Рильке Р. М

В первое десятилетие нового века Рильке достиг вершин своего творчества, и за редким исключением стихи, представленные в этом сборнике, были опубликованы в период с 1900 по 1908 год. После 1900 года Рильке стремительно и стремительно же стремительно взмывает к вершинам своего искусства. Всего за несколько лет до этого в «Адвентном послании» мы читаем:

"Это и есть тоска: жить в потоке вещей,
Не иметь дома в настоящем.
И вот мои желания: нежные диалоги
о бедных часах с вечностью.
С «Книгой образов» заканчивается сон, завеса тумана приподнимается, и перед нами предстают картины и образы, которые предстают перед нашим взором в четких красочных контурах. Вызывает ли поэт из глубин мифа «Королей в легендах», читаем ли мы в «Хронике монаха» внушающее благоговейный трепет описание «Страшного суда» или видим ли мы в Вербное воскресенье в Париже «Девиц на конфирмации», — все представленные картины выделяются своей ясностью и завершенностью.

Примечательно, что Рильке посвятил эту книгу Герхарту Гауптману «с любовью и благодарностью за его Михаэля Крамера». Гауптман, как и Рильке в этих стихах, изображает перед нами великих эпических героев, и его искусство настолько концентрированно, что зачастую простое выражение мысли одного из его персонажей заставляет слушателя или читателя содрогнуться, потому что в этой мысли вибрируют страдания целого социального класса и звучит скорбь многих поколений.

В «Книге образов» искусство Рильке достигает кульминации в том, что можно назвать монументальной стороной его творчества. Визуализация возведена в ранг безличной объективности, что придает ритму этих стихотворений невозмутимое спокойствие, а изображаемым фигурам — монументальную статичность. Представители рода Колонна, цари, Карл XII, скачущий по Украине, — каждый из них изображен в свойственной ему исторической манере, с такой же яркостью, как и с тем цветом и движением, которые они привнесли в свое время. В мистической поэме «Цари в легендах» этот конкретный элемент творчества Рильке, пожалуй, достиг своего наивысшего воплощения:

«Короли в старинных легендах кажутся
подобными горам, возвышающимся в вечернем свете.
Они ослепляют своим сиянием,
их чресла опоясаны яркими поясами,
их одеяния оторочены
драгоценными камнями — редчайшими из тех, что дарит нам земля.
В руках, украшенных драгоценными камнями,
они держат свои тонкие, сияющие обнаженные мечи».
В «Книге образов» есть стихотворения, в которых стремление сконцентрировать настроение до его сути и завершенности проявляется в чисто лирических произведениях, как, например, в «Посвящении», которое выделяется в этом сборнике, подобно «огромному темному дереву», — настолько неизмерима прямая линия его устремления в далекую ночную тишину; или в стихотворении «Осень» с его меланхоличным настроением плавного угасания всего живого.

В «Часослове» Рильке отстраняется от мира не из-за усталости, а под тяжестью множества противоречивых видений. Как пророк, который должен принести миру великое откровение, должен уйти в пустыню и пребывать там в одиночестве, пока Царство не придет к нему изнутри, так и поэт должен оставить мир, чтобы обрести более глубокое понимание, чтобы оказаться лицом к лицу с Богом. «Книга часов» проникнута ощущением близости к Богу; она превращает эти стихи в молитву, глубокую молитву о сомнениях и отчаянии, возвышенную молитву о примирении и триумфе.

«Часослов» состоит из трех частей, написанных в разные периоды жизни поэта: «Книга о жизни монаха» (1899), «Книга паломничества» (1901) и «Книга о бедности и смерти» (1903), хотя весь сборник был опубликован лишь несколько лет спустя. «Часослов» пронизан мистическим стремлением познать Бога, быть рядом с ним. В своем стремлении приблизиться к Безымянному юный брат из «Книги о жизни монаха» создает притчи, образы и легенды о Боге, напоминающие произведения Ангелуса Силезского XVII века, но изложенные более глубоким языком, вдохновленным более пылкой силой воображения. Мотив «Книги о жизни монаха» выражен в стихотворении, начинающемся со строк:

«Я проживаю свою жизнь, двигаясь по расширяющимся кругам
и бесконечно разворачивающимся спиралям».
Сквозь серую келью молодого монаха сияющими бликами проносятся краски великих мастеров эпохи Возрождения, потому что он чувствует в Тициане, Микеланджело, Рафаэле тот же пыл, что и в себе; они тоже поклоняются одному и тому же Богу.

В «Книге паломничества» есть стихи о безмолвии, о молитве, произнесенной шепотом в огромном соборе, и стихи, в которых звучит музыка величественных гимнов. Видения во второй книге не менее экстатичны, хотя и не столь красочны; они обращены внутрь и несут в себе великий покой и великую веру, как в стихотворении о Боге, само воплощение которого — это тишина и покой безмолвного мира:

"Днем Ты — Легенда и Сон
Это как шепот, что разносится по всему миру,
глубокая и задумчивая тишина, которая кажется...
Пробил час, пора снова закрываться.
И когда день сонно склоняется
и погружается в сон под вечерним небом,
когда с каждой крыши поднимается столб дыма,
так и Твое Царство, Боже мой, восстает вокруг меня.
Последняя часть «Часослова», «Книга о бедности и смерти», представляет собой симфонию вариаций на две главные символические темы в творчестве Рильке. Как Христос в притче о богатом юноше требует отказаться от всех богатств, так и в этой книге поэт видит наступление Царства, исполнение всех наших стремлений к близости с Богом, когда мы снова становимся простыми, как маленькие дети, и бедными, как Сам Бог. На данном этапе развития Рильке принцип отречения является скорее негативным элементом его философии. Позже поэт стал более благосклонно относиться к материальным благам человека, по крайней мере к тем, которые были приобретены или созданы в сфере искусства.

В нашем мистическом подходе мы наиболее глубоко соприкасаемся с реальностью. Именно поэтому все искусство и вся философия в своих конечных формах достигают кульминации в кристаллизации тех жизненных ценностей, которые навсегда останутся непостижимыми для чистого разума; они становятся религиозными в простом и глубоком смысле этого слова. Перед лицом вечных истин жизни сомнение и борьба сменяются верой, воля и гордыня — смирением. Осознание этой истины, выраженное в поэзии, и составляет суть «Часослова» Рильке. Выдающийся скандинавский писатель назвал «Книгу часов» одним из величайших литературных достижений нашего времени, а также самой глубокой и прекрасной молитвенной книгой.

В своих последующих поэтических произведениях Рильке уже не достигал такого высокого уровня, как в этой книге, настроение и идея которой нашли отражение в прозаическом произведении изысканной лирической красоты — «Наброске Мальте Лауридса Бригге».

В сборниках «Новые стихотворения» (1907) и «Новые стихотворения. Вторая часть» (1908) исторические персонажи, часто взятые из Ветхого Завета, выходят за рамки реального жизненного опыта; они обретают весомость судьбы и неизменно становятся средством символического выражения абстрактной мысли или великой человеческой судьбы. В «Ависаге» противопоставляются зарождение и угасание жизни; в «Давиде, поющем перед Саулом» показано нетерпение пробуждающегося честолюбия, а Иисус Навин — это человек, который заставляет даже Бога исполнять свою волю. Античный эллинский мир предстает во всем своем сияющем великолепии в поэмах «Эранна» о Сапфо, «Плач по Антиною», «Ранний Аполлон» и «Архаический торс Аполлона».

Дух Средневековья с его религиозным рвением и суеверным фанатизмом отражен в нескольких стихотворениях, самые известные из которых — «Собор», «Бог в Средние века», «Святой Себастьян», олицетворяющий мученичество, и «Окно-роза», чья сияющая магия сравнима с гипнотической силой тигриного глаза. Современный Париж часто становится фоном для «Новых стихотворений», и грубая игра света и тени на восковых масках «Разочарованной жизни» в морге запечатлена с той же реалистичностью, что и фламинго и попугаи, распускающие свое разноцветное оперение в лучах солнца на аллее Ботанического сада.

Почти все стихотворения в этих двух сборниках короткие и лаконичные. Образы переданы с чувственной интенсивностью импрессионистской техники. Величественная тишина длинных строк «Книги картин» нарушена, цвета стали более яркими, сверкающими, а картины нарисованы нервными, стремительными мазками, словно для того, чтобы передать, как они были восприняты: одним-единственным, всепоглощающим взглядом. По этой причине многие из «Новых стихотворений» не лишены некоторой виртуозности. С другой стороны, Рильке порой добивается идеальной точности стремительных мазков, как в стихотворении «Испанская танцовщица», которая сияет на горизонте нашего внутреннего взора, словно огненный вихрь, пылающий и ослепляющий в стремительности своих движений. Кажется, что Дега и Сулоага объединили свое искусство на одном полотне, чтобы придать этой танцовщице невероятную грацию и великолепную цветовую фантазию.

Многие темы «Новых стихотворений» свидетельствуют о том, что до написания этих сборников Рильке много путешествовал по Италии, Германии, Франции и Скандинавии. Его книга о пяти художниках из колонии Ворпсвед, где он какое-то время жил, полностью посвятив себя наблюдению за атмосферой, движением небесных тел и игрой света на бескрайних пустошах этого северного пейзажа, — это введение в изучение творчества художников-пейзажистов и нежная ода земле, чья одинокая и меланхоличная красота нашла отражение в его собственных работах.

Более значимым, чем влияние личностей и художественных сокровищ стран, которые посещал Рильке, и более мощным по своему воздействию на его творчество, подобно яркому солнцу в самые плодотворные годы его жизни, было влияние Огюста Родена. «Новые стихотворения» посвящены «Моему великому другу Огюсту Родену», что указывает на двоякое влияние французского скульптора на поэта — как друга и как художника.

Вспоминается широкая, крепко сложенная фигура Родена с резкими чертами лица и высоким, словно высеченным из камня лбом, медленно движущаяся среди белых блестящих мраморных бюстов и статуй, словно великан из старинной легенды, идущий среди скал и гор своего царства, терпеливый, стойкий, человек, познавший жизнь, закаленный бурями времени. И вспоминается Райнер Мария Рильке, молодой, светловолосый, со стройной аристократической фигурой, слегка ссутулившийся, как человек, который много и напряженно размышляет во время одиноких прогулок, с чувственным пухлым ртом и «тщательно прорисованными бровями, погруженными в тень созерцания», с лицом, полным мечтаний, с выражением человека, внимающего далекой музыке.

