Ольга Чехова о главарях Третьего Рейха

                Моя бабушка была фрейлиной императрицы Александры Фёдоровны, а отец инженером по строительству железнодорожных мостов и акведуков, он возглавлял отдел в Министерстве путей сообщения России. Моя тётя стала ведущей актрисой российского театра и была женой  великого русского писателя А. Чехова. А я стала женой его племянника. Правда, позднее мы расстались, хотя у нас родилась дочь. Михаил Чехов стал в США известным артистом и основал там театральную школу. Я с детства мечтала стать актрисой и поэтому выехала в Германию, так как в России, после революции, было не до театра.  В жизни я всегда следовала личному предопределению, избегать которого, была не в состоянии. Я всегда отдавала себе отчёт в том, что леность и медлительность враг молодости, как внешней, так и внутренней. Ведь можно ещё в молодости быть старухой своими мыслями, желаниями и поступками, и уже в зрелом возрасте оставаться молодой и желанной. В то-же время часто благоразумию и мудрости всегда предшествует авантюра. В Германии я столкнулась с одной существенной проблемой, которая могла стать непреодолимой преградой, на моём актёрском пути, мой немецкий был недостаточно хорош,  я говорила с заметным русским акцентом, хотя была немкой по рождению. Но я проявила свойственное мне невероятное упорство и сумела за короткий срок в совершенстве овладеть немецким языком, и стала говорить на его берлинском диалекте. Что помогло мне стать в Германии, одной из ведущих актрис театра и бурно развивающегося кинематографа. Оказалось, что изучать язык чужой страны проще всего на киностудии.  Благодаря кино, моя популярность  стала расти невероятными темпами. За свою творческую жизнь я снялась в 123-фильмах, в Германии, Франции, США и Англии. Что привело к тому, что я вышла замуж за бельгийского предпринимателя. Но после начала войны мы расстались, так как супруг стал требовать, чтобы я всё своё время отдавала семье. Но для меня это было равносильно тому, чтобы отказаться от самой себя. Тогда я поняла, что бессмысленно удерживать мужчину слезами и мольбами. Что брак для меня, это нечто обременительное, что он будет связывать меня по рукам и ногам. 
                Моё первое впечатление о Гитлере – неловкий. Хотя держит себя с дамами с австрийской любезностью, ничего демонического, завораживающего или динамичного. Это впечатление разделяют многие, кто сталкивался с Гитлером в узком кругу. Поразительно, почти непостижимо, его превращение из разглагольствующего зануды в фанатичного подстрекателя, когда он оказывается перед массами. Тут он воспламеняет тысячи, а позднее и миллионы. Кто возьмётся – это оспаривать. Гитлер тщетно старается быть обаятельным, и у него это плохо получается.
                Геббельс - подлинно обаятельный человек. Как всегда покрыт ровным кварцевым загаром, он всегда рассыпает шутки направо и налево, непринуждённо острит. Внешне обойдённый природой, он с трудом передвигается на своих ножках. Маленький человек явно наслаждается министерским постом и возможностью собирать вокруг себя ведущих деятелей немецкой культуры.
                Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер – всегда производил на меня впечатление чего-то незначительного.  Смахивающий на землемера, на пенсии, со своим круглым мещанским личиком, он в основном молча топчется около фюрера, и явно чувствует себя не в своей тарелке. Во-время одного из официальных поздних приёмов мне довелось шокировать его, я явилась в глубоком декольте. Он просто окаменел от изумления.
« Когда женщина сильно обнажается, это приводит его в исступление», - рассказывали мне те, кто его близко знал.
«Это на него похоже» - думала я, спокойно прошелестев мимо.
А мой повседневный костюм на государственном приёме в обычное время, он явно воспринимал, как вполне уместный.  Вообще женщина по настоящему хорошо одета к выходу лишь тогда, когда её спутник предпочёл бы остаться с ней дома.
