Корабль

Странная история сегодня со мной произошла. Нет, не то, чтобы из ряда вон, а необычная, понимаете? Ко мне врач приходил.

Много лет меня никто не навещал. Совсем никто. Кроме… да неважно, это долго объяснять. А тут врач. Хороший. Толковый. Диагноз, правда, неприятный.

Вот.
Как-то вот так…
Шизофрения.

Хотя, если честно, я и сам уже давно догадывался. Когда слышишь голоса, которые больше никому не слышны, поневоле задумаешься. Но виднее же со стороны, так ведь? Я бы может и поделился своими подозрениями, поговорил бы с кем…

А с кем?

В компании про меня забыли. Это я ещё могу понять — работа, дела. Но друзья… те немногие, что оставались, — для них и мой день рождения не повод заглянуть на часок. Просто зайти, понимаете? Чаю попить. Посидеть, помолчать. Нет.

Я не злюсь. Я правда не злюсь. Просто… грустно иногда.

Это не раздвоение личности, нет. Всё не так. Я не просыпаюсь в незнакомых местах, не нахожу в карманах чужих денег. Я просто слышу голоса. И вижу тех, кого другие не видят.

Один из них, кстати, сейчас сидит рядом. Чай мой пьёт.

Кружку на место поставь!
Он зовёт себя Бастардом. Не любит, когда я зову его Басей — говорит, обидно.
Поставь, пожалуйста, кружку!
Да и ладно… я себе в другую налью. Не жалко.

Сначала все думали — пьяница. Тихий такой, сам с собой разговаривает. Ну и началось: стали отдаляться, реже писать, а уж звонить…

Я не обижаюсь. Честно. Я же и правда не пью — ни капли, с тех пор как появился Бастард. А это уже лет восемь. Но людям знать об этом необязательно. Им так проще. И мне спокойнее.

Знаете, за долгие годы привыкаешь к одиночеству. Волей-неволей привыкаешь. Даже если вокруг люди — а ты всё равно один.

Меня не замечают. Если и говорят обо мне — в третьем лице. Будто я не человек уже, а так… предмет. Вон старик сидит. Вон старик пошёл. А я же здесь, я слышу.

Я их не осуждаю. Ну кому интересен одинокий старик на маяке? Все разговоры у меня только о море — больше не о чем. Не о болячках же говорить, в самом деле? А в наше время, когда в интернете есть всё, это выглядит странно… наверное.

Умел бы я писать картины, может тогда… Но не всякому дано кистью передать застывший полет пены, срезанной с гребня волны уставшей, но всё ещё острой скалой в основании маяка. Или жадно раскрывающуюся пасть девятого вала с заострёнными белыми клыками над смирившимся со смертью судёнышком. Или наступление грозового фронта по идеально гладкой поверхности воды. Когда уходящий беззаботный рай и грядущий безжалостный ад имеют абсолютно чёткую границу в виде чёрной стены дождя.

А знаете, как гудят стены во время шторма? Низким сатанинским басом! И если долго слушать, кажется, что это не ветер, а сам маяк разговаривает. Не словами — дрожью, гудением, какой-то древней песней, которая старше любого корабля. А когда шторм затихает, приходит другое — тишина. Но это не та тишина, от которой волком выть, а совсем другая. В ней слышно, как дышит вода. Как где-то далеко, за горизонтом, просыпается новый ветер. И ты стоишь на самом краю, и кажется — протяни руку, и достанешь до неба. Достанешь, сожмёшь в кулак, прижмёшь к груди и!..

Извините… опять я не о том. Опять о своем море…
Вы уж не сердитесь. Просто нет у меня в жизни больше ничего. Совсем ничего.

Только маяк. Только море. И Бася.

Я не жалуюсь. Я всё понимаю.

Я ведь тоже когда-то бежал. Торопился. Времени не хватало, слов не хватало. Всё хотел успеть — и уставал только сильнее. А потом смотришь — вроде успел, а зачем? Что изменилось?

