Рильке, новые переводы

В первое десятилетие нового века Рильке достиг вершин своего творчества, и за редким исключением стихи, представленные в этом сборнике, были опубликованы в период с 1900 по 1908 год. После 1900 года Рильке стремительно и стремительно же стремительно взмывает к вершинам своего искусства. Всего за несколько лет до этого в «Адвентном послании» мы читаем:

"Это и есть тоска: жить в потоке вещей,
Не иметь дома в настоящем.
И вот мои желания: нежные диалоги
о бедных часах с вечностью.
С «Книгой образов» заканчивается сон, завеса тумана приподнимается, и перед нами предстают картины и образы, которые предстают перед нашим взором в четких красочных контурах. Вызывает ли поэт из глубин мифа «Королей в легендах», читаем ли мы в «Хронике монаха» внушающее благоговейный трепет описание «Страшного суда» или видим ли мы в Вербное воскресенье в Париже «Девиц на конфирмации», — все представленные картины выделяются своей ясностью и завершенностью.

Примечательно, что Рильке посвятил эту книгу Герхарту Гауптману «с любовью и благодарностью за его Михаэля Крамера». Гауптман, как и Рильке в этих стихах, изображает перед нами великих эпических героев, и его искусство настолько концентрированно, что зачастую простое выражение мысли одного из его персонажей заставляет слушателя или читателя содрогнуться, потому что в этой мысли вибрируют страдания целого социального класса и звучит скорбь многих поколений.

В «Книге образов» искусство Рильке достигает кульминации в том, что можно назвать монументальной стороной его творчества. Визуализация возведена в ранг безличной объективности, что придает ритму этих стихотворений невозмутимое спокойствие, а изображаемым фигурам — монументальную статичность. Представители рода Колонна, цари, Карл XII, скачущий по Украине, — каждый из них изображен в свойственной ему исторической манере, с такой же яркостью, как и с тем цветом и движением, которые они привнесли в свое время. В мистической поэме «Цари в легендах» этот конкретный элемент творчества Рильке, пожалуй, достиг своего наивысшего воплощения:

«Короли в старинных легендах кажутся
подобными горам, возвышающимся в вечернем свете.
Они ослепляют своим сиянием,
их чресла опоясаны яркими поясами,
их одеяния оторочены
драгоценными камнями — редчайшими из тех, что дарит нам земля.
В руках, украшенных драгоценными камнями,
они держат свои тонкие, сияющие обнаженные мечи».
В «Книге образов» есть стихотворения, в которых стремление сконцентрировать настроение до его сути и завершенности проявляется в чисто лирических произведениях, как, например, в «Посвящении», которое выделяется в этом сборнике, подобно «огромному темному дереву», — настолько неизмерима прямая линия его устремления в далекую ночную тишину; или в стихотворении «Осень» с его меланхоличным настроением плавного угасания всего живого.

В «Часослове» Рильке отстраняется от мира не из-за усталости, а под тяжестью множества противоречивых видений. Как пророк, который должен принести миру великое откровение, должен уйти в пустыню и пребывать там в одиночестве, пока Царство не придет к нему изнутри, так и поэт должен оставить мир, чтобы обрести более глубокое понимание, чтобы оказаться лицом к лицу с Богом. «Книга часов» проникнута ощущением близости к Богу; она превращает эти стихи в молитву, глубокую молитву о сомнениях и отчаянии, возвышенную молитву о примирении и триумфе.

«Часослов» состоит из трех частей, написанных в разные периоды жизни поэта: «Книга о жизни монаха» (1899), «Книга паломничества» (1901) и «Книга о бедности и смерти» (1903), хотя весь сборник был опубликован лишь несколько лет спустя. «Часослов» пронизан мистическим стремлением познать Бога, быть рядом с ним. В своем стремлении приблизиться к Безымянному юный брат из «Книги о жизни монаха» создает притчи, образы и легенды о Боге, напоминающие произведения Ангелуса Силезского XVII века, но изложенные более глубоким языком, вдохновленным более пылкой силой воображения. Мотив «Книги о жизни монаха» выражен в стихотворении, начинающемся со строк:

«Я проживаю свою жизнь, двигаясь по расширяющимся кругам
и бесконечно разворачивающимся спиралям».
Сквозь серую келью молодого монаха сияющими бликами проносятся краски великих мастеров эпохи Возрождения, потому что он чувствует в Тициане, Микеланджело, Рафаэле тот же пыл, что и в себе; они тоже поклоняются одному и тому же Богу.

В «Книге паломничества» есть стихи о безмолвии, о молитве, произнесенной шепотом в огромном соборе, и стихи, в которых звучит музыка величественных гимнов. Видения во второй книге не менее экстатичны, хотя и не столь красочны; они обращены внутрь и несут в себе великий покой и великую веру, как в стихотворении о Боге, само воплощение которого — это тишина и покой безмолвного мира:

"Днем Ты — Легенда и Сон
Это как шепот, что разносится по всему миру,
глубокая и задумчивая тишина, которая кажется...
Пробил час, пора снова закрываться.
И когда день сонно склоняется
и погружается в сон под вечерним небом,
когда с каждой крыши поднимается столб дыма,
так и Твое Царство, Боже мой, восстает вокруг меня.
Последняя часть «Часослова», «Книга о бедности и смерти», представляет собой симфонию вариаций на две главные символические темы в творчестве Рильке. Как Христос в притче о богатом юноше требует отказаться от всех богатств, так и в этой книге поэт видит наступление Царства, исполнение всех наших стремлений к близости с Богом, когда мы снова становимся простыми, как маленькие дети, и бедными, как Сам Бог. На данном этапе развития Рильке принцип отречения является скорее негативным элементом его философии. Позже поэт стал более благосклонно относиться к материальным благам человека, по крайней мере к тем, которые были приобретены или созданы в сфере искусства.