Беседа тянется вяло и бессодержательно. Гитлер говорит много о своих художественных амбициях. Акварели, эскизы и рисунки его прежних лет передают из рук в руки. Ни одна из этих работ не осталась в моей памяти. Впрочем, они, насколько я помню, неплохие.
                Следующее приглашение не только необычно, оно трагикомично, и имеет какой-то призрачный оттенок. Мы коллеги-актёры после спектакля сидим за длинным столом в задней комнате партийного ресторанчика. Ничтожества, вознесённые партией в кресла функционеров, председательствуют в форме СА и СС. Они устроились вольготно. Перед ними лежат снятые портупеи и кобуры с пистолетами. Битый час функционеры разглагольствуют, о наших обязанностях художников в третьем рейхе, и раздражаются непотребными нападками на иностранных и еврейских коллег. Они нападают на Фрици Массари – некоронованную королеву знаменитого театра «Метрополь». Фриц Одемар протестует против этих выпадов в отношении других актёров. И нам предлагают покинуть собрание. Месть этих маленьких шавок от искусства, я ощутила на себе очень скоро. Как выясняется власть их, простирается далеко: на роли, которые предназначались мне, берут других актрис, разумеется, всегда с глубоким сожалением и беспомощным пожиманием плеч. Так продолжается год. У меня нет существенных сбережений, на которые можно было бs длительное время жить с семьёй, и я была вынуждена продать свой автомобиль, уволить шофёра, и научиться, наконец, ездить на велосипеде. Тем временем я пытаюсь как-то оживить свои связи, но это не просто, и поначалу тоже не даёт результата. И тогда мне не остаётся ничего иного как сбыть следующую вещь – один из моих ковров.  И тут звонит Альфред Хичкок из Лондона. Мне предлагают главную роль в детективе «Мэри», ковёр спасён. В Лондоне мне удаётся также заключить договор на съёмку в Париже – фильм «Деньги», по роману Золя. Я возвращаюсь в Германию. Кто-то позаботился о том, чтобы я вновь смогла сниматься. Возможно, свою роль сыграл положительный резонанс в иностранной прессе. Меня снова стали  воспринимать, как немецкую актрису, которая содействует восстановлению мирового культурного значения Германии. В любом случае я опять занята. Более того, становлюсь «Государственной актрисой», за вклад в киноискусство и театр. Впрочем, это звание не приносит ни денег, ни пенсии по старости, и поначалу вызывает лишь раздражение.
                Герман Геринг, который был женат на актрисе Эмми Зоннеман, становится патроном Прусского государственного театра, это вызывает недовольство Геббельса, которого он терпеть не может. Геббельс кипит. Но Геринга это не волнует. За внешностью добродушного толстяка, делающего его таким популярным в народе, скрывается жестокий циник. Человек, который за несколько лет до еврейских погромов, устранял своих и фюрера политических противников сотнями.
Относительно «неарийских» актёров и их жён, Геринг заявляет: «Я сам определяю, кто здесь еврей». Геринг – преемник фюрера и его верный рыцарь, «имперский егермейстер», фанатик униформы, знает толк в представительстве. Он умеет принять людей, придать государственным приёмам внешний эстетический лоск. Во-время приёма короля Югославии Павла, Шарлоттенбургский замок освещён только свечами. На столах изумительный старинный фарфор, дорогой хрусталь, прелестные цветы, замечательная декорация. Мой сосед за столом генерал и мастер пилотажа Эрнст Удет. Бокал Удета всё время пуст. Кельнеры обносят его. Я спрашиваю о причине. Он отвечает мне тихо, что Герман (Геринг)  строго запретил ему пить. Но когда Геринг не смотрит в нашу сторону, Удет молниеносно меняет свой пустой бокал с моим и осушает одним махом. Эта уловка в течение вечера ему удаётся ещё несколько раз. Удет теперь в прекрасном настроении, он веселится как большой ребёнок, ибо снова оставил Геринга в дураках.