Ни в одной другой его книге, за исключением «Часослова», мы не найдем столь точного изложения философии жизни и искусства Рильке, как в его сравнительно небольшой монографии об Огюсте Родене.

Рильке видит в Родене олицетворение господствующей в наше время «власти рабства во всей природе». По этой причине книга о Родене — это нечто большее, чем просто эстетическая оценка творчества скульптора. На протяжении всей книги Рильке прослеживает ярко выраженный этический принцип, который проявляется в каждом творческом акте в сфере искусства. Такое понимание глубинного смысла любого искусства придает книге о Родене почти религиозный характер и гимноподобный ритм изложения. Он начинает так: «Роден был одинок до того, как к нему пришла слава, и, возможно, после этого он стал еще более одиноким. Ведь слава — это, в конечном счете, лишь совокупность всех недоразумений, связанных с новым именем». И он подводит итог величию этого человека: «Когда-нибудь станет ясно, что сделало этого великого художника таким выдающимся. В этом заключался своего рода отказ от жизни, но именно в этом отказе и заключался его триумф, потому что жизнь вошла в его творчество».

Роден стал для Рильке воплощением божественного начала творческого порыва в человеке. Таким образом, монография Рильке об Огюсте Родене останется завещанием поэта о жизни и искусстве.

Рильке прожил насыщенную жизнь, он впитал в свое художественное и духовное сознание многие высшие ценности нашего времени. В его творчестве есть мистическая глубина славянина, музыкальная мощь немца и визуальная ясность латинянина. Как художник, он считал жизнь священной, а как священник, приносил к ее алтарю множество даров.

Х. Т.

НЬЮ-ЙОРК,
ОСЕНЬ 1918 ГОДА.
ПЕРВЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ



ВЕЧЕР

Мрачные поля спят,
Лишь мое сердце бодрствует;
Вечер в гавани
Спускает свои алые паруса.

Ночь, хранительница снов,
Бродит по земле;
Луна, белая лилия,
Расцветает в ее руке.



МАРИЯ ДЕВА

Как ты пришла, как ты явилась из ночи
Мария, столько света
И столько мрака:
Кто был твоим женихом?

Ты зовешь, ты зовешь, но ты забыла
Что ты уже не та
Что пришла ко мне
В своей невинности.

Я все еще так цвету, так молода.
Как мне пройти на цыпочках
От детства до Благовещения
Сквозь тусклые сумерки
В твой сад?




«Книга изображений»


предсказывает

Я подобен флагу, развевающемуся в пространстве,
Я чувствую приближение ветра и должен склониться перед ним,
Пока внизу все еще тихо,
Пока двери тихо закрываются, а в дымоходах царит тишина,
Пока окна еще не дрожат, а пыль еще не осела, —
Тогда я чувствую приближение бури и становлюсь бурным, как море,
Я расширяюсь и погружаюсь в себя,
Я устремляюсь вперед и остаюсь один в буре.



ОСЕНЬ

Листья опадают, опадают, словно издалека,
Словно далекие сады, увядшие в небесах;
Они медленно и плавно опускаются на землю.

И по ночам тяжелая Земля тоже падает.
Из звезд в Одиночество.

Так все и рушится. Эта моя рука должна упасть
И вот! другая тоже: таков закон.
Но есть Тот, кто держит это падение
В Своих бесконечно нежных руках.



ТИХИЙ ЧАС

Кто бы ни плакал где-то в мире
Плачет без причины
Плачет по мне.

Тот, кто смеется где-то в ночи
Смеется без причины в ночи
Смеется надо мной.

Тот, кто блуждает где-то в мире
Блуждает напрасно в мире
Блуждает ко мне.

Тот, кто умирает где-то в мире
Умирает без причины в мире
Смотрит на меня.



АНГЕЛЫ

У всех у них усталые лица
И сияющие, безграничные души;
И тоска (словно по греху)
Временами пробирает их во сне.

Все они похожи друг на друга,
В Божьем саду они безмолвны,
Как множество, множество интервалов
В Его могучей мелодии.

Но когда они расправляют крылья,
Они пробуждают ветры,
Которые колышутся, словно Бог
Своими могучими руками
Он переворачивал страницы мрачной книги Начал.



УЕДИНЕНИЕ

Уединение подобно дождю
В сумерках, поднимающемуся над морем;
Оно плывет над далекой равниной
Ввысь, к своему пристанищу — небесам,
А затем медленно опускается над городом.
Подобно дождю, он мягко падает в этот сумеречный час
Когда призрачные аллеи ведут к туманному утру
Когда тела, отягощенные страстью,
Печально и разочарованно отворачиваются друг от друга
Когда люди, охваченные тихой ненавистью,
Должны спать вместе на одной кровати
Сквозь серые призрачные тени рассвета
Смотри! Одиночество плывет по реке...



КОРОЛИ В ЛЕГЕНДАХ

Короли в старинных легендах кажутся
подобными горам, возвышающимся в вечернем свете.
Они ослепляют своим сиянием,
их чресла опоясаны яркими поясами,
их одеяния украшены лентами
из драгоценных камней — самых редких, какие только есть на земле.
В руках, украшенных драгоценными камнями
, они держат свои тонкие, сияющие обнаженные мечи.



РЫЦАРЬ

Рыцарь в кольчуге
выезжает навстречу шуму мира.
И вот она, Жизнь: виноградники в долине
, друзья и враги, пир в замке,
майская дева, долина и Грааль;
Божьи флаги развеваются на каждой стене
На тысячах улиц.

Под доспехами рыцаря
За черными звеньями цепи
Смерть притаилась и думает, думает:
"Когда же острый и яркий клинок меча
Выскользнет из ножен
И рассечет сеть плаща
Что опутывает меня, звено за звеном…
Когда же сокрушительный удар врага
Освободит меня
Чтобы я мог танцевать
И петь?



МАЛЬЧИК

Хотел бы я стать одним из тех
Кто скачет в ночи на диких конях,
С факелами, развевающимися, как распущенные волосы,
В погоне за ветром.
Хотел бы я стоять на палубе и не бояться
Бушующая гроза, могучая, словно развернутый флаг
во тьме, но со шлемом из золота
, который беспокойно мерцает. И в ряд
Позади меня в темноте десять человек, которые светятся
шлемами, которые тоже беспокойно мерцают, как и мой
, то тусклые, то прозрачные, как стекло.
Один стоит рядом со мной и дует изо всех сил.
На его огромной сверкающей трубе и звук
Пронзает бескрайнее черное одиночество вокруг
Сквозь которое, как сквозь дикий безумный сон, мы мчимся.
Дома падают позади нас на колени,
Перед нами изгибаются улицы, и мы их завоевываем,
Огромные площади отданы нам, и мы их захватываем —
И на наших конях мчимся, как шум дождя.



ПОСВЯЩЕНИЕ

Кто бы ты ни был! Выйди на вечернюю прогулку
За пределы своей комнаты, которую ты знаешь вдоль и поперек,
И оставь свой дом далеко позади,
Кто бы ты ни был.
Подними глаза, которые так долго смотрят
На тени, падающие на истоптанный порог.
Медленно подними свой взор к огромному темному дереву
, что одиноко и величественно возвышается на фоне неба,
и ты узришь Жизнь, ее смыслы, которые возникают
подобно словам, становящимся все яснее в тишине;
по мере того, как они раскрываются перед твоим желанием познать
их, мягко отведи свой взор...



СОСЕД

Странная скрипка! Ты следуешь за мной?
Во многих далеких чужих городах
Твой одинокий голос звучал для меня как воспоминание.
Сотни ли играют тобой или только один?

Есть ли во всех великих городах, охваченных бурей,
люди, которые искали бы реки, если бы не ты,

которые, если бы не ты, были бы потеряны навсегда?
Почему твой одинокий голос всегда звучит для меня?
Почему я всегда рядом
с теми, кто заставляет звенеть твои дрожащие струны?
Жизнь тяжелее — так поется в твоей песне —
чем огромный, тяжкий груз всего сущего.



ПЕСНЯ СТАТУИ

Кто так любит меня, что
отдаст за меня свою драгоценную жизнь?
Я освобожусь от камня,
если кто-нибудь утопит меня в море.
У меня будет своя жизнь, —
Я жажду жизни.

Я тоскую по бьющейся в жилах крови,
Камень так неподвижен и холоден.
Я мечтаю о жизни, жизнь прекрасна.
Неужели никто не полюбит меня и не осмелится
Разбудить меня?

. . . .

Я плачу, плачу в одиночестве,
Плачу по своему камню.
Что для меня значит моя кровь
Если оно созревает, как красное вино?
Оно не может вернуть из моря
Жизнь, отданную за мою,
Отданную ради любви.



ДЕВЫ. Я

Другие должны пройти долгий темный путь
К мистическим бардам,
Или спросить у тех, кто слышал, как они поют
Или трогает волшебные струны.
Только девы не задают вопросов
Мосты, ведущие к Мечте;
Их сияющие улыбки подобны нитям жемчуга
на сверкающей серебряной вазе.

Врата жизни, открытые девами,
ведут туда, где парит песня поэта,
и дальше, в огромный мир —
в мир за дверями.



ДЕВЫ. II

Девы, у вас поэты учатся рассказывать
Какой ты одинокий и далекий,
Словно ночь освещена одной высокой яркой звездой
Они притягивают свет издалека, где ты живешь.

Для поэта ты всегда должна быть девой
Хотя в его глазах женщина в тебе просыпается
Свадебная парча, которую сломают твои хрупкие запястья,
Таинственная, неуловимая, от него убегай.

В его саду пусть он подождет один
Где в тени выжидающе стоят скамейки
В чертогах, где звучала лира
Где он принял тебя как вечную

Иди! Темнеет — твой голос и облик исчезли
Его чувства ищут тебя, но он больше не видит
Белую мантию, развевающуюся среди темных буков
Вдоль тропинки, где раньше все сияло.