В нашем мистическом подходе мы наиболее глубоко соприкасаемся с реальностью. Именно поэтому все искусство и вся философия в своих конечных формах достигают кульминации в кристаллизации тех жизненных ценностей, которые навсегда останутся непостижимыми для чистого разума; они становятся религиозными в простом и глубоком смысле этого слова. Перед лицом вечных истин жизни сомнение и борьба сменяются верой, воля и гордыня — смирением. Осознание этой истины, выраженное в поэзии, и составляет суть «Часослова» Рильке. Выдающийся скандинавский писатель назвал «Книгу часов» одним из величайших литературных достижений нашего времени, а также самой глубокой и прекрасной молитвенной книгой.

В своих последующих поэтических произведениях Рильке уже не достигал такого высокого уровня, как в этой книге, настроение и идея которой нашли отражение в прозаическом произведении изысканной лирической красоты — «Наброске Мальте Лауридса Бригге».

В сборниках «Новые стихотворения» (1907) и «Новые стихотворения. Вторая часть» (1908) исторические персонажи, часто взятые из Ветхого Завета, выходят за рамки реального жизненного опыта; они обретают весомость судьбы и неизменно становятся средством символического выражения абстрактной мысли или великой человеческой судьбы. В «Ависаге» противопоставляются зарождение и угасание жизни; в «Давиде, поющем перед Саулом» показано нетерпение пробуждающегося честолюбия, а Иисус Навин — это человек, который заставляет даже Бога исполнять свою волю. Античный эллинский мир предстает во всем своем сияющем великолепии в поэмах «Эранна» о Сапфо, «Плач по Антиною», «Ранний Аполлон» и «Архаический торс Аполлона».

Дух Средневековья с его религиозным рвением и суеверным фанатизмом отражен в нескольких стихотворениях, самые известные из которых — «Собор», «Бог в Средние века», «Святой Себастьян», олицетворяющий мученичество, и «Окно-роза», чья сияющая магия сравнима с гипнотической силой тигриного глаза. Современный Париж часто становится фоном для «Новых стихотворений», и грубая игра света и тени на восковых масках «Разочарованной жизни» в морге запечатлена с той же реалистичностью, что и фламинго и попугаи, распускающие свое разноцветное оперение в лучах солнца на аллее Ботанического сада.

Почти все стихотворения в этих двух сборниках короткие и лаконичные. Образы переданы с чувственной интенсивностью импрессионистской техники. Величественная тишина длинных строк «Книги картин» нарушена, цвета стали более яркими, сверкающими, а картины нарисованы нервными, стремительными мазками, словно для того, чтобы передать, как они были восприняты: одним-единственным, всепоглощающим взглядом. По этой причине многие из «Новых стихотворений» не лишены некоторой виртуозности. С другой стороны, Рильке порой добивается идеальной точности стремительных мазков, как в стихотворении «Испанская танцовщица», которая сияет на горизонте нашего внутреннего взора, словно огненный вихрь, пылающий и ослепляющий в стремительности своих движений. Кажется, что Дега и Сулоага объединили свое искусство на одном полотне, чтобы придать этой танцовщице невероятную грацию и великолепную цветовую фантазию.

Многие темы «Новых стихотворений» свидетельствуют о том, что до написания этих сборников Рильке много путешествовал по Италии, Германии, Франции и Скандинавии. Его книга о пяти художниках из колонии Ворпсвед, где он какое-то время жил, полностью посвятив себя наблюдению за атмосферой, движением небесных тел и игрой света на бескрайних пустошах этого северного пейзажа, — это введение в изучение творчества художников-пейзажистов и нежная ода земле, чья одинокая и меланхоличная красота нашла отражение в его собственных работах.

Более значимым, чем влияние личностей и художественных сокровищ стран, которые посещал Рильке, и более мощным по своему воздействию на его творчество, подобно яркому солнцу в самые плодотворные годы его жизни, было влияние Огюста Родена. «Новые стихотворения» посвящены «Моему великому другу Огюсту Родену», что указывает на двоякое влияние французского скульптора на поэта — как друга и как художника.

Вспоминается широкая, крепко сложенная фигура Родена с резкими чертами лица и высоким, словно высеченным из камня лбом, медленно движущаяся среди белых блестящих мраморных бюстов и статуй, словно великан из старинной легенды, идущий среди скал и гор своего царства, терпеливый, стойкий, человек, познавший жизнь, закаленный бурями времени. И вспоминается Райнер Мария Рильке, молодой, светловолосый, со стройной аристократической фигурой, слегка ссутулившийся, как человек, который много и напряженно размышляет во время одиноких прогулок, с чувственным пухлым ртом и «тщательно прорисованными бровями, погруженными в тень созерцания», с лицом, полным мечтаний, с выражением человека, внимающего далекой музыке.

Ни в одной другой его книге, за исключением «Часослова», мы не найдем столь точного изложения философии жизни и искусства Рильке, как в его сравнительно небольшой монографии об Огюсте Родене.

Рильке видит в Родене олицетворение господствующей в наше время «власти рабства во всей природе». По этой причине книга о Родене — это нечто большее, чем просто эстетическая оценка творчества скульптора. На протяжении всей книги Рильке прослеживает ярко выраженный этический принцип, который проявляется в каждом творческом акте в сфере искусства. Такое понимание глубинного смысла любого искусства придает книге о Родене почти религиозный характер и гимноподобный ритм изложения. Он начинает так: «Роден был одинок до того, как к нему пришла слава, и, возможно, после этого он стал еще более одиноким. Ведь слава — это, в конечном счете, лишь совокупность всех недоразумений, связанных с новым именем». И он подводит итог величию этого человека: «Когда-нибудь станет ясно, что сделало этого великого художника таким выдающимся. В этом заключался своего рода отказ от жизни, но именно в этом отказе и заключался его триумф, потому что жизнь вошла в его творчество».