- Я их выношу только со-спиртным, - шепчет он мне, - со спиртным их всех ещё можно вытерпеть, только со-спиртным.   
Именно Удета, Гитлер и Геринг сделают ответственным за провалы «воздушной битвы за Англию» в 1941 году. И он кончит жизнь самоубийством. Но власти объявят, что он погиб во-время катастрофы самолёта, которая произошла по техническим причинам.
                Благодаря своему знакомству с Эмми, мне организуют приём у Геринга.  Я ходатайствую за банкира Штерна, еврея по национальности, чтобы его не отправили в концлагерь. Благодаря его советам мне удалось в значительной степени поправить своё материальное положение. 
- И что вам дался этот Штерн?- спрашивает у меня Геринг. – Вам лучше держаться подальше от всех этих евреев.
И мне приходится ему всё рассказать, чем я обязана господину Штерну.
В итоге Штерну удалось благополучно уехать из Германии, и потом до самой своей смерти он постоянно благодарил меня, и писал мне.   
                Во-время других встреч  с участием рейхсминистра и рейхсмаршала,  я слышала, как Геринг утверждал: «У меня нет совести! Мою совесть зовут Адольф Гитлер!»  «Если кто-либо из вас обнаружит убитого коммуниста на улице, отвечайте всем, что убил его я».  А во-время одного из официальных приёмов, когда речь зашла о войне, Геринг заявил: «Конечно, народ не хочет воевать. Но, в конце концов, политику определяют те, кто у власти, а народ легко пойдёт, куда погонят, хоть при демократии, хоть при фашистской диктатуре, хоть при парламентаризме, хоть при коммунистах. Любым народом легко управлять. Голосуют они или нет, людей всегда можно склонить к тому, чего хотят правители. Это просто, нужно только сказать, что враг готовится напасть и заткнуть рот пацифистам, объявив, что они не любят родину, бросают её в беде и являются непатриотами. И не надо бояться войны. Победители в войне всегда будут судьями, а побеждённые обвиняемыми. Поэтому я не буду соблюдать справедливость и так называемую законность, моё дело уничтожать и искоренять, и более ничего».   
                Перед помещением, в котором сервирован чай, стоит Гитлер в цивильном. Увидев меня, он тотчас заговаривает о моём фильме «Пылающая граница», премьера которого состоялась только что. Я играю в этом фильме польскую революционерку. Гитлер осыпает меня искренними комплиментами.
Кстати, я была хорошо знакома с Евой Браун, ещё до её романа с Гитлером. Она часто делилась со мной о том, как складываются её отношения с фюрером, и много рассказывала о его личных пристрастиях и привычках.
На очередном приёме в министерстве пропаганды партийные бонзы и актёры. Кинозвёзды сидят вперемежку. Актриса пожилого возраста Адель З. становится центром внимания, все начинают обсуждать её великое сценическое прошлое на подмостках «Бургтеатра». В этот момент входит Гитлер и начинает как обычно, сразу же с монолога. Он знает «Бургтеатр» с юношеских лет, с восхищением вспоминает великие спектакли и тут-же сожалеет, что в те времена также добились чести и славы, и еврейские актёры. Гитлер намеревался и далее развивать эту тему, как вдруг происходит нечто,  чего до сего момента уж точно не случалось. Его перебивает актриса Адель З., которая безмятежно и отчётливо произносит:
- Господин рейхсканцлер, оставим эту тему. Я не желала бы об этом ничего слышать. Но, если вас интересует – между нами: моими лучшими любовниками всегда были евреи.
Гитлер столбенеет. Адель З. поднимается, с достоинством кланяется и спокойно бросает:
- «Аревуар», господа, - поворачивается ко-мне и приказывает. – Отвези меня, пожалуйста, домой «Мышка» (она называет меня «Мышкой»).