Он любит длинные пути, где не слышно шагов,
И очень любит тихую комнату, где
Словно тихий шепот в безмолвном воздухе,
Он слышит твой голос, далекий, исчезающий.

Снова доносится едва различимое эхо
От толп людей, которых он устало избегает;
И многие видят тебя там — так он думает.
И самые нежные воспоминания пронизаны болью.



НЕВЕСТА

Позови меня, любимый! Позови меня вслух!
Твоя невеста бодрствует у окна;
Вечер сменяется сумерками, мрак расползается
По пустым аллеям старого платана.

О! Пусть твой голос окутает меня со всех сторон,
Или из этого мрачного дома, одинокого и далекого,
Через глубокие синие сады, где плывут серые тени,
Я излью свою душу, протянув руки...



ОСЕННИЙ ДЕНЬ

Господь! Время пришло. Так ярко сияло лето:
Твои тени легли на циферблаты,
И пусть над просторами бушуют твои бури.

Прикажи созреть последним твоим плодам,
Дай им еще два жарких дня и выжми
последнюю сладость из густого вина.

Тот, у кого сейчас нет дома, никогда его не построит,
Тот, кто сейчас одинок, останется один;
Он проснется, будет читать, будет писать письма
В долгий день и в одинокую ночь;
Беспокойный, одинокий, он будет бродить
Там, где в роще шелестят листья, гонимые ветром.



ЛУННАЯ НОЧЬ

Южногерманская ночь! Полная луна висит над
Тенистым лугом, сотворяя чары.
Часы с вершины старой башни тяжело
Падают в темноту, словно в море.
Шорох, зов ночного дозора в роще,
Затем на некоторое время воздух наполняет пустая тишина;
И тут скрипка (Бог знает откуда)
Просыпается и медленно поет: О любовь... О Любовь ...



В АПРЕЛЕ

Снова леса благоухают, жаворонок
Поднимает на взмывающих крыльях серое небо.
Оно висело над верхушками деревьев, скрытое дымкой, темное,
Там, где голые ветви обнажали пустой день.

После долгих дождливых дней наступает час,
Когда золотые лучи света проникают
в окна, словно сияющий дождь,
и капли дождя стучат по стеклам, словно робкие крылья.

И все стихает. Камни убаюкивает сон.
Под тихий шум дождя, который медленно стихает;
И в ветвях, спрятанных глубоко
В каждой яркой почке, дремлет тишина.



ВОСПОМИНАНИЯ О ДЕТСТВЕ

В комнате царила густая темнота
Когда в нее, словно сон, вошла мать
И тут звон бокалов наполнил воздух
Там, где в безмолвном сумраке сидел мальчик.

Комната выдала мать — так ей показалось.
Она поцеловала сына и спросила: «Ты здесь?»
И, сделав жест, который был ему так дорог,
она на мгновение опустилась перед ним на колени.

Они оба робко взглянули на пианино
Ибо она пела ему много ночей подряд
. И ребенок, сидящий в угасающем свете
, слушал с каким-то странным выражением, словно в полузабытьи

. Его большие глаза светились тихим сиянием
, когда он смотрел на руку, которая, казалось, была согнута из-за кольца
и медленно скользила по белым клавишам.
Движется, словно сквозь снежную пелену.



СМЕРТЬ

Перед нами стоит великая Смерть
Наша судьба в ее тихих руках.
Когда мы с гордой радостью поднимаем красное вино Жизни
Чтобы испить из мистической сияющей чаши
И экстаз охватывает все наше существо —
Смерть склоняет голову и плачет.



АШАНТИ

(Сад акклиматизации, Париж)

Ни экзотических южных стран,
Ни танцующих женщин, гибких, смуглых и высоких,
Выплывающих из-под ниспадающих драпировок
Под звуки, бьющие в унисон с неистовым, безумным зовом;

Ни песен, льющихся из горячей крови,
Ни томных, грациозных, смуглых, бархатных дев.
Их яркие глаза сверкают, как блестящее оружие,
но в них нет стремительного, дикого трепета, от которого стынет кровь.

Лишь рты растягиваются в широкой улыбке
понимания, в странной понимающей усмешке
над белыми людьми, над их тщеславием и коварством,
над пониманием, которое вселяет страх.

Звери в клетках гораздо более лояльны,
Беспокойно расхаживают взад и вперед,
Мечтая о странах, манящих издалека,
Землях, где они бродили в давние времена.

Они горят неугасимым и подавленным огнем
Поглощенные страстными желаниями, над которыми они размышляют,
Не обращая внимания на время, без желания,
Одни, затерянные в бескрайнем одиночестве.



ВОСПОМИНАНИЕ

В ожидании, ты размышляешь
О великой редкости, которую ты выбрал
Чтобы сделать свою жизнь ярче:
О пробуждении камня,
О глубинах, в которых ты потеряешь себя.

В полумраке на полках, тисненых
Золотом и коричневым,
И ты вспоминаешь о странах, которые когда-то пересек,
О картинах, о мерцающих платьях
О женщинах, которых ты потерял.

И вот наконец оно приходит к тебе —
И ты встаешь, потому что помнишь
Тот далекий год
С его чудесами, страхами и молитвами.



МУЗЫКА

Что за игру ты затеял, мальчик? Она прокралась через сад
Словно блуждающие шаги, словно шепот — и вдруг тишина;
Что за игру ты затеял, о мальчик? Смотри! Твоя цыганская душа
поймана и крепко зажата в свирели Пана.

И что же ты колдуешь? Песня в плену,
она томится в тростнике, где и лежит;
Твоя юная жизнь сильна, но насколько же сильнее
Это тоска, которая звучит в твоей музыке.

Пусть твоя флейта умолкнет, а душа воспарит
над волнами звука, бесформенными, как морские волны.
Здесь жила твоя песня, и она мудро развивалась,
прежде чем ее превратили в мелодию.

Ее крылья нежно трепещут, ее нота больше не зовет.
Ты растратил его, мечтательный мальчик!
Теперь оно больше не крадется за моими стенами,
Но в моем саду я бы с радостью его принял.



ДЕВИЧЕСКАЯ МЕЛАНХОЛИЯ

Мне вспоминается юный рыцарь
Из какого-то старинного мифа.

Он пришел! Ты почувствовал, как тебя окутывает
Буря.
Он ушел! Благословение, не имеющее определения
, казалось, покинуло тебя, как церковные колокола, умолкшие
и оставившие тебя погруженным в молитву.
Ты готов был разрыдаться, но лишь обмотался
своим шарфом и, не сдерживая слез,
тихо заплакал, уткнувшись в него лицом.

Мне вспомнился юный рыцарь
в полном боевом облачении.

Его улыбка была лучезарно доброй
Словно отблеск слоновой кости,
Подобно тоске по дому, не познанной,
Подобно рождественскому снегу, где вьются темные тропы,
Подобно морскому жемчугу, обвивающему бирюзу,
Подобно лунному серебру в сочетании
С редким золотом любимой книги.



ДЕВЫ НА КОНФИРМАЦИИ


(Париж, май 1903 года)


Девы в белых вуалях идут на конфирмацию
По зеленым дорожкам сада они медленно бредут;
Детство осталось позади:
Они знают, что будущее будет другим.

О! Настанет ли оно? Они ждут — оно должно наступить скоро!
Наконец медленно наступает следующий долгий час,
Весь дом снова оживает, праздник окончен,
И печально проходит день...

Подобно воскрешению, белы были одеяния
Процессия, окутанная облаками, шла сквозь широко раскинувшиеся ветви деревьев
В церковь, прохладную, как шелк внутри,
С длинными рядами высоких свечей, ярко пылающих:
Все огни сияли, как драгоценные камни
В торжественных глазах, наблюдавших за их блеском и сиянием.

Затем в тишине зазвучала величественная песнь
Она взмыла к сводчатому куполу, словно облака,
Затем оно мягко и сияюще полилось вниз —
казалось, оно умирает, словно дождь, на белых покровах.

Ветер мягко колыхал белые одежды,
и в каждой складке они переливались разными цветами.
И в каждой складке, казалось, были спрятаны цветы
И цветы, и звезды, и птичьи переливы,
И тусклые, причудливые фигурки, мерцающие, как золото
Казалось, они пришли из далеких древних мифов.

Снаружи день был зелено-голубым,
С оттенками светящегося красного
По тихому пруду пробегали маленькие волны.
За городом сады, скрытые от посторонних глаз
Ветерок доносил ароматы сладких цветов
И пение доносилось из-за деревьев

Казалось, что все вокруг украшено гирляндами
И все вокруг нежно согрето солнцем
И множество окон открывались одно за другим
И свет дрожал на них, переливаясь всеми оттенками.



ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ ЛЮБИТ

Ах да! Я тоскую по тебе. К тебе я стремлюсь
И растворяюсь в тебе, потому что ты — моя судьба.
Надежда, которую я до сих пор отвергала
Властно приходит ко мне с твоей стороны
Серьезная, непоколебимая, стремительная и сильная.

Те времена, когда я была совсем одна
Воспоминания, окутанные пеленой, шептали мне на ухо,
Мое молчание было тихим, как камень,
По которому струятся журчащие воды.

Но в эти недели пробуждающейся весны
Что-то внутри меня обрело свободу — что-то,
Что в прошлые мрачные годы пребывало в бессознательном состоянии,
Что теперь пробуждается во мне и повелевает
И отдает мою бедную теплую жизнь в твои руки
Которые не знают, кем я был вчера.



PONT DU CARROUSEL

На мосту стоит слепой в одиночестве,
Седой, словно окутанный туманом монумент, он возвышается
Словно пограничный камень безымянных царств
Вокруг которого кружатся далекие звездные часы.

Он кажется центром, вокруг которого сияют звезды
В то время как все земные богатства плещутся внизу.

Неподвижно и безмолвно он стоит
Там, где бурлящие потоки то прибывают, то отступают;
Там, где он повелевает бездонными темными глубинами
И где плывет по течению поверхностное поколение...



БЕЗУМИЕ

Она думает: «Я — разве ты не видишь?»
Кто же ты тогда, Мари?
Я королева, я королева!
На колени, на колени!

И тут она заплакала: «Я была... ребенком...
Кем же ты была тогда, Мари?
Знаешь ли ты, что я не была ребенком мужчины,
бедной и в лохмотьях, — сказала она.