Роден стал для Рильке воплощением божественного начала творческого порыва в человеке. Таким образом, монография Рильке об Огюсте Родене останется завещанием поэта о жизни и искусстве.

Рильке прожил насыщенную жизнь, он впитал в свое художественное и духовное сознание многие высшие ценности нашего времени. В его творчестве есть мистическая глубина славянина, музыкальная мощь немца и визуальная ясность латинянина. Как художник, он считал жизнь священной, а как священник, приносил к ее алтарю множество даров.

Х. Т.

НЬЮ-ЙОРК,
ОСЕНЬ 1918 ГОДА.
ПЕРВЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ



ВЕЧЕР

Мрачные поля спят,
Лишь мое сердце бодрствует;
Вечер в гавани
Спускает свои алые паруса.

Ночь, хранительница снов,
Бродит по земле;
Луна, белая лилия,
Расцветает в ее руке.



МАРИЯ ДЕВА

Как ты пришла, как ты явилась из ночи
Мария, столько света
И столько мрака:
Кто был твоим женихом?

Ты зовешь, ты зовешь, но ты забыла
Что ты уже не та
Что пришла ко мне
В своей невинности.

Я все еще так цвету, так молода.
Как мне пройти на цыпочках
От детства до Благовещения
Сквозь тусклые сумерки
В твой сад?




«Книга изображений»


предсказывает

Я подобен флагу, развевающемуся в пространстве,
Я чувствую приближение ветра и должен склониться перед ним,
Пока внизу все еще тихо,
Пока двери тихо закрываются, а в дымоходах царит тишина,
Пока окна еще не дрожат, а пыль еще не осела, —
Тогда я чувствую приближение бури и становлюсь бурным, как море,
Я расширяюсь и погружаюсь в себя,
Я устремляюсь вперед и остаюсь один в буре.



ОСЕНЬ

Листья опадают, опадают, словно издалека,
Словно далекие сады, увядшие в небесах;
Они медленно и плавно опускаются на землю.

И по ночам тяжелая Земля тоже падает.
Из звезд в Одиночество.

Так все и рушится. Эта моя рука должна упасть
И вот! другая тоже: таков закон.
Но есть Тот, кто держит это падение
В Своих бесконечно нежных руках.



ТИХИЙ ЧАС

Кто бы ни плакал где-то в мире
Плачет без причины
Плачет по мне.

Тот, кто смеется где-то в ночи
Смеется без причины в ночи
Смеется надо мной.

Тот, кто блуждает где-то в мире
Блуждает напрасно в мире
Блуждает ко мне.

Тот, кто умирает где-то в мире
Умирает без причины в мире
Смотрит на меня.



АНГЕЛЫ

У всех у них усталые лица
И сияющие, безграничные души;
И тоска (словно по греху)
Временами пробирает их во сне.

Все они похожи друг на друга,
В Божьем саду они безмолвны,
Как множество, множество интервалов
В Его могучей мелодии.

Но когда они расправляют крылья,
Они пробуждают ветры,
Которые колышутся, словно Бог
Своими могучими руками
Он переворачивал страницы мрачной книги Начал.



УЕДИНЕНИЕ

Уединение подобно дождю
В сумерках, поднимающемуся над морем;
Оно плывет над далекой равниной
Ввысь, к своему пристанищу — небесам,
А затем медленно опускается над городом.
Подобно дождю, он мягко падает в этот сумеречный час
Когда призрачные аллеи ведут к туманному утру
Когда тела, отягощенные страстью,
Печально и разочарованно отворачиваются друг от друга
Когда люди, охваченные тихой ненавистью,
Должны спать вместе на одной кровати
Сквозь серые призрачные тени рассвета
Смотри! Одиночество плывет по реке...



КОРОЛИ В ЛЕГЕНДАХ

Короли в старинных легендах кажутся
подобными горам, возвышающимся в вечернем свете.
Они ослепляют своим сиянием,
их чресла опоясаны яркими поясами,
их одеяния украшены лентами
из драгоценных камней — самых редких, какие только есть на земле.
В руках, украшенных драгоценными камнями
, они держат свои тонкие, сияющие обнаженные мечи.



РЫЦАРЬ

Рыцарь в кольчуге
выезжает навстречу шуму мира.
И вот она, Жизнь: виноградники в долине
, друзья и враги, пир в замке,
майская дева, долина и Грааль;
Божьи флаги развеваются на каждой стене
На тысячах улиц.

Под доспехами рыцаря
За черными звеньями цепи
Смерть притаилась и думает, думает:
"Когда же острый и яркий клинок меча
Выскользнет из ножен
И рассечет сеть плаща
Что опутывает меня, звено за звеном…
Когда же сокрушительный удар врага
Освободит меня
Чтобы я мог танцевать
И петь?



МАЛЬЧИК

Хотел бы я стать одним из тех
Кто скачет в ночи на диких конях,
С факелами, развевающимися, как распущенные волосы,
В погоне за ветром.
Хотел бы я стоять на палубе и не бояться
Бушующая гроза, могучая, словно развернутый флаг
во тьме, но со шлемом из золота
, который беспокойно мерцает. И в ряд
Позади меня в темноте десять человек, которые светятся
шлемами, которые тоже беспокойно мерцают, как и мой
, то тусклые, то прозрачные, как стекло.
Один стоит рядом со мной и дует изо всех сил.
На его огромной сверкающей трубе и звук
Пронзает бескрайнее черное одиночество вокруг
Сквозь которое, как сквозь дикий безумный сон, мы мчимся.
Дома падают позади нас на колени,
Перед нами изгибаются улицы, и мы их завоевываем,
Огромные площади отданы нам, и мы их захватываем —
И на наших конях мчимся, как шум дождя.



