn me, at a moment when he knew the police were coming to arrest me. If ever there was a white and wholesome man, that man is Luke Maddison. I ought not to have asked you the question and I could not very well expect a satisfactory answer. The only thing I am anxious to know is this: have you any idea where your husband is?”
“Do you wish to find him?” she challenged.
He shook his head.
“No, but I’d like to know exactly where he is. I have a very special reason for asking this. Is he in London?”
She shook her head.
“He’s in Spain at the moment, but I’m afraid I cannot give you the address.”
“Mr. Morell—is he in Spain? Pardon me, Mrs. Maddison, but if I have a reason for asking you the one question, I have a doubly important reason for asking the other. Morell is the kind of man that no decent woman should know——”
She walked to the table and pressed the little onyx bell push. This time he smiled.
“That means you’re going to turn me out, and I don’t blame you. I’m afraid I’ve blundered this interview, which I intended should be very discreet and diplomatic. I particularly wished to know where Mr. Maddison was——”
“I have told you,” she said, as the maid appeared in the doorway.
“As far as Danty Morell is concerned——” he began.
Her hand pointed to the door.
“I am not prepared to discuss my friends—even with the criminal acquaintances of my husband,” she said, and she heard him chuckling as he went down the stairs as though at a very good joke.
She waited till she heard the street door close, and went in search of Danty, but he was not in the small drawing room. The maid told her he had left within a few seconds of Gunner Haynes’s arrival. Danty was not a man who took unnecessary risks.
She had some business to do in the West End of London, and as the afternoon progressed she ordered the car to drive her into the park. Near the Marble Arch she signalled to the driver to stop and got out. She wanted the walk and the solitude that the park gave her. Here she could think more clearly.
She walked slowly along the asphalt path that runs parallel with the roadway. As she did so she saw a car coming slowly along the tan on the other side of the road. It was an electric brougham containing two people: a beautiful-looking girl, fashionably dressed; by her side, his face half hidden under a broad-brimmed Stetson hat, a bearded man of striking appearance. Ahead of her was walking a stout-looking man, and by his side a rather pretty girl. As she overtook them she heard the stout man say:
“Take a look at that swell woman! That’s Jean Gurlay—the biggest crook in London, my dear.”
Those ahead of her she recognized as the Sparrow and his companion, and, not wishing to be seen by them, sat down on a garden seat, her eyes following curiously the electric brougham. She saw the machine turn at the Marble Arch and come slowly along by the side of the curb, and she watched with a detached interest the beautiful girl and the bearded man, whose head was turned toward his companion. As they passed she heard the man say:
“This is all very mysterious. What does it mean?”
In an instant she was on her feet, pale and shaking; she had recognized the voice of the bearded man. It was her husband.