Чаша терпения. Ангарский маньяк

Горький, въедливый запах застарелого табачного дыма намертво впитался в пожелтевший тюль, в трещины старого дубового паркета, в шершавую коленкоровую обложку ежедневника. Сам я не курил уже лет семь или, пожалуй, восемь – Господь отвёл, коснулся души тихим Своим состраданием в один из тех серых утренних часов, когда лёгкие разрывались от кашля, а сердце – от глухой, беспросветной тоски.
На столе, почти полностью заслоняя блёклый свет настольной лампы, высились тяжёлые, мёртвенно-серые стопки папок. Пятьдесят один том. Шесть коробок, перевязанных суровой бечевой. Столько весит человеческий грех в бумажном эквиваленте. Если измерять его не на весах Божьего правосудия, а здесь, на земле – сухими протоколами допросов, выцветшими актами эксгумаций, бесстрастными судебно-медицинскими экспертизами и страшными, криво начертанными схемами мест происшествий, где вместо деревьев на полях расставлены синие крестики – места обнаружения тел.
О «ночном демоне» Ангарска, Михаиле Попкове, трубили, казалось, из каждого утюга. Экранные сполохи бесчисленных сериалов, глянцевые обложки книг, звенящие подкасты, щёлканье журналистских диктофонов – мир словно заворожённо застыл перед этой жутью. Люди вообще любят сыто смотреть в бездну. Им кажется, что они защищены тонкими стёклами своих дорогих гаджетов, теплом уютных квартир, чашкой вечернего чая.
Но я всматривался в эту бездну лицом к лицу. С четырнадцатого года, изо дня в день, последовательно, через узкий стол следственного изолятора. И то, что изысканные светские обыватели и заезжие доктора наук высокопарно называют «феноменом маньяка», в действительности зовётся лаконично – одержимость. Абсолютное, сознательное, пошаговое порабощение человеческой воли дьяволу. Медленное выедание души изнутри, пока от образа Божия не останется ничего на фоне безупречно выбритой, улыбающейся маски.
Я тяжело вздохнул, чувствуя, как ноет крестец от многочасового сидения, и повернулся к окну. Там, в глубоких сибирских сумерках, кружилась редкая, колкая крупа. На подоконнике, среди стопок чистой бумаги, стоял маленький, потемневший от времени деревянный складень – образ Благословляющего Спасителя и Пресвятой Богородицы «Умягчение злых сердец». Я размашисто, с нажимом перекрестился на тусклое сусальное золото и открыл блокнот.
Завтра исполняется пятнадцать лет со дня образования Следственного комитета. Из Иркутска уже выехал молодой, прыткий журналист. Будет выпытывать подробности, искать скрытые смыслы, пытаться препарировать «психологию». А психология простая и страшная: там, где нет Бога, нет и пустоты – туда приходит легион.
Самый частый вопрос, который мне задавали мои коллеги на пятиминутках и седые прокуроры: «Как? Ну, как обычный человек мог безнаказанно убивать двадцать лет, оставаясь абсолютно невидимым для закона?»
Когда в четырнадцатом году я принял это дело и начал поднимать пыльные архивы девяностых, у меня буквально кровь стыла в жилах. Но не столько от звериной жестокости самого убийцы, сколько от нашего общего, липкого человеческого равнодушия. Мы привыкли во всём винить безликую «систему», абстрактную власть, тяжёлое время. Но ведь система состоит из живых людей, у каждого из которых есть имя, крестик на шее или хотя бы совесть, вложенная Создателем при рождении.
В те лихие, изломанные годы каждый район Иркутской области жил сам по себе, словно глухое удельное княжество. Ангарск не знал и знать не хотел, какие изуродованные тела находят в соседнем Усолье-Сибирском, а Черемхово отгораживалось от Иркутска. Попков пользовался этой ведомственной слепотой как заправский, хитрый бес: забирал несчастную, подвыпившую женщину в одном районе, увозил за источенные узкие просеки в другой, убивал там, а вещи выбрасывал в третьем. Разрозненность территориальных отделов, лень, глухое нежелание вникать в чужую беду и стремление поскорее «списать» неопознанный труп – вот что на двадцать лет обеспечило ему сытую, вольготную свободу.
Господь ведь давал знаки. Небеса буквально кричали, выводили зверя на чистую воду, но люди зажмуривались, не желая портить показатели отчётности.