ПОСВЯЩЕНИЕ

Кто бы ты ни был! Выйди на вечернюю прогулку
За пределы своей комнаты, которую ты знаешь вдоль и поперек,
И оставь свой дом далеко позади,
Кто бы ты ни был.
Подними глаза, которые так долго смотрят
На тени, падающие на истоптанный порог.
Медленно подними свой взор к огромному темному дереву
, что одиноко и величественно возвышается на фоне неба,
и ты узришь Жизнь, ее смыслы, которые возникают
подобно словам, становящимся все яснее в тишине;
по мере того, как они раскрываются перед твоим желанием познать
их, мягко отведи свой взор...



СОСЕД

Странная скрипка! Ты следуешь за мной?
Во многих далеких чужих городах
Твой одинокий голос звучал для меня как воспоминание.
Сотни ли играют тобой или только один?

Есть ли во всех великих городах, охваченных бурей,
люди, которые искали бы реки, если бы не ты,

которые, если бы не ты, были бы потеряны навсегда?
Почему твой одинокий голос всегда звучит для меня?
Почему я всегда рядом
с теми, кто заставляет звенеть твои дрожащие струны?
Жизнь тяжелее — так поется в твоей песне —
чем огромный, тяжкий груз всего сущего.



ПЕСНЯ СТАТУИ

Кто так любит меня, что
отдаст за меня свою драгоценную жизнь?
Я освобожусь от камня,
если кто-нибудь утопит меня в море.
У меня будет своя жизнь, —
Я жажду жизни.

Я тоскую по бьющейся в жилах крови,
Камень так неподвижен и холоден.
Я мечтаю о жизни, жизнь прекрасна.
Неужели никто не полюбит меня и не осмелится
Разбудить меня?

. . . .

Я плачу, плачу в одиночестве,
Плачу по своему камню.
Что для меня значит моя кровь
Если оно созревает, как красное вино?
Оно не может вернуть из моря
Жизнь, отданную за мою,
Отданную ради любви.



ДЕВЫ. Я

Другие должны пройти долгий темный путь
К мистическим бардам,
Или спросить у тех, кто слышал, как они поют
Или трогает волшебные струны.
Только девы не задают вопросов
Мосты, ведущие к Мечте;
Их сияющие улыбки подобны нитям жемчуга
на сверкающей серебряной вазе.

Врата жизни, открытые девами,
ведут туда, где парит песня поэта,
и дальше, в огромный мир —
в мир за дверями.



ДЕВЫ. II

Девы, у вас поэты учатся рассказывать
Какой ты одинокий и далекий,
Словно ночь освещена одной высокой яркой звездой
Они притягивают свет издалека, где ты живешь.

Для поэта ты всегда должна быть девой
Хотя в его глазах женщина в тебе просыпается
Свадебная парча, которую сломают твои хрупкие запястья,
Таинственная, неуловимая, от него убегай.

В его саду пусть он подождет один
Где в тени выжидающе стоят скамейки
В чертогах, где звучала лира
Где он принял тебя как вечную

Иди! Темнеет — твой голос и облик исчезли
Его чувства ищут тебя, но он больше не видит
Белую мантию, развевающуюся среди темных буков
Вдоль тропинки, где раньше все сияло.

Он любит длинные пути, где не слышно шагов,
И очень любит тихую комнату, где
Словно тихий шепот в безмолвном воздухе,
Он слышит твой голос, далекий, исчезающий.

Снова доносится едва различимое эхо
От толп людей, которых он устало избегает;
И многие видят тебя там — так он думает.
И самые нежные воспоминания пронизаны болью.



НЕВЕСТА

Позови меня, любимый! Позови меня вслух!
Твоя невеста бодрствует у окна;
Вечер сменяется сумерками, мрак расползается
По пустым аллеям старого платана.

О! Пусть твой голос окутает меня со всех сторон,
Или из этого мрачного дома, одинокого и далекого,
Через глубокие синие сады, где плывут серые тени,
Я излью свою душу, протянув руки...



ОСЕННИЙ ДЕНЬ

Господь! Время пришло. Так ярко сияло лето:
Твои тени легли на циферблаты,
И пусть над просторами бушуют твои бури.

Прикажи созреть последним твоим плодам,
Дай им еще два жарких дня и выжми
последнюю сладость из густого вина.

Тот, у кого сейчас нет дома, никогда его не построит,
Тот, кто сейчас одинок, останется один;
Он проснется, будет читать, будет писать письма
В долгий день и в одинокую ночь;
Беспокойный, одинокий, он будет бродить
Там, где в роще шелестят листья, гонимые ветром.



ЛУННАЯ НОЧЬ

Южногерманская ночь! Полная луна висит над
Тенистым лугом, сотворяя чары.
Часы с вершины старой башни тяжело
Падают в темноту, словно в море.
Шорох, зов ночного дозора в роще,
Затем на некоторое время воздух наполняет пустая тишина;
И тут скрипка (Бог знает откуда)
Просыпается и медленно поет: О любовь... О Любовь ...



В АПРЕЛЕ

Снова леса благоухают, жаворонок
Поднимает на взмывающих крыльях серое небо.
Оно висело над верхушками деревьев, скрытое дымкой, темное,
Там, где голые ветви обнажали пустой день.

После долгих дождливых дней наступает час,
Когда золотые лучи света проникают
в окна, словно сияющий дождь,
и капли дождя стучат по стеклам, словно робкие крылья.

И все стихает. Камни убаюкивает сон.
Под тихий шум дождя, который медленно стихает;
И в ветвях, спрятанных глубоко
В каждой яркой почке, дремлет тишина.