А потом я стала принцессой
Перед кем преклоняют колени мужчины;
Для принцев все не так, как
для нищих.

И то, что сделало тебя великим,
пришло к тебе, скажи, когда?
Однажды ночью, однажды ночью, совсем поздно,
все стало по-другому.

Я шел по тропинке, которая вскоре
зазвучала натянутыми струнами;
и тогда Мари стала Мелодией
И танцевал от края до края.

Люди смотрели с изумлением
И проходили мимо, испуганно косясь
Ведь всем известно, что только королева
Может танцевать на улицах: танцевать!...



ПЛАЧ

О! Все давно прошло и осталось далеко позади.
Свет сияет, но далекая звезда
От которой он до сих пор исходит, мертва
Уже тысячу лет... В тусклой призрачной лодке
Мимо проскользнуло какое-то жуткое слово.
В каком-то далёком доме только что пробили часы.
В каком доме? — Я хочу, чтобы моё сердце успокоилось.
Под бескрайним куполом неба я хочу помолиться...
Среди всех звёзд где-то далеко должна быть
одна звезда, которая всё ещё существует отдельно.
И я верю, что должен познать то единственное
, что пережило все и осталось единственным
, как белый город, повелевающий всем пространством
, на краю луча, в небесах



. СИМВОЛЫ

Из бесконечных стремлений рождаются конечные дела
, как фонтаны, бьющие в далекие сияющие небеса
. Но, стремительно взмывая вверх, они слабеют
и, дрожа от недостатка сил, опускаются вниз
Сквозь бурный поток наших страхов
Наша радостная сила проносится, словно танцующие слезы.




НОВЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

РАННИЙ АПОЛЛОН

Как порой сквозь голые ветви пробивается
утро, полное весеннего дыхания,
В этом поэтическом изваянии редкое великолепие
превращает его почти в смертное существо.

В его взгляде пока нет тени,
Его виски слишком холодны для лаврового сияния;
Но, быть может, позже над этими мраморными бровями
расцветет розовый сад с высокими кустами

и лепестки один за другим будут опадать
Над неподвижным ртом и наруши его безмолвное рабство,
— Рот, который дрожит от зарождающейся улыбки
Как будто там в это время зарождается песня.



МОГИЛА МОЛОДОЙ ДЕВУШКИ

Мы все еще помним! То же, что и раньше
Все, что случилось, должно повториться.
Как растет лимонное дерево на берегу—
Вот так оно и было — твоя светлая, маленькая грудь,
И его кровь текла, как бурное море.

Тот бог —
странник, стройный
похититель прекрасных женщин; он — мудрый,
но милый и сияющий, как твои мысли о нем
опускают тень на твою юную руку
и склоняются, как твои изогнутые брови, над твоими глазами.



ПОЭТ

Ты, час! Ты улетаешь от меня,
Твои стремительные крылья ранят меня, когда проносятся мимо;
Без тебя мои день и ночь были бы пусты,
Без тебя я не спою свою великую песнь.

У меня нет земного пристанища, где я мог бы жить,
У меня нет любви, нет домашнего очага,
И все, чему я себя посвящаю
Обесценивают меня, достигая богатства.



ПАНТЕРА

Его усталый взгляд, брошенный на прутья решетки,
превратился в затуманенный и пустой.
Ему кажется, что за решеткой тысяча прутьев
и за ними — лишь пустой воздух.

Стук его сильных ног, этот непрекращающийся звук
Гибкая поступь за железными оковами
подобна танцу силы, кружащемуся вокруг
пока в центре круга, ошеломленный, стоит великий вождь.

Но бывают мгновения, когда его зрачки
расширяются, сильные руки и ноги напрягаются,
готовые отразить поток возникающих видений.
Лишь для того, чтобы утонуть и умереть в его сердце.



ПОСТЕПЕННО СЛЕПНЕЯ

Среди всех остальных сидела гостья
И пила чай, словно в стороне от всех,
И держала чашку не так, как остальные;
Однажды она улыбнулась так, что это пронзило сердце.

Когда все наконец встали
И засмеялись и заговорили веселым голосом,
Пока они медленно шли по комнатам
, я заметил, что она идет одна.

Напряженная и неподвижная, словно та, кто должен петь
перед толпой в праздничную ночь
, она подняла голову, и ее ясные радостные глаза
были подобны озерам, в которых отражался свет.

Она медленно шла вслед за последними
Как будто мимо какого-то предмета нужно пройти,
И все же, как если бы это было когда-то, но прошло
Она больше не ходила, а летала.



ИСПАНСКАЯ ТАНЦОВЩИЦА

Как зажженная спичка сначала мерцает в руках
Прежде чем она вспыхнет и вырвется со всех сторон
Яркие, подергивающиеся языки, окруженные растущими полосами
Из зрителей — она, трепещущая, светящаяся трибуна
Она напряженно замирает перед танцем, а затем плавно скользит вперед

и внезапно превращается в пылающий факел.
Ее яркие волосы развеваются, ее горящие взгляды обжигают,
и с дерзким мастерством, которым она владеет,
все ее одеяние пылает, как факел,
от которого тянутся обнаженные руки.
Мерцая и потрескивая, как испуганная змея.

А потом, словно огонь слабеет,
Она собирает пламя — и оно снова вспыхивает,
Когда она гордым жестом и с надменным видом
Бросает его на землю; и оно лежит там,
Яростно мерцая и потрескивая, —
А потом с надменной победной улыбкой
И приветливым взмахом руки она заявляет о своей воле
И затоптала пламя своими маленькими крепкими ножками.



ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

Мое тело пылает в каждой жилке и расцветает
во всей красе с тех пор, как я впервые познала тебя,
моя походка бессознательно излучает гордость и силу;
кто же ты тогда — та, что ждет меня?

Когда я рисую себя из прошлого, пока
Я теряю старые черты, как опадают осенние листья;
Я знаю только сияние твоей улыбки,
Как мягкий блеск звезд, преображающий все.

В детские годы я блуждал, не подозревая
Мерцающие видения теперь останавливают мои мысли
Чтобы принести тебя в жертву, как на прекрасный алтарь
Освещенный ярким пламенем твоих волос
И увенчана цветами твоей груди.



ЛЮБОВНАЯ ПЕСНЯ

Когда моя душа соприкасается с твоей, звучит великий аккорд!
Как же мне настроить ее на что-то другое?
О, если бы можно было найти во тьме
место, которое не вибрирует, когда звучат глубины твоей души.
Но все, что касается нас с тобой
Скрепляет нас, как натянутые струны, звучащие в унисон.
Где тот инструмент, из которого льются звуки?
И чья рука держит смычок?
О, сладостная песнь —



АРХАИЧЕСКИЙ ТОРС АПОЛЛОНА

Мы не можем постичь его загадочную голову,
Сквозь завуалированные глаза не пробивается ни единого луча света:
Но от его торса исходит сияющий свет
, как от канделябра; взгляд его устремлен внутрь
, он сияет и не отпускает. В противном случае
округлая грудь не ослепила бы вас своей грацией,
а плавные изгибы бедер
не привлекли бы вас к дуге, из которой рождается новая раса.
И этот суровый, приземистый камень не мог бы
Сиять, как мех на шкуре хищного зверя,
Ни переливаться, как мех на шкуре хищного зверя,
Ни сиять, как большая звезда, —
Нет такого места, которое не связало бы вас
И не перенесло бы в далекое прошлое.




Книга часов


Книга о жизни монаха

Я проживаю свою жизнь, описывая круги, которые становятся все шире
и бесконечно разворачиваются,
возможно, я не доберусь до конца, но я продолжаю скользить
к своей цели, крепко сжимая штурвал.

Над старой башней, темной на фоне неба,
гудят мои крылья,
я кружу вокруг Бога, взмываю высоко ввысь
сквозь тысячелетия.

Я ли — птица, парящая в облаках,
Или я — дикая буря, или великая песня?



Многие ее рисовали. Но был один
Тот, кто черпал свои сияющие краски у солнца.
Таинственно сияя на тусклом фоне,
Она пришла к нему, когда он страдал,
И вся тяжкая боль в его сердце
Ослабла в его руках и проникла в его искусство.
Его полотно — это прекрасная яркая вуаль
, сквозь которую просвечивает ее печаль. Там, где
текстура над ее печальными губами прорисована особенно тщательно
, начинает зарождаться дрожащая улыбка...
Хотя ангелы с семью свечами освещают это место
, вы не сможете разгадать тайну ее лица.



В сутанах я видел многих братьев
В южных монастырях, где растет лавр,
Они рисуют Мадонн, словно прекрасных человеческих матерей
И я мечтаю о молодых Тицианах и других художниках,
В чьих работах Бог сияет ярким светом.

Но, несмотря на то, что я неусыпно бодрствую,
Мой Бог мрачен — словно сотканная ткань,
Сотня переплетающихся корней, жаждущих влаги;
Я знаю лишь то, что от Его тепла я расцветаю.
Больше я ничего не знаю: мои корни скрыты глубоко под землей.
Лишь мои ветви колышет ветер.



О, Тревожный! Неужели ты не слышишь,
как все мои чувства восстают против тебя?
Они кружат вокруг твоего лица.
Моя мысль парит, как трепещущее белое крыло.

Разве ты не видишь, что перед тобой стоит моя душа
В безмолвии, готовая вознести свою весеннюю молитву?
Но когда твой взгляд падает на меня, все мое
существо оживает и расцветает, как деревья в мае.

Когда ты спишь, я — твой сон,
Но когда ты бодрствуешь, я — твоя воля
Могущественный, блистательный и возвышенный,
Растущий, как далекое пространство, озаренное звездами и неподвижное,
В далеком мистическом царстве Времени.



Я люблю темные часы своей жизни,
Когда обостряются и обостряются до предела мои чувства,
Когда я, словно от слабого аромата увядших цветов
Или старых писем, волшебно погружаюсь в
Я в былые дни: я снова отдаю
Себя прошлому: я снова живу.

Из моих мрачных часов быстро проступает мудрость,
Бесконечная жизнь развертывает свое бескрайнее пространство...