                Во-время других встреч и приёмов с участием фюрера, Гитлер говорил: «Никого не любить – это величайший дар, делающий тебя непобедимым, так как никого не любя, ты лишаешься самой страшной боли».  «Для меня существует две возможности: либо добиться полного осуществления своих планов, либо потерпеть неудачу. Добьюсь – стану одним из величайших в истории, потерплю неудачу – буду осуждён, отвергнут и проклят». « Война есть естественное и обыденное дело. Человечество стало тем, что оно есть благодаря борьбе. Война идёт всегда и повсюду. У неё нет начала и нет конца. Война- это сама жизнь. Война – это отправная точка. Каждое поколение должно поучаствовать в войне». « Немецкий народ выдержит все войны и революции и меня он тоже выдержит. И, если мне суждено погибнуть, то пусть погибнет и немецкий народ, потому что он оказался недостойным меня». 
                Государственный приём в честь Муссолини в Мюнхенском доме искусств. Моя дочь Ада сопровождает меня. Меня просят пройти в маленький салон, куда направляется и Муссолини с небольшой частью своего окружения. Дочь Аду один из адъютантов препровождает за стол фюрера. Гитлер говорит о якобы феноменальных немецких открытиях, о синтетическом - чулочном волокне, синтетическом бензине и подобных вещах. Я пью кофе в обществе Муссолини и его родственника, министра иностранных дел, графа Чиано, Муссолини в завязавшейся беседе, между прочим, говорит о том, как пишут об Италии в немецкой прессе, с усмешкой он заявляет: «На самом деле я не создавал фашизм в Италии, я извлёк его из умов итальянцев». Он серьёзно утверждает, что пребывает в восторге от Гитлера: «Он словно с неба упал, и сразу как триумфатор. Его рявкающая речь, громыхающая словно цепями, загипнотизировала у нас сотни тысяч итальянцев, до потери сознания и утраты национального чувства». А, когда речь зашла о России, Муссолини заявил: «Русские страшная нация! Они лучше всех делают три вещи: пьют, воюют и приписывают красивые фразы о себе зарубежным политикам». Через некоторое время  за наш стол садится Геббельс и его жена. Он что-то говорит Чиано, что я не совсем понимаю. Чиано резко встаёт и покидает помещение. Геббельс семенит вслед за ним, и через переводчика пытается объяснить, что тот его неправильно понял. Но это уже ни к чему не приводит. Ситуация не сглаживается, атмосфера остаётся натянутой. Позднее, я всё же из любопытства поинтересовалась у министра иностранных дел Италии, почему он так внезапно покинул наше общество. Чиано стал извиняться, признавшись в том, что «он не мог дальше оставаться, так как Геббельс позволил себе бестактно заявить о том, что «Италия не должна воображать из себя великую державу. Что теперь в Европе и мире будет только одна великая держава, и эта страна называется Германией».  И хотя имперский министр пропаганды, увидев, что я не намерен терпеть эти оскорбления, заявил, что он пошутил, тем не менее, мне пришлось покинуть приём, чтобы наглядно продемонстрировать своё отношение к этой «шутке». В то- же время, я не стал тогда говорить «дуче» об этом, чтобы избежать скандала. Позднее,  конечно, я всё рассказал ему. Но Муссолини, со свойственной ему дальновидностью, убедил меня в том, что «нам не стоит серьёзно реагировать на эти слова Геббельса,  сказанные им в частном разговоре». На этом данный инцидент был исчерпан».
После того, как итальянский министр покинул наше общество, появляется Ада: «Я больше не могу», - шепчет она мне. Но нам говорят, что мы не можем покинуть общество, пока не уйдёт фюрер. Дочь говорит, что ей нехорошо. С этого дня меня вычеркнули из списка приглашаемых лиц. Также и фюрер больше не считает меня достойной поздравления со счастливым рождеством. А всего лишь год назад, когда я снималась в Париже и уже собиралась домой в Берлин. Мне вручили огромный пакет с шоколадом, пирожными, орехами, сдобой, а также портрет Гитлера с его собственной поздравительной надписью. Мне приходит в голову идея, и я обмениваю всё на дорогие духи и другие подарки, а портрет Гитлера прикрывает эти дорогие «таможенные товары». Проводник добродушно предупреждает меня:
- На границе достопочтимая госпожа, не знают снисхождения. Таможенники и СС захотят посмотреть, что там и  вам придётся раскрыть пакет.