ВОСПОМИНАНИЯ О ДЕТСТВЕ

В комнате царила густая темнота
Когда в нее, словно сон, вошла мать
И тут звон бокалов наполнил воздух
Там, где в безмолвном сумраке сидел мальчик.

Комната выдала мать — так ей показалось.
Она поцеловала сына и спросила: «Ты здесь?»
И, сделав жест, который был ему так дорог,
она на мгновение опустилась перед ним на колени.

Они оба робко взглянули на пианино
Ибо она пела ему много ночей подряд
. И ребенок, сидящий в угасающем свете
, слушал с каким-то странным выражением, словно в полузабытьи

. Его большие глаза светились тихим сиянием
, когда он смотрел на руку, которая, казалось, была согнута из-за кольца
и медленно скользила по белым клавишам.
Движется, словно сквозь снежную пелену.



СМЕРТЬ

Перед нами стоит великая Смерть
Наша судьба в ее тихих руках.
Когда мы с гордой радостью поднимаем красное вино Жизни
Чтобы испить из мистической сияющей чаши
И экстаз охватывает все наше существо —
Смерть склоняет голову и плачет.



АШАНТИ

(Сад акклиматизации, Париж)

Ни экзотических южных стран,
Ни танцующих женщин, гибких, смуглых и высоких,
Выплывающих из-под ниспадающих драпировок
Под звуки, бьющие в унисон с неистовым, безумным зовом;

Ни песен, льющихся из горячей крови,
Ни томных, грациозных, смуглых, бархатных дев.
Их яркие глаза сверкают, как блестящее оружие,
но в них нет стремительного, дикого трепета, от которого стынет кровь.

Лишь рты растягиваются в широкой улыбке
понимания, в странной понимающей усмешке
над белыми людьми, над их тщеславием и коварством,
над пониманием, которое вселяет страх.

Звери в клетках гораздо более лояльны,
Беспокойно расхаживают взад и вперед,
Мечтая о странах, манящих издалека,
Землях, где они бродили в давние времена.

Они горят неугасимым и подавленным огнем
Поглощенные страстными желаниями, над которыми они размышляют,
Не обращая внимания на время, без желания,
Одни, затерянные в бескрайнем одиночестве.



ВОСПОМИНАНИЕ

В ожидании, ты размышляешь
О великой редкости, которую ты выбрал
Чтобы сделать свою жизнь ярче:
О пробуждении камня,
О глубинах, в которых ты потеряешь себя.

В полумраке на полках, тисненых
Золотом и коричневым,
И ты вспоминаешь о странах, которые когда-то пересек,
О картинах, о мерцающих платьях
О женщинах, которых ты потерял.

И вот наконец оно приходит к тебе —
И ты встаешь, потому что помнишь
Тот далекий год
С его чудесами, страхами и молитвами.



МУЗЫКА

Что за игру ты затеял, мальчик? Она прокралась через сад
Словно блуждающие шаги, словно шепот — и вдруг тишина;
Что за игру ты затеял, о мальчик? Смотри! Твоя цыганская душа
поймана и крепко зажата в свирели Пана.

И что же ты колдуешь? Песня в плену,
она томится в тростнике, где и лежит;
Твоя юная жизнь сильна, но насколько же сильнее
Это тоска, которая звучит в твоей музыке.

Пусть твоя флейта умолкнет, а душа воспарит
над волнами звука, бесформенными, как морские волны.
Здесь жила твоя песня, и она мудро развивалась,
прежде чем ее превратили в мелодию.

Ее крылья нежно трепещут, ее нота больше не зовет.
Ты растратил его, мечтательный мальчик!
Теперь оно больше не крадется за моими стенами,
Но в моем саду я бы с радостью его принял.



ДЕВИЧЕСКАЯ МЕЛАНХОЛИЯ

Мне вспоминается юный рыцарь
Из какого-то старинного мифа.

Он пришел! Ты почувствовал, как тебя окутывает
Буря.
Он ушел! Благословение, не имеющее определения
, казалось, покинуло тебя, как церковные колокола, умолкшие
и оставившие тебя погруженным в молитву.
Ты готов был разрыдаться, но лишь обмотался
своим шарфом и, не сдерживая слез,
тихо заплакал, уткнувшись в него лицом.

Мне вспомнился юный рыцарь
в полном боевом облачении.

Его улыбка была лучезарно доброй
Словно отблеск слоновой кости,
Подобно тоске по дому, не познанной,
Подобно рождественскому снегу, где вьются темные тропы,
Подобно морскому жемчугу, обвивающему бирюзу,
Подобно лунному серебру в сочетании
С редким золотом любимой книги.



ДЕВЫ НА КОНФИРМАЦИИ


(Париж, май 1903 года)


Девы в белых вуалях идут на конфирмацию
По зеленым дорожкам сада они медленно бредут;
Детство осталось позади:
Они знают, что будущее будет другим.

О! Настанет ли оно? Они ждут — оно должно наступить скоро!
Наконец медленно наступает следующий долгий час,
Весь дом снова оживает, праздник окончен,
И печально проходит день...

Подобно воскрешению, белы были одеяния
Процессия, окутанная облаками, шла сквозь широко раскинувшиеся ветви деревьев
В церковь, прохладную, как шелк внутри,
С длинными рядами высоких свечей, ярко пылающих:
Все огни сияли, как драгоценные камни
В торжественных глазах, наблюдавших за их блеском и сиянием.

Затем в тишине зазвучала величественная песнь
Она взмыла к сводчатому куполу, словно облака,
Затем оно мягко и сияюще полилось вниз —
казалось, оно умирает, словно дождь, на белых покровах.

