Сорок пятая

Был у нас на селе мужичонка один, Андреем его звали. Жил одиноко, на отшибе, ни жены, ни детей. Даже собаки не было. Жил нелюдимо – ни он ни к кому, ни к нему никто. Иногда выходил к колодцу, из которого всем селом воду брали, но и тогда смотрел из-подлобья, особо ни с кем не заговаривал, а в последний раз, обернулся и произнес тихо и спокойно, будто сам с собой говорил:"Сорок четвёртая идёт, сорок пятую догоняет". От голоса того бабы, что воду тогда брали забыли и где стояли, а взгляд был, как у волка, что стадо овечье встретил.
Когда он перестал появляться у колодца, то по первому времени этого никто не заметил, тем более, что пришла напасть новая: стал сельским бабам сон снится, всем один и тот же, да такой, что  у кормящих на утро молоко пропадало, а девка Дашка, Петрова дочка вообще не проснулась – так во сне и померла. Говорят, когда обмывали, все поразились – Дашка -то девка была здоровая, дородная, сама коня в соху запрячь могла, на каждом плече по коромыслу да по два ведра с каждой стороны носила, а как на стол положили, ахнули – один скелет от Даши остался, что называется кожа да кости, только ребра торчат, и ручки тоненькие, да бледные... А снилось им вот что: будто стоят они в избе, и понимают, что это изба Андреева, хоть никто из местных в ней никогда не был. В избе темно, только из окошек свет льётся прямо на стол. А на столе том – домовина пустая, убранная полевыми цветами и травами, только маленькая, будто детская. И будто из домовины той ручка тоненькая, детская белая подымается и будто манит рука та, и голосок детский:"Мамочка, мамочка, иди сюда, здесь хорошо, мамочка, дяденька Андрей мне все показал! Иди сюда, мамочка, здесь так хорошо, так тепло и тихо..."
А посреди избы висит кто-то, веревка раскручивается, тихонько так, видят – а это сам Андрей в петле, руки посинели уж, голова на грудь упала. Хотят бежать, а ноги будто ватные – чем быстрее движутся, тем медленнее идут. И вот приподымает Андрей голову, медленно, будто нехотя, а в глазах его такая ненависть, такая злоба, такой голод дикий... И голос. Будто шипение змеиное:"Сорок четвёртая идёт, сорок пятую догоняет". От сна такого женщины просыпались с криком, со взором безумным, будто и вправду ума лишились...
Из соседнего села к отцу протопопу брат приехал, тоже священник, отец Феофил. Стали толковать о делах, да о своём житье-бытье. И поведал Феофил, что в его приходе где-то с год назад стали дети пропадать. И всё девочки, лет от пяти до семи. Кто-то уходил за грибами и не возвращался, кого-то мать к соседям послала, кто-то понёс отцу обед в поле – до отца дошла, а домой так и не вернулась. Всего их сорок четыре пропало, от осени до осени. И сколько потом не искали – будто корова языком слизала. Даже ленточки не осталось.
– Последней, сорок пятой, на той неделе у вдовы Марфы дочка трёх лет от роду. Вышла гусей покормить, сказала, что быстро управится, а потом они с матушкой шить сядут, – отец Феофил нервно кашлянул и его руки явно задрожали, – вышла за калитку и больше никто не видел. Будто под землю ушла. Марфа весь день по селу металась и выла, да всё дочку кликала, – Феофил тяжело вздохнул, перекрестившись и продолжил, – ночь уж наступила, стали спать укладываться. И снится моей Евдокиюшке сон, будто она в избе незнакомой, внутри темно, только свет из окошек молочный льется на стол. А на столе – домовинка, маленькая, цветами убранная, и из домовинки той ручка детская, ладошкой машет, будто зовёт. И голосок детский:"Мамочка, мамочка, иди сюда, тут так светло, так спокойно, иди сюда, не бойся. Дяденька Андрей добрый, видишь, какую мне горницу отвёл". Попадья, что рядом стояла так и подпрыгнула на месте, будто кто её плетью огрел:"Мне ведь тоже самое нынче ночью снилось! И бабам всем местным!"
Крепко задумался отец протопоп, да понял, что видать делать нечего – надо к Андрею идти. И идти сейчас, не дожидаясь ночи... Собрал мужиков покрепче да посмелее, одел епитрахиль, поручи, взял крест, староста церкви – хоругвь Спаса Нерукотворного и всей толпой пошли к избе, что темнела на краю села.