И тогда меня сотрясает, как бушующий шторм
Сотрясает зрелое дерево, растущее над могилой
, вокруг которой корни сплетаются, теплые и крепкие, —
И прекрасные видения юности, что сияли ярко и смело,
Мечты, что лелеялись так долго и бережно,
Снова теряются в печали и песнях.




«Книга паломничества»

Днем ты — легенда и мечта,
Что, словно шепот, обволакивает всех людей,
Глубокая и задумчивая тишина, которая кажется
Час пробил, пора снова закрываться.

И когда день сонно клонится к закату
И погружается в сон под вечерним небом,
Когда с каждой крыши поднимается столб дыма,
Так и Твое Царство, Боже мой, встает вокруг меня.



Все, кто ищет Тебя, искушают Тебя,
А те, кто находит, хотят подчинить Тебя
Движению и форме.

Но я постигну Тебя
так же, как необъятная Земля раскрывает Тебя.
Ты растешь вместе с моим взрослением,
Ты — и в тиши, и в буре.

Я не прошу Тебя о тщеславии
ради того, чтобы доказать, что Ты есть.
Ты был всегда, в незапамятные времена.

Не твори для меня чудес,
но объясни мне Свои законы
по мере того, как проходят годы.
Все безмолвно разворачивается.



В одном доме жил человек, который встал из-за стола
и отправился странствовать по дальним землям,
потому что где-то далеко на Востоке
было место, которое он искал, — там, где стоит великая церковь.
И всякий раз, преломляя хлеб,
его дети вспоминали о нем, вставали и благословляли его, как усопшего.

В другом доме жил тот, кто умер,
Он по-прежнему сидел за столом и пил из бокала
И всегда оставался в стенах дома
Ибо за пределы дома он больше не мог выйти.
И его дети отправились на поиски того места
Где стоит великая церковь, о которой он забыл.



Закрой мне глаза, я все равно тебя вижу,
Закрой мне уши, я все равно слышу твои шаги,
И без ног я все равно могу идти за тобой,
И без голоса я все равно могу звать тебя.
Отрежь мне руки, и я смогу обнять тебя,
Прижать к себе сердцем, как рукой.
Держи мое сердце, мой разум воспламенится от тебя,
Как вспыхивает лен от зажженного факела.
И пламя стремительным потоком
Пронесется по всем поющим струнам моей крови.



В глубоких ночах я ищу тебя, о Сокровище!
Я скитаюсь по всему миру в поисках тебя,
Ибо все изобилие — лишь малая толика.
О твоей грядущей сияющей красоте.

Над дорогой к тебе кружатся листья,
По ней идут немногие, путь долог и крут.
Ты живешь в уединении — о, спит ли твое сияющее
Сердце в какой-нибудь далекой долине?

Я поднял свои окровавленные руки, израненные при копании,
И раскинул их, как дерево, в воздухе
Чтобы найти тебя до того, как день сменится ночью;
Я протягиваю руку в пространство, чтобы найти тебя там...

И вот, словно быстрым нетерпеливым жестом,
Ты появляешься, сверкнув на фоне далеких звезд,
И над землей мягко опускается волшебная пелена,
Подобно весеннему дождю.




Книга о нищете и смерти

Ее уста подобны устам прекрасного бюста
Который не может ни издать ни звука, ни вздохнуть, ни поцеловать,
Но который когда-то получил от Жизни все это
Что придало форму его изящным изгибам, и который всегда будет
От полноты прошлого знания пребывать в одиночестве,
Как нечто обособленное, как каменная притча.



Ты одна блуждаешь в пространстве,
Глубокая Единая со скрытым лицом;
Ты — великая роза Бедности,
Вечная метаморфоза
Золота в солнечный свет.

Ты — мистический бездомный,
Ты никогда не приходил в этот мир,
Ты слишком могущественен, чтобы дать Тебе имя.
Голос бури, Песнь, которую поет дикий ветер,
Ты, Арфа, сокрушающая тех, кто играет на Твоих струнах!



Сделай меня наблюдателем Твоих просторов,
Сделай меня слушателем у Твоего камня,
Дай мне прозрение, а затем пробуди меня
В Твоих бескрайних океанах.
Позволь мне следовать за Твоими реками
Там, где они в своем стремительном беге перепрыгивают через скалы
И там, где в сумерках в пещерах
Они поют под музыку ночи.
Отправь меня далеко в Твою бесплодную землю
Туда, где снежные облака гонит дикий ветер,
Где стоят монастыри, словно серые саваны,
Величественные символы непрожитых жизней.
Туда медленно поднимаются один за другим паломники.
А за ними идёт слепой:
С ним я буду идти до конца дня
По тропе, которую никто не знает...
************************************************




Конец электронной книги «Стихи» Райнера Марии Рильке


In the first decade of the new century Rilke reached the height of his art and with a few exceptions the poems represented in this volume are selected from the poems which were published between the years 1900 and 1908. The ascent toward the acme of Rilke's art after the year 1900 is as rapid as it is precipitous. Only a few years previous we read in Advent:

"That is longing: To dwell in the flux of things,
To have no home in the present.
And these are wishes: gentle dialogues
Of the poor hours with eternity."
With Das Buch der Bilder the dream is ended, the veil of mist is lifted and before us are revealed pictures and images that rise before our eyes in clear colourful contours. Whether the poet conjures from the depths of myth The Kings in Legends, or whether we read from The Chronicle of a Monk the awe-inspiring description of The Last Judgment Day, or whether in Paris on a Palm Sunday we see The Maidens at Confirmation, the pictures presented stand out with the clearness and finality of the typical.

It is a significant fact that Rilke dedicated this book to Gerhart Hauptmann, "in love and gratitude for his Michael Kramer." Hauptmann, like Rilke in these poems, has placed before us great epic figures and his art is so concentrated that often the simple expression of the thought of one of his characters produces a shudder in the listener or reader because in this thought there vibrates the suffering of an entire social class and in it resounds the sorrow of many generations.

In The Book of Pictures, Rilke's art reaches its culmination on what might be termed its monumental side. The visualization is elevated to the impersonal objective level which gives to the rhythm of these poems an imperturbable calm, to the figures presented a monumental erectness. The Men of the House of Colonna, The Czars, Charles XII Riding Through the Ukraine are portrayed each with his individual historical gesture, with a luminosity as strong as the colour and movement which they gave to their time. In the mythical poem, Kings in Legends, this concrete element in the art of Rilke has found perhaps its supreme expression:

"Kings in old legends seem
Like mountains rising in the evening light.
They blind all with their gleam,
Their loins encircled are by girdles bright,
Their robes are edged with bands
Of precious stones—the rarest earth affords—
With richly jeweled hands
They hold their slender, shining, naked swords."
There are in The Book of Pictures poems in which this will to concentrate a mood into its essence and finality is applied to purely lyrical poems as in Initiation, that stands out in this volume like "the great dark tree" itself so immeasurable is the straight line of its aspiration reaching into the far distant silence of the night; or as in the poem entitled Autumn, with its melancholy mood of gentle descent in all nature.

In The Book of Hours, Rilke withdraws from the world not from weariness but weighed down under the manifold conflicting visions. As the prophet who would bring to the world a great possession must go forth into the desert to be alone until the kingdom comes to him from within, so the poet must leave the world in order to gain the deeper understanding, to be face to face with God. The mood of Das Stunden-Buch is this mood of being face to face with God; it elevates these poems to prayer, profound prayer of doubt and despair, exalted prayer of reconciliation and triumph.

The Book of Hours contains three parts written at different periods in the poet's life: The Book of a Monk's Life (1899); The Book of Pilgrimage (1901), and The Book of Poverty and Death (1903), although the entire volume was not published until several years later. The Book of Hours glows with a mystic fervour to know God, to be near him. In this desire to approach the Nameless One, the young Brother in The Book of a Monk's Life builds up about God parables, images and legends reminiscent of those of the 17th century Angelus Silesius, but sustained by a more pregnant language because exalted by a more ardent visionary force. The motif of The Monk's Life is expressed in the poem beginning with the lines:

"I live my life in circles that grow wide
And endlessly unroll."
Through the grey cell of the young Monk there flash in luminous magnificence the colours of the great renaissance masters, for he feels in Titian, in Michelangelo, in Raphael the same fervour that animates him; they, too, are worshippers of the same God.

There are poems in The Book of Pilgrimage of the stillness of a whispered prayer in a great Cathedral and there are others that carry in their exultation the music of mighty hymns. The visions in this second book are no less ecstatic though less glowingly colourful; they have withdrawn inward and have brought a great peace and a great faith as in the poem of God, whose very manifestation is the quietude and hush of a silent world:

"By day Thou art the Legend and the Dream
That like a whisper floats about all men,
The deep and brooding stillnesses which seem,
After the hour has struck, to close again.
And when the day with drowsy gesture bends
And sinks to sleep beneath the evening skies,
As from each roof a tower of smoke ascends
So does Thy Realm, my God, around me rise."
The last part of The Book of Hours, The Book of Poverty and Death, is finally a symphony of variations on the two great symbolic themes in the work of Rilke. As Christ in the parable of the rich young man demands the abandonment of all treasures, so in this book the poet sees the coming of the Kingdom, the fulfilment of all our longings for a nearness to God when we have become simple again like little children and poor in possessions like God Himself. In this phase of Rilke's development, the principle of renunciation constitutes a certain negative element in his philosophy. The poet later proceeded to a positive acquiescence toward man's possessions, at least those acquired or created in the domain of art.

In our approach through the mystic we touch reality most deeply. It is because of this that all art and all philosophy culminate in their final forms in a crystallization of those values of life that remain forever inexplicable to pure reason; they become religious in the simple, profound sense of that word. Before the eternal facts of Life doubt and strife are reconciled into faith, will and pride change into humility. The realization of this truth expressed in the medium of poetry is the significance of Rilke's Book of Hours. A distinguished Scandinavian writer has pronounced Das Stunden-Buch one of the supreme literary achievements of our time and its deepest and most beautiful book of prayer.

In his subsequent poetic work Rilke did not again reach the sustained high quality of this book, the mood and idea of which he incorporated into a prose work of exquisite lyrical beauty: The Sketch of Malte Laurids Brigge.