Теперь понимаю: надо было иногда останавливаться. Садиться и говорить. Просто так, ни о чем. С женой, например. А я всё бежал. А когда остановился — уже поздно было. Она ушла. А тишина пришла. Такая тишина, что хоть волком вой…

Вот тогда и появился Бастард. Наверное, чтобы не сойти с ума от этой тишины. Или чтобы всё-таки сойти — не знаю.

Оно ведь как бывает… Думаешь: жизнь длинная, я ещё успею. Всё исправить, всё наладить. Особенно когда молодой — так и кажется. А потом раз — и уже не скачешь вприпрыжку, а плетёшься. И хотел бы повернуть, да сил нет. И желания нет.

Или у вас не так?
Конечно, не так. Вы еще молодые, вам не до этого. Да и зачем сейчас об этом думать?
Дел всегда много… а еще бы в тишине отдохнуть, а потом опять дела…
Кругом жизнь. Жизнь. А со стариками еще успеется. Да…
Да.

Зато у меня Бася есть. Он спорит со мной. Иногда надоедает, но это ничего. Он хороший. Единственный, с кем можно поговорить по ночам.

А другие видения — они на меня внимания не обращают. Странно, да? Док тоже удивился.

А чего удивляться? Мне и не надо. С Бастардом мы друг друга знаем — когда помолчать, когда поспорить, когда чайку попить. А эти всё новые, новые… Не будешь же с каждым знакомиться, верно?
Шумят правда сильно, но это днём. Я от них, бывает, в подвале прячусь. А по ночам они исчезают…

Я и работаю ночью. Смотритель маяка всё-таки. Кто-то же должен свет зажигать.

Думал когда-то: уедем с женой сюда, заживём. Спокойно, тихо. По началу так и было. А потом… не сложилось.

И тишины стало слишком много.

Вот так вот.
Ничего не нажил. Друзья — и те выдуманные.

Чего уж теперь. Я привык.

У нас с Бастардом мечта есть. Каждую ночь говорим о ней.
Когда-нибудь в сильный туман придёт на свет нашего маяка корабль. Большой, красивый. И остановится прямо здесь. И сойдут на берег люди. Настоящие. Им будет нужен маяк, понимаете? Им буду нужен я.

Ладно. Глупости это всё. Не обращайте внимания.

Док сказал — будет лечить. Нельзя запускать болезнь, говорит. А то мир станет враждебным, и Бастард кинется на меня с кулаками.

Док лучше знает, он же врач. Пусть пробует. За последние годы он первый, кто мной заинтересовался. Даже странно — столько внимания от чужого человека.

Пусть пробует.
Вернуть-то всё обратно никогда не поздно? Как думаете?

Я уже говорил про ярмарку? Внизу, под маяком, они целую ярмарку устроили. Детей много. Бегают, смеются… Хорошо, когда дети. Они мне улыбаются, подмигивают иногда. А взрослые — нет. У них дела, им не до меня.

И ладно. Главное, чтобы всем было хорошо.

Бастард, кстати, сейчас здесь. Сидит, ждёт, когда я договорю. Мы с ним ночами философствуем. Он умный, на всё своё мнение имеет. Был бы настоящим — цены б ему не было.

Хотя… может, он и настоящий? А док — выдумка? Всякое бывает, знаете ли…

Вы сейчас сидите и думаете: ну всё, старик совсем рехнулся. Сейчас тут такого наговорит.

Эх, был бы я рехнувшийся — может, легче было бы. А я всё понимаю. Всё вижу. И от этого ещё тяжелее.

Ладно.

Погодите-ка… Кажется, стучат.

---

— А, док, здравствуйте. Я как раз записываю наш сегодняшний разговор. Проходите.

Док вошёл, прикрыл за собой дверь подвала. Огляделся — маленькое помещение, старые ящики, стол, две кружки, керосиновая лампа. На стуле у стены никого не было, но старик сказал:

— Вы туда не садитесь. Бася обидится.

Док замер на секунду. Потом легко поклонился в сторону пустого стула:

— Приношу свои извинения, сударь.