Июнь тысяча девятьсот девяносто седьмого года. Душный, предгрозовой вечер. Две молодые подруги садятся в сумерках в попутную машину. Они прекрасно знали водителя – это был «Миша-мент», местный дежурный милиционер, свой, подтянутый, улыбчивый парень в форме, которой тогда ещё привыкли верить. Одну девчонку он честно довозит до крыльца дома, а вторая – Татьяна – уезжает с ним дальше, в глухую, шепчущую темноту ангарской тайги. Уезжает в вечность.
Выжившая подруга на первом же допросе, размазывая слёзы по бледным щекам, чётко, без сомнений называет имя: подвозил Миша-милиционер из центрального отдела. И... ничего. Ровным счётом ничего не было сделано. Никто не пришёл к дежурному Попкову, никто не осмотрел его машину. Дело просто затолкнули в самый низ архивного шкафа, подшив туда от силы десять тонких, серых листочков.
Спустя восемнадцать лет, ранним дождливым утром пятнадцатого года, мы стояли на коленях в сырой ангарской грязи. Вокруг шумела тайга, пахло прелой хвоей и поднимавшимся от свежераскопанной ямы тяжёлым, давним тлением.
Попков стоял на пригорке – выбритый, подтянутый, в чистой куртке, с руками, заведёнными за спину в браслетах. Конвойные с автоматами зябко переминались с ноги на ногу, а он смотрел на то, как мы гнём свои спины в яме, со спокойной, едва ли не отеческой благосклонностью. Словно хозяин, наблюдающий за нерадивыми работниками на дачном участке.
Глядя, как штыковая лопата со всхлипом выворачивает очередной пласт разрезанной глины, он буднично ронял через плечо:
– Вы глубже берите, Евгений Викторович. Мы тогда с девчонкой газировку пили... Две жестяные банки я бросил на самое дно, прямо под неё, чтобы сверху на траве не светить.
Мы копаем быстрее. Руки в промокших рабочих перчатках вязнут в холодном месиве. И вдруг – резкий, сухой металлический лязг. Металл штыка бьётся обо что-то твёрдое.
Я опустился на суставы прямо в лужу, пальцами выгребая жирную землю. Достаём. Две сплющенные пластом, насквозь изъеденные ржавчиной жестянки. Осторожно, краем рукава, оттираю налипшую глину со срезанного донышка... Всплывают мелкие, отштампованные цифры: май 1997 года.
Полное, страшное, математическое совпадение.
Меня тогда прямо там, над этой ямой, обжёг не просто профессиональный азарт – у меня дыхание перехватило от дикой, застарелой обиды. Восемнадцать лет! Восемнадцать лет эта девочка лежала в сыром мху, пока её мать каждый вечер подходила к окну и всматривалась в сумерки. Восемнадцать лет преступник ходил по тем же улицам, дежурил в отделе, получал звания и премии. И ведь всё было на столе у следователя ещё тогда, в июне девяносто седьмого! Имя, автомобиль, должность. Нужно было просто встать из-за стола и сделать три шага.
Если бы не Валера Костарев, следователь из Генеральной прокуратуры, Попков, наверное, убивал бы до самой старости, пока руки не затряслись бы от немощи. Валерий Евграфович – человек удивительного, какого-то праведного упрямства. Он ведь об ангарском «убийце по вторникам» прочитал совершенно случайно во время отпуска, разворачивая утреннюю московскую газету за неторопливым завтраком. Встрепенулся душой, почувствовал сердцем профессионала, что там льётся невинная кровь. Сам выбил себе тяжёлую командировку в Иркутск, приехал в сибирскую глушь и буквально перевернул, разворошил этот многолетний, покрытый плесенью хаос. Он заставил сонную, равнодушную систему очнуться от спячки.
Валера Костарев тогда, в начале двухтысячных, совершил подлинное чудо. Генетическая экспертиза в те годы была наукой почти фантастической, штучной, дорогой – как не раз говорили эксперты, «одна на миллион». Но Валера проявил жёсткость: поднял из хранилищ старые, полуистлевшие вещественные доказательства, чудом сохранившиеся биологические образцы с одежды погибших и буквально заставил московские академические институты выделить единый ДНК-код преступника. Пять разрозненных, казалось бы, никак не связанных смертей в разных районах области вдруг намертво связались в одну кровавую цепь. С этого момента невидимый враг обрёл свой биологический паспорт.