Ветер мягко колыхал белые одежды,
и в каждой складке они переливались разными цветами.
И в каждой складке, казалось, были спрятаны цветы
И цветы, и звезды, и птичьи переливы,
И тусклые, причудливые фигурки, мерцающие, как золото
Казалось, они пришли из далеких древних мифов.

Снаружи день был зелено-голубым,
С оттенками светящегося красного
По тихому пруду пробегали маленькие волны.
За городом сады, скрытые от посторонних глаз
Ветерок доносил ароматы сладких цветов
И пение доносилось из-за деревьев

Казалось, что все вокруг украшено гирляндами
И все вокруг нежно согрето солнцем
И множество окон открывались одно за другим
И свет дрожал на них, переливаясь всеми оттенками.



ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ ЛЮБИТ

Ах да! Я тоскую по тебе. К тебе я стремлюсь
И растворяюсь в тебе, потому что ты — моя судьба.
Надежда, которую я до сих пор отвергала
Властно приходит ко мне с твоей стороны
Серьезная, непоколебимая, стремительная и сильная.

Те времена, когда я была совсем одна
Воспоминания, окутанные пеленой, шептали мне на ухо,
Мое молчание было тихим, как камень,
По которому струятся журчащие воды.

Но в эти недели пробуждающейся весны
Что-то внутри меня обрело свободу — что-то,
Что в прошлые мрачные годы пребывало в бессознательном состоянии,
Что теперь пробуждается во мне и повелевает
И отдает мою бедную теплую жизнь в твои руки
Которые не знают, кем я был вчера.



PONT DU CARROUSEL

На мосту стоит слепой в одиночестве,
Седой, словно окутанный туманом монумент, он возвышается
Словно пограничный камень безымянных царств
Вокруг которого кружатся далекие звездные часы.

Он кажется центром, вокруг которого сияют звезды
В то время как все земные богатства плещутся внизу.

Неподвижно и безмолвно он стоит
Там, где бурлящие потоки то прибывают, то отступают;
Там, где он повелевает бездонными темными глубинами
И где плывет по течению поверхностное поколение...



БЕЗУМИЕ

Она думает: «Я — разве ты не видишь?»
Кто же ты тогда, Мари?
Я королева, я королева!
На колени, на колени!

И тут она заплакала: «Я была... ребенком...
Кем же ты была тогда, Мари?
Знаешь ли ты, что я не была ребенком мужчины,
бедной и в лохмотьях, — сказала она.

А потом я стала принцессой
Перед кем преклоняют колени мужчины;
Для принцев все не так, как
для нищих.

И то, что сделало тебя великим,
пришло к тебе, скажи, когда?
Однажды ночью, однажды ночью, совсем поздно,
все стало по-другому.

Я шел по тропинке, которая вскоре
зазвучала натянутыми струнами;
и тогда Мари стала Мелодией
И танцевал от края до края.

Люди смотрели с изумлением
И проходили мимо, испуганно косясь
Ведь всем известно, что только королева
Может танцевать на улицах: танцевать!...



ПЛАЧ

О! Все давно прошло и осталось далеко позади.
Свет сияет, но далекая звезда
От которой он до сих пор исходит, мертва
Уже тысячу лет... В тусклой призрачной лодке
Мимо проскользнуло какое-то жуткое слово.
В каком-то далёком доме только что пробили часы.
В каком доме? — Я хочу, чтобы моё сердце успокоилось.
Под бескрайним куполом неба я хочу помолиться...
Среди всех звёзд где-то далеко должна быть
одна звезда, которая всё ещё существует отдельно.
И я верю, что должен познать то единственное
, что пережило все и осталось единственным
, как белый город, повелевающий всем пространством
, на краю луча, в небесах



. СИМВОЛЫ

Из бесконечных стремлений рождаются конечные дела
, как фонтаны, бьющие в далекие сияющие небеса
. Но, стремительно взмывая вверх, они слабеют
и, дрожа от недостатка сил, опускаются вниз
Сквозь бурный поток наших страхов
Наша радостная сила проносится, словно танцующие слезы.




НОВЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

РАННИЙ АПОЛЛОН

Как порой сквозь голые ветви пробивается
утро, полное весеннего дыхания,
В этом поэтическом изваянии редкое великолепие
превращает его почти в смертное существо.

В его взгляде пока нет тени,
Его виски слишком холодны для лаврового сияния;
Но, быть может, позже над этими мраморными бровями
расцветет розовый сад с высокими кустами

и лепестки один за другим будут опадать
Над неподвижным ртом и наруши его безмолвное рабство,
— Рот, который дрожит от зарождающейся улыбки
Как будто там в это время зарождается песня.



МОГИЛА МОЛОДОЙ ДЕВУШКИ

Мы все еще помним! То же, что и раньше
Все, что случилось, должно повториться.
Как растет лимонное дерево на берегу—
Вот так оно и было — твоя светлая, маленькая грудь,
И его кровь текла, как бурное море.

Тот бог —
странник, стройный
похититель прекрасных женщин; он — мудрый,
но милый и сияющий, как твои мысли о нем
опускают тень на твою юную руку
и склоняются, как твои изогнутые брови, над твоими глазами.



ПОЭТ

Ты, час! Ты улетаешь от меня,
Твои стремительные крылья ранят меня, когда проносятся мимо;
Без тебя мои день и ночь были бы пусты,
Без тебя я не спою свою великую песнь.

У меня нет земного пристанища, где я мог бы жить,
У меня нет любви, нет домашнего очага,
И все, чему я себя посвящаю
Обесценивают меня, достигая богатства.



ПАНТЕРА

Его усталый взгляд, брошенный на прутья решетки,
превратился в затуманенный и пустой.
Ему кажется, что за решеткой тысяча прутьев
и за ними — лишь пустой воздух.

Стук его сильных ног, этот непрекращающийся звук
Гибкая поступь за железными оковами
подобна танцу силы, кружащемуся вокруг
пока в центре круга, ошеломленный, стоит великий вождь.