И присел на ящик у стены, аккуратно расправив полы длинного пальто. Старик смотрел на него с одобрением — умеет док себя вести, не то, что нынешние.

— Надо же, Вы дневник ведёте? — спросил Док, кивая на вахтенный журнал.

— Ну а как же? Вахтенный журнал никто не отменял. Смотритель маяка — как капитан судна, только судно в сухом доке.

— Извините, собирался пораньше, — Док виновато улыбнулся. — Но еле Вас нашёл. Потом уже вспомнил про подвал. На улице, кстати, глубокий вечер.

— Я знаю. Они затихли. Вот, сел записывать и завозился.

Док кивнул, принимая объяснение. Помолчал. В подвале было слышно, как за стеной шуршит море — ровно, тяжело, будто дышит большое животное.

— Хотел Вас ещё раз посетить, — сказал Док негромко. — Мне показалось, что моё общество Вам не в тягость?

— Конечно, конечно. Присаживайтесь… ну, то есть сидите, где сидите. Нам приятна ваша компания.

— А кто-то из Ваших друзей сейчас здесь, в подвале?

— Нет. Я люблю делать записи в одиночестве. Чтобы не отвлекаться. У нас это ритуал. Все относятся с пониманием.

Док снова кивнул. Он вообще кивал часто, но как-то по-старомодному — с достоинством, чуть наклоняя голову, будто принимал важные слова.

— Надеюсь, мой приход не нарушил Ваш ритуал, — сказал он. — Знаете, иногда приходится вторгаться в чужую размеренную жизнь, и не каждому это по нраву.

— С одной стороны — нарушили, — старик усмехнулся в усы. — Но с другой-то — день, получается, не закончен. Не все события произошли.

— Прекрасный философский подход! — Док оживился, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое. — Чем больше Вас узнаю, тем больше импонирует общение с Вами. А Ваши рассказы о море… знаете, я не ожидал. Это потрясающе красиво.

Он помолчал, словно решаясь.

— Скажу честно, с большим удовольствием послушал бы ещё парочку историй. Но! — Док поднял палец. — Сначала несколько вопросов, если позволите.

— Как скажете, док! — старик развёл руками. — Не так часто здесь бывают настоящие гости, если я правильно понимаю.

— А вот это мы вместе сейчас и выясним, — Док улыбнулся. — Уверен, одной загадкой в этот вечер станет меньше.

Старик налил ему чай. Док взял кружку обеими руками, грел ладони — жест человека, привыкшего к холоду и ценить тепло.

— Расскажите о видениях, которые Вас игнорируют, — попросил он. — Такое не так часто встречается. Если, конечно, не случается ссора.

— Ну что Вы, — старик махнул рукой. — Я ни с кем не конфликтую. Характерами, наверное, не сошлись, но ругаться из-за этого? Смешно.

Он задумался, подбирая слова.

— Вот сторож с ярмарки… я про неё рассказывал? Про ярмарку? Ну так вот, с ним не интересно. Под вечер он постоянно пьяный, мы практически не разговариваем. У него скверный характер.

— В чём это проявляется?

— При встрече кричит. На меня, на Бастарда — без разбора. Наверное, это моё прошлое «я», когда я крепко пил.

Док слушал внимательно, не перебивая. Старик говорил дальше — про клоунов, про повариху, про сердитого господина в очках («видимо, директор этого балагана»), про детей, которые бегают у карусели и всегда машут ему рукой.

— А взрослые? — спросил Док.

— Взрослые не замечают, — старик пожал плечами, но в голосе дрогнуло. — Совсем. Пройдут мимо, даже головы не повернут. У них дела.

Пауза затянулась. Док не спешил её прерывать — сидел, смотрел на огонь лампы, давая старику время.

— А супруга Ваша? — спросил он наконец очень тихо. — Там, на ярмарке?

Старик дёрнулся. Взял кружку, поставил, снова взял.

— Нет, — сказал он глухо. — Её там нет. Она… ушла. Давно.

Док молчал. В подвале стало совсем тихо — только море за стеной и дыхание двух людей.