In New Poems (1907) and New Poems, Second Part (1908) the historical figure, frequently taken from the Old Testament, has grown beyond the proportions of life; it is weightier with fate and invariably becomes the means of expressing symbolically an abstract thought or a great human destiny. Abishag presents the contrast between the dawning and the fading life; David Singing Before Saul shows the impatience of awakening ambition, and Joshua is the man who forces even God to do his will. The antique Hellenic world rises with shining splendour in the poems Eranna to Sappho, Lament for Antinous, Early Apollo and the Archaic Torso of Apollo.

The spirit of the Middle Ages with its religious fervour and superstitious fanaticism is symbolized in several poems, the most important among which are The Cathedral, God in the Middle Ages, Saint Sebastian personifying martyrdom, and The Rose Window, whose glowing magic is compared to the hypnotic power of the tiger's eye. Modern Paris is often the background of the New Poems, and the crass play of light and shadow upon the waxen masks of Life's disillusioned in the Morgue is caught with the same intense realistic vision as the flamingos and parrots spreading their vari-coloured soft plumage in the warmth of the sun in the Avenue of the Jardin des Plantes.

Almost all of the poems in these two volumes are short and precise. The images are portrayed with the sensitive intensity of impressionistic technique. The majestic quietude of the long lines of The Book of Pictures is broken, the colours are more vibrant, more scintillating and the pictures are painted in nervous, darting strokes as though to convey the manner in which they were perceived: in one single, all-absorbing glance. For this reason many of these New Poems are not quite free from a certain element of virtuosity. On the other hand, Rilke achieves at times a perfect surety of rapid stroke as in the poem The Spanish Dancer, who rises luminously on the horizon of our inner vision like a circling element of fire, flaming and blinding in the momentum of her movements. Degas and Zuloaga seem to have combined their art on one canvas to give to this dancer the abundant elasticity of grace and the splendid fantasy of colour.

Many of the themes in the New Poems bear testimony to the fact that Rilke travelled extensively, prior to the writing of these volumes, in Italy, Germany, France, and Scandinavia. His book on the five painters at the artists' colony at Worpswede, where he remained for a time, entirely given over to the observation of the atmosphere, the movement of the sky and the play of light upon the far heath of this northern landscape, is an introduction to every interpretation of the work of landscape painters and a tender poem to a land whose solitary and melancholy beauty entered into his own work.

More vital than the influence of the personalities and the art treasures of the countries which Rilke visited and more potent in its effect upon his creations, like a great sun over the most fruitful years of his life, stands the towering personality of Auguste Rodin. The New Poems bear the dedication: "A mon grand ami, Auguste Rodin," indicating the twofold influence which the French sculptor wielded over the poet, that of a friend and that of an artist.

One recalls the broad, solidly-built figure of Rodin with his rugged features and high, finely chiselled forehead, moving slowly among the white glistening marble busts and statues as a giant in an old legend moves among the rocks and mountains of his realm, patient, all-enduring, the man who has mastered life, strong and tempered by the storms of time. And one thinks of Rainer Maria Rilke, young, blond, with his slender aristocratic figure, the slightly bent-forward figure of one who on solitary walks meditates much and intensely, with his sensitive full mouth and the "firm structure of the eyebrow gladly sunk in the shadow of contemplation," the face full of dreams and with an expression of listening to some distant music.

From no other book of his, not excepting The Book of Hours, can we deduce so accurate a conception of Rilke's philosophy of Life and Art as we can draw from his comparatively short monograph on Auguste Rodin.

Rilke sees in Rodin the dominant personification in our age of the "power of servitude in all nature." For this reason the book on Rodin is far more than a purely ;sthetic valuation of the sculptor's work; Rilke traces throughout the book the strongly ethical principle which works itself out in every creative act in the realm of art. This grasp of the deeper significance of all art gives to the book on Rodin its well-nigh religious aspect of thought and its hymnlike rhythm of expression. He begins: "Rodin was solitary before fame came to him, and afterward he became perhaps still more solitary. For fame is ultimately but the summary of all misunderstandings that crystallize about a new name." And he sums up this one man's greatness: "Sometime it will be realized what has made this great artist so supreme. He was a worker whose only desire was to penetrate with all his forces into the humble and the difficult significance of his tool. Therein lay a certain renunciation of life but in just this renunciation lay his triumph—for Life entered into his work."

Rodin became to Rilke the manifestation of the divine principle of the creative impulse in man. Thus Rilke's monograph on Auguste Rodin will remain the poet's testament on Life and Art.

Rilke has lived deeply; he has absorbed into his artistic and spiritual consciousness many of the supreme values of our time. His art holds the mystic depth of the Slav, the musical strength of the German, and the visual clarity of the Latin. As artist, he has felt life to be sacred, and as a priest, he has brought to its altar many offerings.

H.T.

NEW YORK CITY,
AUTUMN, 1918.
FIRST POEMS



EVENING

The bleak fields are asleep,
My heart alone wakes;
The evening in the harbour
Down his red sails takes.

Night, guardian of dreams,
Now wanders through the land;
The moon, a lily white,
Blossoms within her hand.



MARY VIRGIN

How came, how came from out thy night
Mary, so much light
And so much gloom:
Who was thy bridegroom?

Thou callest, thou callest and thou hast forgot
That thou the same art not
Who came to me
In thy Virginity.

I am still so blossoming, so young.
How shall I go on tiptoe
From childhood to Annunciation
Through the dim twilight
Into thy Garden.




THE BOOK OF PICTURES


PRESAGING

I am like a flag unfurled in space,
I scent the oncoming winds and must bend with them,
While the things beneath are not yet stirring,
While doors close gently and there is silence in the chimneys
And the windows do not yet tremble and the dust is still heavy—
Then I feel the storm and am vibrant like the sea
And expand and withdraw into myself
And thrust myself forth and am alone in the great storm.



AUTUMN

The leaves fall, fall as from far,
Like distant gardens withered in the heavens;
They fall with slow and lingering descent.

And in the nights the heavy Earth, too, falls
From out the stars into the Solitude.

Thus all doth fall. This hand of mine must fall
And lo! the other one:—it is the law.
But there is One who holds this falling
Infinitely softly in His hands.



SILENT HOUR

Whoever weeps somewhere out in the world
Weeps without cause in the world
Weeps over me.

Whoever laughs somewhere out in the night
Laughs without cause in the night
Laughs at me.

Whoever wanders somewhere in the world
Wanders in vain in the world
Wanders to me.

Whoever dies somewhere in the world
Dies without cause in the world
Looks at me.



THE ANGELS

They all have tired mouths
And luminous, illimitable souls;
And a longing (as if for sin)
Trembles at times through their dreams.

They all resemble one another,
In God's garden they are silent
Like many, many intervals
In His mighty melody.

But when they spread their wings
They awaken the winds
That stir as though God
With His far-reaching master hands
Turned the pages of the dark book of Beginning.



SOLITUDE

Solitude is like a rain
That from the sea at dusk begins to rise;
It floats remote across the far-off plain
Upward into its dwelling-place, the skies,
Then o'er the town it slowly sinks again.
Like rain it softly falls at that dim hour
When ghostly lanes turn toward the shadowy morn;
When bodies weighed with satiate passion's power
Sad, disappointed from each other turn;
When men with quiet hatred burning deep
Together in a common bed must sleep—
Through the gray, phantom shadows of the dawn
Lo! Solitude floats down the river wan ...



KINGS IN LEGENDS

Kings in old legends seem
Like mountains rising in the evening light.
They blind all with their gleam,
Their loins encircled are by girdles bright,
Their robes are edged with bands
Of precious stones—the rarest earth affords—
With richly jeweled hands
They hold their slender, shining, naked swords.



THE KNIGHT

The Knight rides forth in coat of mail
Into the roar of the world.
And here is Life: the vines in the vale
And friend and foe, and the feast in the hall,
And May and the maid, and the glen and the grail;
God's flags afloat on every wall
In a thousand streets unfurled.

Beneath the armour of the Knight
Behind the chain's black links
Death crouches and thinks and thinks:
"When will the sword's blade sharp and bright
Forth from the scabbard spring
And cut the network of the cloak
Enmeshing me ring on ring—
When will the foe's delivering stroke
Set me free
To dance
And sing?"



THE BOY

I wish I might become like one of these
Who, in the night on horses wild astride,
With torches flaming out like loosened hair
On to the chase through the great swift wind ride.
I wish to stand as on a boat and dare
The sweeping storm, mighty, like flag unrolled
In darkness but with helmet made of gold
That shimmers restlessly. And in a row,
Behind me in the dark, ten men that glow
With helmets that are restless, too, like mine,
Now old and dull, now clear as glass they shine.
One stands by me and blows a blast apace
On his great flashing trumpet and the sound
Shrieks through the vast black solitude around
Through which, as through a wild mad dream we race.
The houses fall behind us on their knees,
Before us bend the streets and them we gain,
The great squares yieled to us and them we seize—
And on our steeds rush like the roar of rain.



INITIATION

Whosoever thou art! Out in the evening roam,
Out from thy room thou know'st in every part,
And far in the dim distance leave thy home,
Whosoever thou art.
Lift thine eyes which lingering see
The shadows on the foot-worn threshold fall,
Lift thine eyes slowly to the great dark tree
That stands against heaven, solitary, tall,
And thou hast visioned Life, its meanings rise
Like words that in the silence clearer grow;
As they unfold before thy will to know
Gently withdraw thine eyes—



THE NEIGHBOUR

Strange violin! Dost thou follow me?
In many foreign cities, far away,
Thy lone voice spoke to me like memory.
Do hundreds play thee, or does but one play?

Are there in all great cities tempest-tossed
Men who would seek the rivers but for thee,

Who, but for thee, would be forever lost?
Why drifts thy lonely voice always to me?
Why am I the neighbour always
Of those who force to sing thy trembling strings?
Life is more heavy—thy song says—
Than the vast, heavy burden of all things.



SONG OF THE STATUE

Who so loveth me that he
Will give his precious life for me?
I shall be set free from the stone
If some one drowns for me in the sea,
I shall have life, life of my own,—
For life I ache.

I long for the singing blood,
The stone is so still and cold.
I dream of life, life is good.
Will no one love me and be bold
And me awake?

    .    .    .    .

I weep and weep alone,
Weep always for my stone.
What joy is my blood to me
If it ripens like red wine?
It cannot call back from the sea
The life that was given for mine,
Given for Love's sake.