И действительно таможенники и один из эссесовцев таращатся на лик вождя и затем переводят взгляд на меня.
- Что это?
- Фюрер, - отвечаю я сухо.
- Его портрет, вы имеете в виду?
- Вот именно.
Он наклоняется и обнаруживает дарственную надпись, прочитывает её, бормоча: «Госпоже Ольге Чеховой в знак искреннего восхищения и уважения. Адольф Гитлер». Он тут-же вытягивается и выкрикивает: «Хайль Гитлер», подаёт знак своему товарищу и почтительно покидает купе.   
                Теперь я езжу на иностранном, хотя и поддержанном  автомобиле «Паккард». Но мне дают понять, что немецкая государственная актриса не должна ездить на «иностранном» автомобиле. «Это нежелательно», передаёт мне министр Геббельс, через доверенных лиц.  Я отвечаю министру, что на «мерседес», к примеру, денег у меня нет. Но я согласна, ездить на любой другой предоставленной немецкой машине, если правительство мне её подарит. Геббельс чувствует иронию. Государственные автомобили не предусмотрены для государственных актёров: слышу я его ответ через посредника. На этом автомобильная тема исчерпана.
Между прочим, Геббельс советует мне предупредить одного актёра Вернера Финка. Он самый известный в Германии артист кабаре, но это, по словам министра пропаганды, не спасёт его от «печальных последствий», если он будет продолжать «высмеивать третий рейх. У гестапо нет чувства юмора «не важно, как бы остроумно это не было преподнесено». Финку следовало бы, несомненно, понимать это.  Финк это знает, но продолжает ту же линию. Однажды гестапо забирает его. Мои старания тщетны. Геббельс посвящает ему в газете «Рейх» злобную плоскую тираду, направленную против разоблачающей иронии блестящего шута.
                В июне 1941 года мне звонит госпожа Геббельс, правительственная машина отвезёт некоторых коллег и меня на обед, на загородной вилле министра. Нас приглашённых всего около 35-человек. Артисты мои коллеги, дипломаты и партийные функционеры. Застольная речь Геббельса пропитана национализмом и высокомерием. Он уже сейчас предсказывает скорое падение Москвы. Когда он это говорит, я думаю о бесконечных русских просторах и убийственной зиме. В этот момент Геббельс обращается прямо ко-мне:
- А ведь у нас за столом эксперт по России. Госпожа Чехова, не полагаете ли вы, сударыня, что эта война закончится ещё до наступления зимы, что на рождество мы будем в Москве?
- Нет, - односложно отвечаю я.
Геббельс сохраняет невозмутимость.
- Почему же нет?
- Наполеон, тоже недооценил расстояния в России.
- Между французами и нами значительная разница, - иронично улыбается Геббельс, - за нами поддержка русского народа, мы идём в Россию, как освободители. Большевистская клика будет сметена гигантской мощной волной революции.
Я пытаюсь сдержаться, но это мне плохо удаётся.
- Революции не будет, господин министр. Потому что в момент опасности все русские едины.
Спокойствие Геббельса улетучивается. Он немного наклоняется вперёд и холодно произносит:
- Очень интересно. Итак, вы не верите в силу германского вермахта. Вы предсказываете победу русских.
- Я ничего не предсказываю господин министр. Вы спросили меня, будут ли наши солдаты ещё до Рождества в Москве. Я высказала своё мнение. Оно может быть верным, а может быть ошибочным.
Геббельс надменно смотрит на меня. Воцаряется неловкое молчание.