А вскоре Господь послал и вещественное подтверждение. На одном из глухих мест преступления, среди примятой травы и хвойных иголок, нашли маленькую пуговицу – металлическую, форменную, с выштампованным гербовым орлом. Такие носили силовики: милиция, прокуратура, военные. Рядом в подсохшей грязи отпечатался характерный рисунок протектора шин внедорожника «Нива». Автомобилей таких в лихие годы было не так много, и пазл начал складываться: убийца – свой. Наш окопавшийся брат-силовик. Мужчина примерно тридцати-тридцати пяти лет, подтянутый, мобильный.
С 2009 года началась изнурительная, методичная сепарация, похожая на просеивание речного песка в поисках крупиц золота. Проверяли каждого, абсолютно каждого владельца «Нивы» мужского пола в округе. Схема была безжалостной к личному времени: короткий допрос, мазок слюны со щеки на ДНК-анализ, скрупулёзная проверка алиби на даты прошлых лет, опрос родственников, знакомых и соседей.
Шаг за шагом, буква за буквой. В марте 2012 года дошли до буквы «П». Вызвали бывшего оперативного дежурного Попкова. Тот спокойно, улыбаясь бывшим своим коллегам, открыл рот, дал провести ватной палочкой. А через две недели из лаборатории пришёл ответ, от которого у видавших виды оперов подкосились ноги: стопроцентное совпадение.
Брали его экстренно, в поезде под Уссурийском – Михаил Попков ехал на Дальний Восток перегонять очередную иномарку на продажу. Сколько он душ загубил по дороге в эти свои частые командировки, вдоль бесконечного, безлюдного Сибирского тракта – один Бог ведает. Наземный суд об этом уже никогда не узнает.
Когда его наконец привезли в Иркутск, Ангарск буквально содрогнулся. Настоящий оборотень, сошедший со страниц страшных сказок. Днём – безупречный гражданин, идеальный, непьющий семьянин, заботливый отец, галантный, начитанный мужчина. Из тех, кто всегда придержит тяжёлую дверь перед старушкой, донесёт сумки до подъезда, подаст милой даме руку, выходя из машины. Машину свою он мыл ежедневно до зеркального блеска, сам всегда выглядел наглаженным, подтянутым, пах дорогим одеколоном. Сослуживцы его не просто уважали – обожали, ставили в пример молодым.
А он ведь годами глумился над всеми нами, над нашей верой в простую человечность.
Ночью он выезжал на охоту. Несчастных женщин душил и забивал их лопатами, пробивал головы крестовой отвёрткой. А утром как ни в чём не бывало заступал на суточное дежурство в отделе. Ему, как дежурному, приносили утреннюю сводку: в лесополосе обнаружен очередной изуродованный труп. И Михаил Попков, ни единым мускулом не дрогнув на породистом лице, хладнокровно брал автомат, прыгал в служебный уазик и зычно кричал молодым оперативникам:
– Быстрее, мужики, шевелись! Сейчас накроем гада по горячим следам!
Приезжал на место происшествия в составе следственно-оперативной группы и первыми же глазами хищника методично осматривал траву и кусты: не обронил ли чего сам, не наследил ли в ночной темноте.
Я как-то спросил его в упор, на одном из допросов, пристально всматриваясь в его светлые, абсолютно пустые, лишённые человеческой глубины глаза:
– Михаил Викторович, скажите мне пред Богом – неужели не страшно было? Столько лет ходить по самому краю ножа, возвращаться в отдел, смотреть в глаза коллегам?
Он улыбнулся своей харизматичной, обезоруживающей улыбкой, от которой по моей спине, несмотря на духоту кабинета, пробежал подлинный могильный холод:
– А кого мне было бояться, Евгений Викторович? Вы думаете, они искали? Их вообще не интересовало, что происходит в городе. Ни разу – вы слышите, ни разу! – никто не проверил, куда я списываю казённый бензин по ночам и с кем общаюсь в нерабочее время.
Нынешние молодые журналисты, гоняющиеся за дутыми сенсациями, часто пытаются вылепить из Попкова некоего романтического «идейного чистильщика». Мол, он был санитаром общества, карал опустившихся, неверных женщин за распутство и пьянство, пытался сделать мир чище. Какая богопротивная, бесовская ложь! Дьявол – отец лжи, он всегда, с самого сотворения мира, рядится в белые одежды ложной справедливости, чтобы оправдать самое лютое беззаконие.