MAIDENS. I

Others must by a long dark way
Stray to the mystic bards,
Or ask some one who has heard them sing
Or touch the magic chords.
Only the maidens question not
The bridges that lead to Dream;
Their luminous smiles are like strands of pearls
On a silver vase agleam.

The maidens' doors of Life lead out
Where the song of the poet soars,
And out beyond to the great world—
To the world beyond the doors.



MAIDENS. II

Maidens the poets learn from you to tell
How solitary and remote you are,
As night is lighted by one high bright star
They draw light from the distance where you dwell.

For poet you must always maiden be
Even though his eyes the woman in you wake
Wedding brocade your fragile wrists would break,
Mysterious, elusive, from him flee.

Within his garden let him wait alone
Where benches stand expectant in the shade
Within the chamber where the lyre was played
Where he received you as the eternal One.

Go! It grows dark—your voice and form no more
His senses seek; he now no longer sees
A white robe fluttering under dark beech trees
Along the pathway where it gleamed before.

He loves the long paths where no footfalls ring,
And he loves much the silent chamber where
Like a soft whisper through the quiet air
He hears your voice, far distant, vanishing.

The softly stealing echo comes again
From crowds of men whom, wearily, he shuns;
And many see you there—so his thought runs—
And tenderest memories are pierced with pain.



THE BRIDE

Call me, Beloved! Call aloud to me!
Thy bride her vigil at the window keeps;
The evening wanes to dusk, the dimness creeps
Down empty alleys of the old plane-tree.

O! Let thy voice enfold me close about,
Or from this dark house, lonely and remote,
Through deep blue gardens where gray shadows float
I will pour forth my soul with hands stretched out ...



AUTUMNAL DAY

Lord! It is time. So great was Summer's glow:
Thy shadows lay upon the dials' faces
And o'er wide spaces let thy tempests blow.

Command to ripen the last fruits of thine,
Give to them two more burning days and press
The last sweetness into the heavy wine.

He who has now no house will ne'er build one,
Who is alone will now remain alone;
He will awake, will read, will letters write
Through the long day and in the lonely night;
And restless, solitary, he will rove
Where the leaves rustle, wind-blown, in the grove.



MOONLIGHT NIGHT

South-German night! the ripe moon hangs above
Weaving enchantment o'er the shadowy lea.
From the old tower the hours fall heavily
Into the dark as though into the sea—
A rustle, a call of night-watch in the grove,
Then for a while void silence fills the air;
And then a violin (from God knows where)
Awakes and slowly sings: Oh Love ... Oh Love ...



IN APRIL

Again the woods are odorous, the lark
Lifts on upsoaring wings the heaven gray
That hung above the tree-tops, veiled and dark,
Where branches bare disclosed the empty day.

After long rainy afternoons an hour
Comes with its shafts of golden light and flings
Them at the windows in a radiant shower,
And rain drops beat the panes like timorous wings.

Then all is still. The stones are crooned to sleep
By the soft sound of rain that slowly dies;
And cradled in the branches, hidden deep
In each bright bud, a slumbering silence lies.



MEMORIES OF A CHILDHOOD

The darkness hung like richness in the room
When like a dream the mother entered there
And then a glass's tinkle stirred the air
Near where a boy sat in the silent gloom.

The room betrayed the mother—so she felt—
She kissed her boy and questioned "Are you here?"
And with a gesture that he held most dear
Down for a moment by his side she knelt.

Toward the piano they both shyly glanced
For she would sing to him on many a night,
And the child seated in the fading light
Would listen strangely as if half entranced,

His large eyes fastened with a quiet glow
Upon the hand which by her ring seemed bent
And slowly wandering o'er the white keys went
Moving as though against a drift of snow.



DEATH

Before us great Death stands
Our fate held close within his quiet hands.
When with proud joy we lift Life's red wine
To drink deep of the mystic shining cup
And ecstasy through all our being leaps—
Death bows his head and weeps.



THE ASHANTEE

(Jardin d'Acclimatation, Paris)

No vision of exotic southern countries,
No dancing women, supple, brown and tall
Whirling from out their falling draperies
To melodies that beat a fierce mad call;

No sound of songs that from the hot blood rise,
No langorous, stretching, dusky, velvet maids
Flashing like gleaming weapon their bright eyes,
No swift, wild thrill the quickening blood pervades.

Only mouths widening with a still broad smile
Of comprehension, a strange knowing leer
At white men, at their vanity and guile,
An understanding that fills one with fear.

The beasts in cages much more loyal are,
Restlessly pacing, pacing to and fro,
Dreaming of countries beckoning from afar,
Lands where they roamed in days of long ago.

They burn with an unquenched and smothered fire
Consumed by longings over which they brood,
Oblivious of time, without desire,
Alone and lost in their great solitude.



REMEMBRANCE

Expectant and waiting you muse
On the great rare thing which alone
To enhance your life you would choose:
The awakening of the stone,
The deeps where yourself you would lose.

In the dusk of the shelves, embossed
Shine the volumes in gold and browns,
And you think of countries once crossed,
Of pictures, of shimmering gowns
Of the women that you have lost.

And it comes to you then at last—
And you rise for you are aware
Of a year in the far off past
With its wonder and fear and prayer.



MUSIC

What play you, O Boy? Through the garden it stole
Like wandering steps, like a whisper—then mute;
What play you, O Boy? Lo! your gypsying soul
Is caught and held fast in the pipes of Pan's flute.

And what conjure you? Imprisoned is the song,
It lingers and longs in the reeds where it lies;
Your young life is strong, but how much more strong
Is the longing that through your music sighs.

Let your flute be still and your soul float through
Waves of sound formless as waves of the sea,
For here your song lived and it wisely grew
Before it was forced into melody.

Its wings beat gently, its note no more calls,
Its flight has been spent by you, dreaming Boy!
Now it no longer steals over my walls—
But in my garden I'd woo it to joy.



MAIDEN MELANCHOLY

A young knight comes into my mind
As from some myth of old.

He came! You felt yourself entwined
As a great storm would round you wind.
He went! A blessing undefined
Seemed left, as when church-bells declined
And left you wrapt in prayer.
You fain would cry aloud—but bind
Your scarf about you and tear-blind
Weep softly in its fold.

A young knight comes into my mind
Full armored forth to fare.

His smile was luminously kind
Like glint of ivory enshrined,
Like a home longing undivined,
Like Christmas snows where dark ways wind,
Like sea-pearls about turquoise twined,
Like moonlight silver when combined
With a loved book's rare gold.



MAIDENS AT CONFIRMATION


(Paris in May, 1903)


The white veiled maids to confirmation go
Through deep green garden paths they slowly wind;
Their childhood they are leaving now behind:
The future will be different, they know.

Oh! Will it come? They wait—It must come soon!
The next long hour slowly strikes at last,
The whole house stirs again, the feast is past,
And sadly passes by the afternoon ...

Like resurrection were the garments white
The wreathed procession walked through trees arched wide
Into the church, as cool as silk inside,
With long aisles of tall candles flaming bright:
The lights all shone like jewels rich and rare
To solemn eyes that watched them gleam and flare.

Then through the silence the great song rose high
Up to the vaulted dome like clouds it soared,
Then luminously, gently down it poured—
Over white veils like rain it seemed to die.

The wind through the white garments softly stirred
And they grew vari-coloured in each fold
And each fold hidden blossoms seemed to hold
And flowers and stars and fluting notes of bird,
And dim, quaint figures shimmering like gold
Seemed to come forth from distant myths of old.

Outside the day was one of green and blue,
With touches of a luminous glowing red,
Across the quiet pond the small waves sped.
Beyond the city, gardens hidden from view
Sent odors of sweet blossoms on the breeze
And singing sounded through the far off trees.

It was as though garlands crowned everything
And all things were touched softly by the sun;
And many windows opened one by one
And the light trembled on them glistening.



THE WOMAN WHO LOVES

Ah yes! I long for you. To you I glide
And lose myself—for to you I belong.
The hope that hitherto I have denied
Imperious comes to me as from your side
Serious, unfaltering and swift and strong.

Those times: the times when I was quite alone
By memories wrapt that whispered to me low,
My silence was the quiet of a stone
Over which rippling murmuring waters flow.

But in these weeks of the awakening Spring
Something within me has been freed—something
That in the past dark years unconscious lay,
Which rises now within me and commands
And gives my poor warm life into your hands
Who know not what I was that Yesterday.



PONT DU CARROUSEL

Upon the bridge the blind man stands alone,
Gray like a mist veiled monument he towers
As though of nameless realms the boundary stone
About which circle distant starry hours.

He seems the center around which stars glow
While all earth's ostentations surge below.

Immovably and silently he stands
Placed where the confused current ebbs and flows;
Past fathomless dark depths that he commands
A shallow generation drifting goes....



MADNESS

She thinks: I am—Have you not seen?
Who are you then, Marie?
I am a Queen, I am a Queen!
To your knee, to your knee!

And then she weeps: I was—a child—
Who were you then, Marie?
Know you that I was no man's child,
Poor and in rags—said she.

And then a Princess I became
To whom men bend their knees;
To princes things are not the same
As those a beggar sees.

And those things which have made you great
Came to you, tell me, when?
One night, one night, one night quite late,
Things became different then.

I walked the lane which presently
With strung chords seemed to bend;
Then Marie became Melody
And danced from end to end.

The people watched with startled mien
And passed with frightened glance
For all know that only a Queen
May dance in the lanes: dance!...



LAMENT

Oh! All things are long passed away and far.
A light is shining but the distant star
From which it still comes to me has been dead
A thousand years ... In the dim phantom boat
That glided past some ghastly thing was said.
A clock just struck within some house remote.
Which house?—I long to still my beating heart.
Beneath the sky's vast dome I long to pray ...
Of all the stars there must be far away
A single star which still exists apart.
And I believe that I should know the one
Which has alone endured and which alone
Like a white City that all space commands
At the ray's end in the high heaven stands.



SYMBOLS

From infinite longings finite deeds rise
As fountains spring toward far-off glowing skies,
But rushing swiftly upward weakly bend
And trembling from their lack of power descend—
So through the falling torrent of our fears
Our joyous force leaps like these dancing tears.