— Простите, — сказал Док. — Не хотел бередить.

— Да ничего, — старик махнул рукой, но рука дрожала. — Вы же доктор, вам положено. Разговорить людей, чтобы душу открыли, а потом заглянули и починили.

— Если б я умел чинить души, — Док грустно улыбнулся, — я был бы самым счастливым человеком на земле. Или не человеком. Не знаю.

Старик посмотрел на него долгим взглядом.

— А Вы… кто, док? — спросил он вдруг.

Док не успел ответить.

Дверь подвала распахнулась с грохотом. На пороге стоял мужик в рваном тулупе — красномордый, злой, с перекошенным от пьянства лицом. Он обвёл подвал мутными глазами, зацепился взглядом за полку с бутылками.

— Бутылку давай! — заорал он в пространство. — Я знаю, у вас тут всё сховано!

Он шагнул внутрь, подошёл к полке, схватил первую попавшуюся бутылку, поднёс к глазам, выругался длинно и грязно — пустая. Швырнул её в угол.

Бутылка пролетела сквозь Дока.

Не задела, не толкнула — просто прошла насквозь, будто его и не было. И разлетелась вдребезги о стену.

— Суки, — мужик обвёл подвал мутным взглядом, несколько раз посмотрел прямо на старика — сквозь старика. — Заныкали, падлы.

Он пнул ногой ящик, развернулся и вышел, с силой хлопнув дверью.

Тишина.

Старик медленно перевёл дыхание. Посмотрел на Дока. Тот сидел на своём ящике, держал кружку и смотрел на дверь. Спокойно. Будто ничего не случилось.

— Док… — голос старика сел. — Вы… Вы это видели?

Док перевёл взгляд на него.

— Бутылку? — уточнил он буднично. — Да, эффектно.

***

— Я же говорил Вам, голубчик, — сказал Док тихо. — Сегодня одной загадкой станет меньше.

Он сидел напротив старика — спокойный, с лёгкой грустной улыбкой. В свете керосиновой лампы лицо его казалось бледнее, чем обычно, но старик подумал: показалось. От волнения всё кажется.

— Как это? — старик мотнул головой в сторону стены, где ещё виднелись осколки. — Бутылка… она же сквозь Вас прошла. Я видел.

— Видели, — кивнул Док. — И что?

— Как — что? — старик растерянно моргнул. — Так не бывает. Сквозь человека не бывает.

— Бывает, — Док вздохнул. — Если человека нет.

Старик смотрел на него, не понимая. Потом перевёл взгляд на пустой стул, где обычно сидел Бастард. Потом снова на Дока.

— Вы… Вы не…

— Я умер, — сказал Док просто. — Давно. Больше ста лет назад.

Тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом.

Старик смотрел на него и не мог отвести взгляд. Вроде бы тот же Док сидит перед ним — старомодное пальто, усталые глаза, седые волосы. Тот же голос. Та же манера говорить — «голубчик», «сударь», будто из другой эпохи.

А может, так и есть. Из другой.

Старик хотел что-то сказать, но горло перехватило. Он кашлянул, потянулся к кружке — рука дрожала, пришлось придержать её другой рукой, чтобы не расплескать. Сделал глоток. Чай давно остыл, но он не заметил.

Док сидел напротив и ждал. Не торопил. Не объяснял. Просто ждал, пока старик переварит, продышится, соберётся.

— Больше ста лет, — повторил старик наконец. Голос прозвучал хрипло, будто чужой. — И всё это время Вы… здесь? Ходите, разговариваете, чай пьёте?

— Не совсем, — Док чуть наклонил голову. — Я прихожу, когда нужно. К таким, как Вы.

— Как я?

— К тем, кто задержался.

Старик помолчал. Покрутил в руках остывшую кружку. Потом поднял глаза на Дока — и в них мелькнуло что-то почти озорное, стариковское, цепкое.

— Так вы привидение? Или вампир?

Док улыбнулся одними глазами.
— Сложный вопрос. Скорее, и то и другое. Но Вы не бойтесь, голубчик. За всю мою посмертную жизнь я ни разу не пробовал ничьей крови. Клыки, правда, присутствуют — куда ж без них. А тяги нет.