Но бывают мгновения, когда его зрачки
расширяются, сильные руки и ноги напрягаются,
готовые отразить поток возникающих видений.
Лишь для того, чтобы утонуть и умереть в его сердце.



ПОСТЕПЕННО СЛЕПНЕЯ

Среди всех остальных сидела гостья
И пила чай, словно в стороне от всех,
И держала чашку не так, как остальные;
Однажды она улыбнулась так, что это пронзило сердце.

Когда все наконец встали
И засмеялись и заговорили веселым голосом,
Пока они медленно шли по комнатам
, я заметил, что она идет одна.

Напряженная и неподвижная, словно та, кто должен петь
перед толпой в праздничную ночь
, она подняла голову, и ее ясные радостные глаза
были подобны озерам, в которых отражался свет.

Она медленно шла вслед за последними
Как будто мимо какого-то предмета нужно пройти,
И все же, как если бы это было когда-то, но прошло
Она больше не ходила, а летала.



ИСПАНСКАЯ ТАНЦОВЩИЦА

Как зажженная спичка сначала мерцает в руках
Прежде чем она вспыхнет и вырвется со всех сторон
Яркие, подергивающиеся языки, окруженные растущими полосами
Из зрителей — она, трепещущая, светящаяся трибуна
Она напряженно замирает перед танцем, а затем плавно скользит вперед

и внезапно превращается в пылающий факел.
Ее яркие волосы развеваются, ее горящие взгляды обжигают,
и с дерзким мастерством, которым она владеет,
все ее одеяние пылает, как факел,
от которого тянутся обнаженные руки.
Мерцая и потрескивая, как испуганная змея.

А потом, словно огонь слабеет,
Она собирает пламя — и оно снова вспыхивает,
Когда она гордым жестом и с надменным видом
Бросает его на землю; и оно лежит там,
Яростно мерцая и потрескивая, —
А потом с надменной победной улыбкой
И приветливым взмахом руки она заявляет о своей воле
И затоптала пламя своими маленькими крепкими ножками.



ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

Мое тело пылает в каждой жилке и расцветает
во всей красе с тех пор, как я впервые познала тебя,
моя походка бессознательно излучает гордость и силу;
кто же ты тогда — та, что ждет меня?

Когда я рисую себя из прошлого, пока
Я теряю старые черты, как опадают осенние листья;
Я знаю только сияние твоей улыбки,
Как мягкий блеск звезд, преображающий все.

В детские годы я блуждал, не подозревая
Мерцающие видения теперь останавливают мои мысли
Чтобы принести тебя в жертву, как на прекрасный алтарь
Освещенный ярким пламенем твоих волос
И увенчана цветами твоей груди.



ЛЮБОВНАЯ ПЕСНЯ

Когда моя душа соприкасается с твоей, звучит великий аккорд!
Как же мне настроить ее на что-то другое?
О, если бы можно было найти во тьме
место, которое не вибрирует, когда звучат глубины твоей души.
Но все, что касается нас с тобой
Скрепляет нас, как натянутые струны, звучащие в унисон.
Где тот инструмент, из которого льются звуки?
И чья рука держит смычок?
О, сладостная песнь —



АРХАИЧЕСКИЙ ТОРС АПОЛЛОНА

Мы не можем постичь его загадочную голову,
Сквозь завуалированные глаза не пробивается ни единого луча света:
Но от его торса исходит сияющий свет
, как от канделябра; взгляд его устремлен внутрь
, он сияет и не отпускает. В противном случае
округлая грудь не ослепила бы вас своей грацией,
а плавные изгибы бедер
не привлекли бы вас к дуге, из которой рождается новая раса.
И этот суровый, приземистый камень не мог бы
Сиять, как мех на шкуре хищного зверя,
Ни переливаться, как мех на шкуре хищного зверя,
Ни сиять, как большая звезда, —
Нет такого места, которое не связало бы вас
И не перенесло бы в далекое прошлое.




Книга часов


Книга о жизни монаха

Я проживаю свою жизнь, описывая круги, которые становятся все шире
и бесконечно разворачиваются,
возможно, я не доберусь до конца, но я продолжаю скользить
к своей цели, крепко сжимая штурвал.

Над старой башней, темной на фоне неба,
гудят мои крылья,
я кружу вокруг Бога, взмываю высоко ввысь
сквозь тысячелетия.

Я ли — птица, парящая в облаках,
Или я — дикая буря, или великая песня?



Многие ее рисовали. Но был один
Тот, кто черпал свои сияющие краски у солнца.
Таинственно сияя на тусклом фоне,
Она пришла к нему, когда он страдал,
И вся тяжкая боль в его сердце
Ослабла в его руках и проникла в его искусство.
Его полотно — это прекрасная яркая вуаль
, сквозь которую просвечивает ее печаль. Там, где
текстура над ее печальными губами прорисована особенно тщательно
, начинает зарождаться дрожащая улыбка...
Хотя ангелы с семью свечами освещают это место
, вы не сможете разгадать тайну ее лица.



В сутанах я видел многих братьев
В южных монастырях, где растет лавр,
Они рисуют Мадонн, словно прекрасных человеческих матерей
И я мечтаю о молодых Тицианах и других художниках,
В чьих работах Бог сияет ярким светом.

Но, несмотря на то, что я неусыпно бодрствую,
Мой Бог мрачен — словно сотканная ткань,
Сотня переплетающихся корней, жаждущих влаги;
Я знаю лишь то, что от Его тепла я расцветаю.
Больше я ничего не знаю: мои корни скрыты глубоко под землей.
Лишь мои ветви колышет ветер.