И чем ближе подходили, тем страшнее становилось, а как на двор вошли, совсем духу не стало: кто-то "Живый в помощи Вышняго" читает, Пахом матерится сквозь зубы, у старосты, что хоругвь нес, ладони вспотели так, что еле древко держит. Первое, что тогда в глаза бросилось – здесь лет тридцать никто не жил. Вообще никто, хотя Андрей исчез где-то с неделю назад. Весь двор бурьяном зарос по пояс, забор местами завалился, по крыше мох зелёный, толщиной в ладонь. Перекрестился батюшка, и вошёл в сени, а оттуда – в горницу. В горнице стоял запах сырости и пустоты, но не он заставил батюшку резко попятиться назад, отдавив ноги старосте – в нос ударила волна сладковатой вони, так знакомой любому приходскому священнику – такой запах стоит в доме, в котором ему приходилось отчитывать покойника, лежащего минимум дня три. Мужики топорами проломили окна, распахнули настежь двери, а когда изба проветрилась снова вошли, теперь уже всем скопом.
Изба выглядела такой же заброшенной и неухоженной, как и сам двор. По углам висели плотные бороды паутины, почерневший от времени стол стоял в красном углу, в котором не было ни одной иконы. Даже лампадка не висела. Давно не беленная, полуразвалившаяся печь в противоположном углу одиноко серела, выдавая, что будто в последний раз топили ее несколько десятков лет назад.  И видит батюшка, на полу углём знаки какие-то. И от вида тех знаков холодно ему стало, будто в самый лютый январь. Потому что те знаки он уже когда-то видел – давно, ещё в семинарии, когда настоятель показал ему, книгу в черном переплёте, которую нашли в сундуке одного чернокнижника. И были в той книге наставления, как призвать демонов и прочую силу нечистую и даже самого Вельзевула.
"Гляди, отче!", – молвил староста дрожащим голосом. Оглянулся батюшка, а из глаз Спаса, что на хоругви был, слёзы кровавые сочатся... Совсем плохо стало батюшке – только молитвы шепчет, да кропилом по по полу воду святую разбрызгивает... А тут ещё Вадим, батюшкин родственник дальний заметил кольцо в полу, которым в избах дверь в подпол поднимают. Аккурат посредине круга. Перекрестился батюшка, за кольцо потянул, крышка откинулась... Оказалось, что весь подпол доверху был забит землёй – чёрный жирный перегной, которого в этих местах отродясь не бывало. Но не от этого зашатало батюшку будто пьяного, а староста церковный рухнул без чувств – из земли торчала тоненькая детская ручка, вся в земле перепачканная и будто манила кого-то. Или звала на помощь...
Последнее тельце они вытащили, когда солнце уже к закату клонится стало. Сорок пять. Сорок пять девочек от трёх до семи лет. А первой...  Первой была та самая дочка вдовы Марфы, что на той неделе ушла гусей кормить, да так и не вернулась... И у всех – тонкая синяя бороздка на шее, будто вешали их. Прямо во дворе и разложили всех. Вадим, мужик здоровущий, когда последнюю уложил совсем на старика стал похож – сгорбился, лицо посерело, взгляд мутный, как сквозь бельма.
Всю ночь читал батюшка молитвы за упокой душ невинных. Последнюю схоронили только на третий день. Три дня по деревне вой да плач стоял... А в ночь после того, как последнюю схоронили, приснился батюшке сон: стоит он будто погосте деревенском, последнюю домовинку землёй засыпали. Поворачивается он к старосте церкви, чтоб наказать на завтра трапезу поминальную устроить, да видит, что не староста это уж – Андрей. На шее веревка болтается, глаза как у гадюки, руки к небу поднял:"Ты всё испортил! Всё испортил! У меня почти получилось, Хозяин должен был вот-вот прийти!  Мне осталась только одна! Только одна! Последняя! Сорок четвертая идёт, сорок пятую догоняет! Последняя! Сорок пятая! Ты всё испортил! Всё испортил! Испортил!!!..." И видит батюшка, будто из могил ручки детские тянутся, всё выше, выше: белые, все в земле. Хочет Андрей бежать, а они его за ноги, за руки хватают, тянут к себе. Вот уже по пояс затащили, вот уже по грудь, вот уже только голова видна, рванул Андрей из последних сил и сошлась над ним земля, и ручки пропали...
С тех пор прекратились сны нечистые. И дети пропадать перестали. Избу Андрееву мужики сожгли, а пепелище солью засыпали. А весной выросла на том месте трава – густая да сочная. И обходили то место стороной, потому что слышали из той травы смех и голосок детский, зовущий:"Мамочка, мамочка, иди сюда, тут так хорошо!"