NEW POEMS

EARLY APOLLO

As when at times there breaks through branches bare
A morning vibrant with the breath of spring,
About this poet-head a splendour rare
Transforms it almost to a mortal thing.

There is as yet no shadow in his glance,
Too cool his temples for the laurel's glow;
But later o'er those marble brows, perchance,
A rose-garden with bushes tall will grow,

And single petals one by one will fall
O'er the still mouth and break its silent thrall,
—The mouth that trembles with a dawning smile
As though a song were rising there the while.



THE TOMB OF A YOUNG GIRL

We still remember! The same as of yore
All that has happened once again must be.
As grows a lemon-tree upon the shore—
It was like that—your light, small breasts you bore,
And his blood's current coursed like the wild sea.

That god—
who was the wanderer, the slim
Despoiler of fair women; he—the wise,—
But sweet and glowing as your thoughts of him
Who cast a shadow over your young limb
While bending like your arched brows o'er your eyes.



THE POET

You Hour! From me you ever take your flight,
Your swift wings wound me as they whir along;
Without you void would be my day and night,
Without you I'll not capture my great song.

I have no earthly spot where I can live,
I have no love, I have no household fane,
And all the things to which myself I give
Impoverish me with richness they attain.



THE PANTHER

His weary glance, from passing by the bars,
Has grown into a dazed and vacant stare;
It seems to him there are a thousand bars
And out beyond those bars the empty air.

The pad of his strong feet, that ceaseless sound
Of supple tread behind the iron bands,
Is like a dance of strength circling around,
While in the circle, stunned, a great will stands.

But there are times the pupils of his eyes
Dilate, the strong limbs stand alert, apart,
Tense with the flood of visions that arise
Only to sink and die within his heart.



GROWING BLIND

Among all the others there sat a guest
Who sipped her tea as if one apart,
And she held her cup not quite like the rest;
Once she smiled so it pierced one's heart.

When the group of people arose at last
And laughed and talked in a merry tone,
As lingeringly through the rooms they passed
I saw that she followed alone.

Tense and still like one who to sing must rise
Before a throng on a festal night
She lifted her head, and her bright glad eyes
Were like pools which reflected light.

She followed on slowly after the last
As though some object must be passed by,
And yet as if were it once but passed
She would no longer walk but fly.



THE SPANISH DANCER

As a lit match first flickers in the hands
Before it flames, and darts out from all sides
Bright, twitching tongues, so, ringed by growing bands
Of spectators—she, quivering, glowing stands
Poised tensely for the dance—then forward glides

And suddenly becomes a flaming torch.
Her bright hair flames, her burning glances scorch,
And with a daring art at her command
Her whole robe blazes like a fire-brand
From which is stretched each naked arm, awake,
Gleaming and rattling like a frightened snake.

And then, as though the fire fainter grows,
She gathers up the flame—again it glows,
As with proud gesture and imperious air
She flings it to the earth; and it lies there
Furiously flickering and crackling still—
Then haughtily victorious, but with sweet
Swift smile of greeting, she puts forth her will
And stamps the flames out with her small firm feet.



OFFERING

My body glows in every vein and blooms
To fullest flower since I first knew thee,
My walk unconscious pride and power assumes;
Who art thou then—thou who awaitest me?

When from the past I draw myself the while
I lose old traits as leaves of autumn fall;
I only know the radiance of thy smile,
Like the soft gleam of stars, transforming all.

Through childhood's years I wandered unaware
Of shimmering visions my thoughts now arrests
To offer thee, as on an altar fair
That's lighted by the bright flame of thy hair
And wreath;d by the blossoms of thy breasts.



LOVE SONG

When my soul touches yours a great chord sings!
How shall I tune it then to other things?
O! That some spot in darkness could be found
That does not vibrate whene'er your depths sound.
But everything that touches you and me
Welds us as played strings sound one melody.
Where is the instrument whence the sounds flow?
And whose the master-hand that holds the bow?
O! Sweet song—



ARCHAIC TORSO OF APOLLO

We cannot fathom his mysterious head,
Through the veiled eyes no flickering ray is sent:
But from his torso gleaming light is shed
As from a candelabrum; inward bent
His glance there glows and lingers. Otherwise
The round breast would not blind you with its grace,
Nor could the soft-curved circle of the thighs
Steal to the arc whence issues a new race.
Nor could this stark and stunted stone display
Vibrance beneath the shoulders heavy bar,
Nor shine like fur upon a beast of prey,
Nor break forth from its lines like a great star—
There is no spot that does not bind you fast
And transport you back, back to a far past.




THE BOOK OF HOURS


The Book of A Monk's Life

I live my life in circles that grow wide
And endlessly unroll,
I may not reach the last, but on I glide
Strong pinioned toward my goal.

About the old tower, dark against the sky,
The beat of my wings hums,
I circle about God, sweep far and high
On through milleniums.

Am I a bird that skims the clouds along,
Or am I a wild storm, or a great song?



Many have painted her. But there was one
Who drew his radiant colours from the sun.
Mysteriously glowing through a background dim
When he was suffering she came to him,
And all the heavy pain within his heart
Rose in his hands and stole into his art.
His canvas is the beautiful bright veil
Through which her sorrow shines. There where the
Texture o'er her sad lips is closely drawn
A trembling smile softly begins to dawn ...
Though angels with seven candles light the place
You cannot read the secret of her face.



In cassocks clad I have had many brothers
In southern cloisters where the laurel grows,
They paint Madonnas like fair human mothers
And I dream of young Titians and of others
In which the God with shining radiance glows.

But though my vigil constantly I keep
My God is dark—like woven texture flowing,
A hundred drinking roots, all intertwined;
I only know that from His warmth I'm growing.
More I know not: my roots lie hidden deep
My branches only are swayed by the wind.



Thou Anxious One! And dost thou then not hear
Against thee all my surging senses sing?
About thy face in circles drawing near
My thought floats like a fluttering white wing.

Dost thou not see, before thee stands my soul
In silence wrapt my Springtime's prayer to pray?
But when thy glance rests on me then my whole
Being quickens and blooms like trees in May.

When thou art dreaming then I am thy Dream,
But when thou art awake I am thy Will
Potent with splendour, radiant and sublime,
Expanding like far space star-lit and still
Into the distant mystic realm of Time.



I love my life's dark hours
In which my senses quicken and grow deep,
While, as from faint incense of faded flowers
Or letters old, I magically steep
Myself in days gone by: again I give
Myself unto the past:—again I live.

Out of my dark hours wisdom dawns apace,
Infinite Life unrolls its boundless space ...

Then I am shaken as a sweeping storm
Shakes a ripe tree that grows above a grave
'Round whose cold clay the roots twine fast and warm—
And Youth's fair visions that glowed bright and brave,
Dreams that were closely cherished and for long,
Are lost once more in sadness and in song.




The Book of Pilgrimage

By day Thou are the Legend and the Dream
That like a whisper floats about all men,
The deep and brooding stillnesses which seem,
After the hour has struck, to close again.

And when the day with drowsy gesture bends
And sinks to sleep beneath the evening skies,
As from each roof a tower of smoke ascends—
So does Thy Realm, my God, around me rise.



All those who seek Thee tempt Thee,
And those who find would bind Thee
To gesture and to form.

But I would comprehend Thee
As the wide Earth unfolds Thee.
Thou growest with my maturity,
Thou Art in calm and storm.

I ask of Thee no vanity
To evidence and prove Thee.
Thou Wert in eons old.

Perform no miracles for me,
But justify Thy laws to me
Which, as the years pass by me.
All soundlessly unfold.



In a house was one who arose from the feast
And went forth to wander in distant lands,
Because there was somewhere far off in the East
A spot which he sought where a great Church stands.
And ever his children, when breaking their bread,
Thought of him and rose up and blessed him as dead.

In another house was the one who had died,
Who still sat at table and drank from the glass
And ever within the walls did abide—
For out of the house he could no more pass.
And his children set forth to seek for the spot
Where stands the great Church which he forgot.



Extinguish my eyes, I still can see you,
Close my ears, I can hear your footsteps fall,
And without feet I still can follow you,
And without voice I still can to you call.
Break off my arms, and I can embrace you,
Enfold you with my heart as with a hand.
Hold my heart, my brain will take fire of you
As flax ignites from a lit fire-brand—
And flame will sweep in a swift rushing flood
Through all the singing currents of my blood.



In the deep nights I dig for you, O Treasure!
To seek you over the wide world I roam,
For all abundance is but meager measure
Of your bright beauty which is yet to come.

Over the road to you the leaves are blowing,
Few follow it, the way is long and steep.
You dwell in solitude—Oh, does your glowing
Heart in some far off valley lie asleep?

My bloody hands, with digging bruised, I've lifted,
Spread like a tree I stretch them in the air
To find you before day to night has drifted;
I reach out into space to seek you there ...

Then, as though with a swift impatient gesture,
Flashing from distant stars on sweeping wing,
You come, and over earth a magic vesture
Steals gently as the rain falls in the spring.




The Book of Poverty and Death

Her mouth is like the mouth of a fine bust
That cannot utter sound, nor breathe, nor kiss,
But that had once from Life received all this
Which shaped its subtle curves, and ever must
From fullness of past knowledge dwell alone,
A thing apart, a parable in stone.



Alone Thou wanderest through space,
Profound One with the hidden face;
Thou art Poverty's great rose,
The eternal metamorphose
Of gold into the light of sun.

Thou art the mystic homeless One;
Into the world Thou never came,
Too mighty Thou, too great to name;
Voice of the storm, Song that the wild wind sings,
Thou Harp that shatters those who play Thy strings!



A watcher of Thy spaces make me,
Make me a listener at Thy stone,
Give to me vision and then wake me
Upon Thy oceans all alone.
Thy rivers' courses let me follow
Where they leap the crags in their flight
And where at dusk in caverns hollow
They croon to music of the night.
Send me far into Thy barren land
Where the snow clouds the wild wind drives,
Where monasteries like gray shrouds stand—
August symbols of unlived lives.
There pilgrims climb slowly one by one,
And behind them a blind man goes:
With him I will walk till day is done
Up the pathway that no one knows ...





End of the Project Gutenberg EBook of Poems, by Rainer Maria Rilke