— Может, вас закодировали? — старик всё ещё держался за привычный, бытовой тон, будто это могло его спасти. — Подшили? Хотите, я Вам накапаю. Грамм пятьдесят, больше не могу.

— Не думаю, что это хорошая идея, — мягко сказал Док. — И, честно говоря, не думаю, что у Вас это получится.

Он помолчал, подбирая слова.

— Мне тяжело Вам это говорить, друг мой. Но Вы тоже умерли. Уже восемь лет назад.

Старик замер. Смотрел в одну точку — на стену, где висела старая фотография маяка.

— Восемь лет, — повторил он чужим голосом.

— Да. Вы тогда заболели. Начали слышать голоса, видеть образы. Вас осматривал городской врач, поставил диагноз. Шизофрения. А потом…

Док не договорил. Не нужно было.

Старик сидел не шевелясь. Потом спросил — тихо, почти шёпотом:

— А ярмарка?

— Настоящая, — Док кивнул. — Люди настоящие. Дети, клоуны, сторож этот… Они и есть те, кто теперь здесь живёт. На месте маяка теперь центр развлечений. Давно уже.

— И они меня…

— Не видят, — подтвердил Док. — Потому что Вы для них — пустое место. Вы же сами говорили: взрослые не замечают, проходят мимо. Вы не галлюцинацию описывали, голубчик. Вы правду описывали. Свою правду.

Старик молчал долго. Потом поднял глаза на Дока.

— А Бася?

Док не ответил сразу. Отвёл взгляд.

— Бастард… он действительно галлюцинация. Ваша. Посмертная. Он появился, когда Вы остались совсем один. Чтобы было с кем говорить.

Старик сжал губы. Кивнул. Посидел ещё.

— Восемь лет, — повторил он. — А мне казалось… ну да. Казалось.

Он провёл рукой по лицу — устало, по-стариковски.

— И что теперь?

— Теперь пора уходить, — Док говорил мягко, но твёрдо. — Оставить этот мир. Вы здесь задержались, друг мой. Пора в путь.

— А Бася? — старик вскинулся. — Вы сказали — не разлучать же нас. Вы так сказали.

— Сказал, — кивнул Док. — И не разлучу. Он с Вами пойдёт, если захочет. Это Ваша душа его создала — Вам и решать.

Старик посмотрел на пустой стул. Там, в полумраке, будто что-то шевельнулось. Или показалось.

— Бася, — позвал он тихо. — Ты слышал? Пойдёшь со мной?

Никто не ответил. Но старик вдруг улыбнулся — впервые за этот разговор.

— Пойдёт, — сказал он Доку. — Ворчит, но пойдёт.

Док поднялся, протянул старику руку. Тот взял её — и удивился: рука была тёплой, живой. Совсем не такой, как он ожидал.

— А как же корабль? — спросил старик, уже стоя. — Мы с Басей столько лет мечтали. В тумане, на свет маяка…

— Я знаю, — Док кивнул. — Я слышал. Каждую ночь.

Он помолчал. Потом посмотрел старику прямо в глаза.

— Я и есть корабль, голубчик. Я за Вами пришёл.

Старик замер. Смотрел на Дока — на его старомодное пальто, усталые глаза, седые волосы. На того, кто уже больше ста лет по ту сторону и всё это время приходит за такими, как он. На корабль, который явился в обличье земского врача.

— Ну что ж, — сказал он наконец. — Тогда, наверное, пора.

Он оглянулся на подвал. На стол с двумя кружками. На вахтенный журнал, где осталась недописанной последняя запись. На пустой стул, где минуту назад никого не было — а теперь, кажется, кто-то стоял рядом, ждал.

— Бася, не отставай, — сказал старик.

И шагнул следом за Доком.

За дверью подвала шумело море. Или уже не море — что-то другое. Но свет впереди был тёплый, идти было легко, и впервые за много лет старику не хотелось оглядываться.