В это время я думала о том, что он мне это не простит. Моим спасителем в данной ситуации выступает итальянский атташе. Он выражает восхищение прелестными окрестностями вокруг дома министра. Геббельс действительно ничего не забывает. Он даёт указание гестапо. Они приглашают меня на информационную беседу. Но моя политическая наивность действует на гестаповцев настолько обезоруживающе и одновременно убедительно, что они долго смеются и  меня отпускают.
                Тем не менее,  через некоторое время меня снова приглашают в дом Геббельса, по случаю юбилейного спектакля. Он принимает нас один. Его семья отдыхает от авианалётов в Австрии. Дом Геббельса маленький и уютный, но приусадебный участок большой. Я спрашиваю его, почему он и дальше не застроил такой прекрасный участок. Первая часть ответа следует незамедлительно и уверенно, вторая – после некоторых колебаний и оказывается откровенной.
- Земля принадлежит не мне, а городу, да и для кого мне строить? Если меня не будет в живых, мои дети не должны расплачиваться за ненависть, предназначенную мне.
                Геббельс часто посещает актрису, чешку Лиду Баарову, в её доме в Кладове. Этим он выводит из себя даже фюрера. Гитлер энергично советует ему снимать свои комплексы, вызванные косолапостью и маленькой «абсолютно негерманской фигурой» не тем, что он использует министерский пост, пытаясь переспать со-всеми подряд смазливыми рослыми актрисами. А одна из них к тому же чешка. Либо он станет заботиться о своей семье и прежде всего о детях, либо пусть подаёт в отставку. Геббельс не подаёт в отставку. Он расстаётся с Лидой Бааровой. Но не сразу. Пока он ещё навещает её, сохраняя «маскировку», до или после своего рандеву он наносит визит тому или иному известному коллеге прелестной Лиды Бааровой, чтобы внешнее всё выглядело пристойно. Иногда он приезжает ко-мне. Я с другими коллегами сижу в маленьком домашнем баре на антресолях, куда ведёт узкая коварная лестница. На верхней площадке стоит деревянная скульптура в метр высотой, готическая Мадонна. Сама же лестница в полумраке и освещена лишь фонарями с двумя с двумя мягко светящимися свечами. Геббельс, с трудом передвигающийся на своих коротких ножках, запинается о ступеньку, спотыкается об основание скульптуры, виснет на ней, и скатывается по лестнице обратно вниз; ещё во-время падения он судорожно обхватывает тяжёлую деревянную фигуру, безуспешно пытаясь найти в Мадонне опору. Мы вскакиваем, страшно перепуганные. Один актёр Карл Раддатц звонко хохочет.
- Что-то новенькое, господин министр, - радостно ухмыляется он.  – Совсем уже небывалое, ну и как вам ощущение в объятиях святой девственницы?
                Имперский протектор Фрик пригласил на официальный приём актёров театра и кино. После трапезы он подтрунивает над немецкими актёрами, которые не развелись со своими еврейскими жёнами.  Как бывший министр внутренних дел, он принимал решающее участие в принятии расовых законов. Актёр Ханс Алберс не женат, но был близок с еврейкой, актрисой Ханси Бург-эмигрировавшей в Англию. Когда Фрик возобновляет свои насмешки, Алберс спокойно говорит:
- Господин имперский протектор, у нас актёров существует неписаный закон не злословить по поводу отсутствующих. Позвольте мне уехать в гостиницу.
Фрик на глазах бледнеет и отдаёт приказание вызвать автомобиль. Я присоединяюсь к нему. В отеле мы ждём, что нас заберёт гестапо, но это не происходит.
                Но я убеждена в том, что  не жизнь разочаровывает нас, а мы разочаровываем жизнь. А молодость невозможно вернуть операциями или купить. Всё проходит, пройдёт и это. И всё прошло, словно было лишь мгновением. Но земная жизнь является лишь маленькой частицей нашего «я». И нас ожидает нечто большее и значимое.