Планета смерти

Корабль висел на орбите уже третьи сутки. Капитан Воронов, молодой, но уже тёртый и битый дальним космосом командир, в сотый раз перепроверял данные зондов. Атмосфера — азот, кислород, углекислый в пределах нормы. Вода — Н;О, минерализация приемлемая. Биосфера — активная, но без агрессивных форм жизни, судя по тепловым сканерам. Идеально. Прямо по учебнику.

— Ну что, Сан Саныч, — капитан потянулся, хрустнув позвонками. — Похоже, отличная находка. Планета-курорт. Можно смело ставить «пригодна» и запрашивать посадку для детального…

— Я уже был на этой планете, — старпом перебил капитана, словно и не слушая его. — Года за два до её открытия.

Голос его был ровным, даже каким-то будничным, но от этих слов в рубке будто стало холоднее.

Воронов замер, не донеся палец до сенсора подтверждения. Он медленно повернулся в кресле и уставился на пожилого, седеющего помощника, которого за три года ни разу не видел растерянным.

— Как это, был до открытия? — капитан недоуменно перевёл взгляд на старпома. — Саныч, ты чего? Это же невозможно. В реестре первичное сканирование значится за корпорацией «Орион», три года назад. Ты не мог…

— Мог, — Сан Саныч откинулся в кресле пилота, сложив руки на животе. Смотрел он не на капитана, а на голограмму планеты, медленно вращающуюся над пультом. Изумрудная, красивая, манящая. — Я тогда на «Стрекозе» ходил, малом грузовом. Ломанулся по короткому маршруту через скопление. Думал, сэкономлю время. А оно вон как вышло… Сэкономил. Навигация сдохла, реактор пошел в разнос, и выкинуло меня прямиком в эту систему. Топлива — только на торможение и жёсткую посадку. Выбора не было. Я сел туда вниз головой, чудом не разбился насмерть.

Воронов молчал, переваривая информацию. Сан Саныч врать не привык, но услышанное не укладывалось в голове.

— И что там?

— А ты сейчас сам всё видишь, — старпом кивнул на экраны. — Данные правильные. Воздух, вода. Райский сад. Всё абсолютно точно… Только есть одно «но».

— Какое?

— Она живая, — просто ответил Сан Саныч. — Не в смысле «биосфера». А планета и есть живой организм. С памятью. С характером. И с чувством юмора, я бы сказал.

Воронов усмехнулся, но как-то нервно.

— Сан Саныч, брось. Планета не может…

— Может, — старпом поднял на капитана тяжёлый, уставший взгляд. — Выслушай сначала, а потом решай – может или нет. Я никому не рассказывал. В журнал записал аварию и полет до базы. Соврал. Не мог не соврать.

Капитан молча кивнул, отключив автоматический сбор данных и приготовившись слушать. Он знал: если старый космонавт заговорил, значит, это действительно важно.

Сан Саныч помолчал, покрутил зубочистку во рту и продолжил. Голос его звучал глухо, словно он не рассказывал, а сам заново переживал это.

— Корабль сел на поляну, пропахав носом полкилометра джунглей. Система жизнеобеспечения — всмятку. Связи нет. Запчастей, сам понимаешь, тоже. Выбрался наружу — красота неописуемая. Воздух сладкий, трава сочная, деревья до неба. А через час я понял, что попал в ад.

— И что там? Хищники? — не выдержал паузы Воронов.

Сан Саныч усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невесёлой.
— Хуже. Я сам для себя стал адом.

Он посмотрел на капитана в упор. Взгляд у старпома был тяжёлый, будто он заглянул в такую бездну, откуда не все возвращаются.

— Ситуация хоть и аварийная, а всё равно действуешь штатно. Сначала сканирование местности, потом подвесить сторожевые модули, а за борт только в скафандре, хоть и облегченном. Будь там хоть стерильная чистота. Это основы, которые знает каждый курсант.
Вышел осмотреться, оценить повреждения, и ррраз… краем глаза — движение.
«Сторожок» молчит, сканер чистый. Ладно, думаю, показалось.
Через минуту опять движение. Резко обернулся — никого. Кусты, ветки колышутся. Ну, бывает, ветер или местная фауна, мелочь какая-нибудь. Работаю дальше.

Он замолчал и снова покрутил зубочистку.