Да, у него в жизни были глубокие психологические надломы. Маленьким отроком он застал родную мать в объятиях любовника. Потом – первая, чистая любовь на спортивном слёте в восемьдесят восьмом году, девчонка Таня. Они танцевали под заезженную кассету группы «Баккара», он красиво ухаживал, познакомил её с родителями, ушёл в армию с твёрдой надеждой на скорую свадьбу. А когда вернулся дембелем, в парадном кителе, с накрахмаленными аксельбантами, увидал, что Татьяна замужем за другим и качает ребёнка. Это была очередная капля яда в его сердце.
Последней каплей стала измена законной жены. Он вернулся со службы раньше времени, увидел во дворе маленькую дочку, гуляющую в одиночестве на морозе. Малышка бесхитростно сказала: «Папа, там к маме дядя Серёжа пришёл». Михаил зашёл в квартиру, нашёл в кухонном мусорном ведре использованный презерватив и две пустые бутылки. Через пару месяцев на поминках родственника этот нарыв прорвался: он набросился на жену, стал душить её на кровати с диким оскалом. Жену спасло только чудо – в комнату с плачем вбежала испуганная дочка: «Папа, папа, не надо!» Это его отрезвило.
А вскоре после этого Попков встретил на тёмной улице чужую замужнюю женщину, севшую к нему в салон. Увидел в её пьяноватом смехе отражение своей личной, непереболевшей обиды и убил. И, как говорят в миру, вошёл во вкус. На строгом церковном языке это называется страшным словом – добровольно впустил в своё сердце беса.
Никакой высшей идеологии или кодекса «чистильщика» там не было и в помине. Да, если женщина во время его дорожного «экзамена-допроса» вела себя скромно, говорила, что любит мужа или спешит скорее домой к больному ребёнку, он мог затормозить, галантно открыть боковую дверь и отпустить её, вежливо подав дамскую сумочку. Но это был не кодекс чести, это была жестокая, упоительная игра сытого кота с пойманной мышью – минутное наслаждение своей абсолютной, вседозволенной властью над чужой жизнью.
Он ведь без всякого повода убил молодую девчонку, которая просто возвращалась поздно вечером со смены и спешила на вокзал, чтобы встретить приехавшую из деревни мать. Кому она изменила? Какое распутство проявила? Никакого. Ему просто захотелось забрать её жизнь. У него была глухая, нераскаянная ненависть ко всему живому, к самому истоку жизни – к женщине.
Психиатры в Москве долго обследовали его и вынесли вердикт – гомицидомания. Патологическая, непреодолимая страсть к совершению убийств, полностью замещающая собой и здоровые человеческие чувства, и сексуальное удовлетворение, схожая с тяжелейшей наркотической зависимостью. Настоящий адреналиновый маньяк.
На сегодняшний день юридически доказано 92 убийства. Сам он в редкие минуты откровенности признавался мне, что в пиковые периоды своей чёрной активности совершал по два-три убийства в неделю. Счёт безвозвратно ушедших жизней идёт на вторую сотню. Масштаб этой ангарской Голгофы, этой страшной духовной раны на теле нашей несчастной родины мы до конца, наверное, не осознаем ещё очень долго.
С 2014 года я буквально жил его делом, засыпал и просыпался с мыслями о его жертвах. Чтобы раскрыть ещё шестьдесят убийств, по которым у следствия не оставалось вообще никаких зацепок и материальных улик – в поздние годы Попков стал невероятно осторожен, биологических следов на телах уже не оставлял, – мне пришлось пойти на профессиональную уловку. Я отказался от жёстких, протокольных допросов. Выбрал тактику долгих, неторопливых, душевных разговоров. Приезжал к нему в СИЗО Ангарска почти каждый день, как на работу. Целый год ушёл только на то, чтобы этот зверь просто привык ко мне, расслабился и начал доверять.
Люди со стороны – и молодые следователи, и начальство в управлении – крутили пальцем у виска, когда узнавали бытовые детали нашей работы. Я ведь действительно почти каждый день ездил в изолятор на своей старенькой личной машине. По дороге, на выезде из города, неизменно останавливался у придорожной кавказской шашлычной, покупал на свои деньги два сочных шашлыка в лаваше, завёрнутых в фольгу, – себе и ему. Привозил их в душную следственную комнату. Мы сидели друг напротив друга, без конвоя, ели горячее мясо и разговаривали часами. О прочитанных книгах, о новинках кино, о спорте.