О, Тревожный! Неужели ты не слышишь,
как все мои чувства восстают против тебя?
Они кружат вокруг твоего лица.
Моя мысль парит, как трепещущее белое крыло.

Разве ты не видишь, что перед тобой стоит моя душа
В безмолвии, готовая вознести свою весеннюю молитву?
Но когда твой взгляд падает на меня, все мое
существо оживает и расцветает, как деревья в мае.

Когда ты спишь, я — твой сон,
Но когда ты бодрствуешь, я — твоя воля
Могущественный, блистательный и возвышенный,
Растущий, как далекое пространство, озаренное звездами и неподвижное,
В далеком мистическом царстве Времени.



Я люблю темные часы своей жизни,
Когда обостряются и обостряются до предела мои чувства,
Когда я, словно от слабого аромата увядших цветов
Или старых писем, волшебно погружаюсь в
Я в былые дни: я снова отдаю
Себя прошлому: я снова живу.

Из моих мрачных часов быстро проступает мудрость,
Бесконечная жизнь развертывает свое бескрайнее пространство...

И тогда меня сотрясает, как бушующий шторм
Сотрясает зрелое дерево, растущее над могилой
, вокруг которой корни сплетаются, теплые и крепкие, —
И прекрасные видения юности, что сияли ярко и смело,
Мечты, что лелеялись так долго и бережно,
Снова теряются в печали и песнях.




«Книга паломничества»

Днем ты — легенда и мечта,
Что, словно шепот, обволакивает всех людей,
Глубокая и задумчивая тишина, которая кажется
Час пробил, пора снова закрываться.

И когда день сонно клонится к закату
И погружается в сон под вечерним небом,
Когда с каждой крыши поднимается столб дыма,
Так и Твое Царство, Боже мой, встает вокруг меня.



Все, кто ищет Тебя, искушают Тебя,
А те, кто находит, хотят подчинить Тебя
Движению и форме.

Но я постигну Тебя
так же, как необъятная Земля раскрывает Тебя.
Ты растешь вместе с моим взрослением,
Ты — и в тиши, и в буре.

Я не прошу Тебя о тщеславии
ради того, чтобы доказать, что Ты есть.
Ты был всегда, в незапамятные времена.

Не твори для меня чудес,
но объясни мне Свои законы
по мере того, как проходят годы.
Все безмолвно разворачивается.



В одном доме жил человек, который встал из-за стола
и отправился странствовать по дальним землям,
потому что где-то далеко на Востоке
было место, которое он искал, — там, где стоит великая церковь.
И всякий раз, преломляя хлеб,
его дети вспоминали о нем, вставали и благословляли его, как усопшего.

В другом доме жил тот, кто умер,
Он по-прежнему сидел за столом и пил из бокала
И всегда оставался в стенах дома
Ибо за пределы дома он больше не мог выйти.
И его дети отправились на поиски того места
Где стоит великая церковь, о которой он забыл.



Закрой мне глаза, я все равно тебя вижу,
Закрой мне уши, я все равно слышу твои шаги,
И без ног я все равно могу идти за тобой,
И без голоса я все равно могу звать тебя.
Отрежь мне руки, и я смогу обнять тебя,
Прижать к себе сердцем, как рукой.
Держи мое сердце, мой разум воспламенится от тебя,
Как вспыхивает лен от зажженного факела.
И пламя стремительным потоком
Пронесется по всем поющим струнам моей крови.



В глубоких ночах я ищу тебя, о Сокровище!
Я скитаюсь по всему миру в поисках тебя,
Ибо все изобилие — лишь малая толика.
О твоей грядущей сияющей красоте.

Над дорогой к тебе кружатся листья,
По ней идут немногие, путь долог и крут.
Ты живешь в уединении — о, спит ли твое сияющее
Сердце в какой-нибудь далекой долине?

Я поднял свои окровавленные руки, израненные при копании,
И раскинул их, как дерево, в воздухе
Чтобы найти тебя до того, как день сменится ночью;
Я протягиваю руку в пространство, чтобы найти тебя там...

И вот, словно быстрым нетерпеливым жестом,
Ты появляешься, сверкнув на фоне далеких звезд,
И над землей мягко опускается волшебная пелена,
Подобно весеннему дождю.




Книга о нищете и смерти

Ее уста подобны устам прекрасного бюста
Который не может ни издать ни звука, ни вздохнуть, ни поцеловать,
Но который когда-то получил от Жизни все это
Что придало форму его изящным изгибам, и который всегда будет
От полноты прошлого знания пребывать в одиночестве,
Как нечто обособленное, как каменная притча.



Ты одна блуждаешь в пространстве,
Глубокая Единая со скрытым лицом;
Ты — великая роза Бедности,
Вечная метаморфоза
Золота в солнечный свет.

Ты — мистический бездомный,
Ты никогда не приходил в этот мир,
Ты слишком могущественен, чтобы дать Тебе имя.
Голос бури, Песнь, которую поет дикий ветер,
Ты, Арфа, сокрушающая тех, кто играет на Твоих струнах!



Сделай меня наблюдателем Твоих просторов,
Сделай меня слушателем у Твоего камня,
Дай мне прозрение, а затем пробуди меня
В Твоих бескрайних океанах.
Позволь мне следовать за Твоими реками
Там, где они в своем стремительном беге перепрыгивают через скалы
И там, где в сумерках в пещерах
Они поют под музыку ночи.
Отправь меня далеко в Твою бесплодную землю
Туда, где снежные облака гонит дикий ветер,
Где стоят монастыри, словно серые саваны,
Величественные символы непрожитых жизней.
Туда медленно поднимаются один за другим паломники.
А за ними идёт слепой:
С ним я буду идти до конца дня
По тропе, которую никто не знает...





Конец электронной книги «Стихи» Райнера Марии Рильке
s, by Rainer Maria Rilke