Михаил Викторович – физически страшный человек. Ему уже под шестьдесят, за плечами годы сидения в каменных мешках, а он, выходя на короткую прогулку в тюремный загончик, с ходу, без видимого усилия подтягивался на железной перекладине пятьдесят раз. Сила в руках оставалась невероятная, звериная. Он пальцами мог взрослого человека за шкирку поднять и задушить за минуту, крестовой отвёрткой пробивал черепную кость насквозь – мы потом, когда делали эксгумации, опровергали старые, халатные заключения экспертов девяностых годов, которые путали эти аккуратные дыры с огнестрельными ранениями.
И вот за этим дымящимся шашлыком, кусочек за кусочком, Попков медленно, с лёгкой ухмылкой отдавал мне загубленные человеческие жизни. Писал на четвертушках бумаги явку за явкой.
– У нас, Евгений Викторович, с вами душевные отношения, – говорил он мне, аккуратно вытирая жирные пальцы бумажной салфеткой. – И мне очень нравится, как бережно вы работаете. Но я правда сегодня устал вспоминать. Давайте остальное на потом оставим, в следующий раз.
Это был его трезвый, холодный, истинно звериный расчёт. Он сознательно, по капле дозировал страшную информацию. Напишет две-три явки с повинной – и следственная группа обязана вывезти его на место преступления, на следственный эксперимент, туда, в ангарскую тайгу, на простор, на иркутскую сырую землю. Для него эти выезды были как загородная прогулка, глоток долгожданной свободы, лесной воздух, законная смена опостылевшей тюремной обстановки.
Он каялся не перед Богом, у него не было слёз раскаяния. Он просто цинично торговался с земным правосудием за временный комфорт, за возможность растянуть эти поездки на годы вперёд. И он будет так делать ещё долго, потому что память его, подпитываемая бесовской гордыней, помнит каждый грех, каждую деталь до мельчайших подробностей. Помнит старые ориентиры, которых давно уже нет на географических картах – там, где сейчас высятся новые жилые комплексы Ангарска, когда-то шумела глухая, тёмная просека, укрывавшая под слоем мха его несчастных жертв.
В нашу самую последнюю встречу, когда пришёл приказ о моём окончательном переводе на службу в Москву, он встретил меня в следственной комнате своей неизменной, вежливой улыбкой:
– О, Евгений Викторович, из Москвы, значит, вернулись? Не понравился вам столичный город?
– Не по моим финансам и не по душе мне столица, Михаил Викторович, – ответил я тихо, садясь на скрипучий стул и доставая чистый бланк протокола.
Он понимающе покивал головой:
– Ну вот, я же обещал – мы ещё обязательно увидимся. Только похудел я маленько здесь за зиму, кормят тут строго по уставу, баландой. Вот вы мне раньше то шашлычок горячий привозили, то ещё что-нибудь вкусненькое...
Я смотрел на этого человека – ухоженного, спортивного, страшного в своей абсолютной пустоте – и думал не о нём. Я думал о тех шестидесяти женщинах, чьи заброшенные, осквернённые останки мы смогли отыскать в болотах и предать честной земле по православному христианскому обряду благодаря этим долгим, изнурительным разговорам за шашлыком. Их исплакавшиеся, постаревшие матери, мужья и выросшие без материнской ласки дети смогли наконец прийти на реальные, ухоженные могилы, поплакать, положить цветы и поставить в храме простые восковые свечи за упокой их исстрадавшихся душ. Ради этого – ради покоя этих безвинно убиенных душ – стоило возить шашлык самому сатане.
Мы смогли поймать его земное тело. Заперли его в прочные бетонные стены, за железные засовы до самого конца его земных дней. Но страшная, нераскаянная душа его так и осталась там – в непроглядной, сырой темноте ангарских лесов далёких девяностых годов, во власти того, кому он добровольно отдал себя в услужение.
Я вышел из тяжёлых ворот изолятора, полной грудью вдохнул чистый, морозный сибирский воздух и тихо, пряча руку в широкий рукав форменной куртки, перекрестился на невидимые в тучах небеса:
– Спаси Господи, ныне и присно, души всех, им невинно умученных, упокой их в селениях праведных, а землю нашу сибирскую очисти Своею благодатью от этой страшной скверны. Аминь.