— На второй день это начало бесить. Постоянно этот фантомный взгляд: то слева, то справа, то за спиной. «Сторожок» молчит. Обернёшься — пусто. Но чей-то взгляд просто давит в затылок.
Я уже не просто краем глаза ловил движение — я ждал, что оно появится. Нервы ни к чёрту. Начал огрызаться, материться в пустоту. Думал, может, газов каких надышался, галлюцинации. Но кислород в скафандре из резерва корабля. Какие галлюцинации?
Значит, я просто с катушек съезжаю. От одиночества, от безысходности. Это ещё больше бесило.

Воронов молчал, боясь прервать.

— А на четвёртый день я увидел лицо, — голос Сан Саныча стал тише. — По курсу приземления, левее, между стволов. Мелькнуло и пропало. Я рванул туда, как псих, с монтировкой.
Никого. Но лицо это… я его узнал. И это было очень странно, потому что невозможно.
Обычное человеческое лицо. Моего школьного друга, Серёги Кольцова. Мы с ним в одном дворе росли.

— И что с ним? — не понял Воронов.

— Ничего, — горько усмехнулся Сан Саныч. — Живёт где-то, наверное. А я его лет сорок не видел. Но лицо его запомнил на всю жизнь.

Старпом продолжил с какой-то неожиданной, извиняющейся интонацией:
— Мне тогда только велосипед купили, новенький, навороченный… а он так просил прокатиться — глаза горят, сам от возбуждения подпрыгивает.
А меня прям жаба задушила — «не умеешь, упадёшь, сломаешь». Сел на велосипед, круги вокруг наматываю. А у него глаза как у щенка, который ждет, что вот-вот позовут поиграть. Я не позвал…
И он отошёл, плечами пожал, а лицо… обиженное, разочарованное, детское. Идиотский случай, мелочь. Серёга через час уже забыл, наверное. Но у меня это лицо в подкорке застряло на всю жизнь. Как напоминание: ты жадный, ты мелочный, ты жлоб.

Он замолчал, глядя в одну точку.

— И после этого они попёрли. Я даже в скафандре перестал выходить — какой толк? Всё равно не спасало. Каждый день — новое лицо. Девушка, которую я в институте бросил, так и не попрощавшись. Сослуживец, которому я накосячил с отчётом, и его уволили, а я промолчал. Мать, которой я редко звонил, потому что вечно был занят. Отец, которому я нахамил в последний раз, когда его видел живым. И каждый из них просто стоял и смотрел на меня. Молча. Без упрёка. Просто смотрел — и уходил в лес. А я оставался с этим взглядом.

Воронов сглотнул.

— И долго это продолжалось?

— Две недели. Или три — я сбился со счёта...
Я перестал спать. Перестал есть. Просто сидел в корабле и смотрел в стену, потому что боялся выйти и увидеть ещё одно лицо. Боялся, что следующим будет кто-то, кого я совсем забыл, а он напомнит. И знаешь, что самое страшное? Я не мог на них злиться. Не мог их убить, прогнать, застрелить. Это же не монстры. Это я сам. Мои собственные воспоминания, которые я всю жизнь закапывал поглубже, а они здесь, на этой планете, проросли, как сорняки.

Он провёл ладонью по лицу, будто стирая невидимую паутину.

— Я уже и молиться пробовал, и орать матом, и в лес уходил с голыми руками, надеясь, что звери меня задерут — не брали они меня, проходили мимо. Как будто меня нет. Потому что главный хищник был у меня внутри, и он уже добрался до меня раньше них.

— И что потом? — еле слышно спросил Воронов.

— А потом я перестал бояться, — просто ответил Сан Саныч. — Не победил страх и не принял его. Просто устал. Выгорел дотла. Мне стало всё равно, кто выйдет из леса: Серёга с велосипедом, отец с укором или сам дьявол. Я сидел на крыле корабля, смотрел на закат и вдруг понял, что больше не могу это чувствовать. Пустота внутри. Полная. И в этой пустоте я вспомнил, что в детстве мечтал искупаться в океане…

Понимаешь, я вырос на речке, небольшой такой — метров пятьдесят в ширину, не больше. Но с детства зудело внутри желание искупаться именно в океане. Ощутить этот громадный простор, прочувствовать его мощь и великолепие.

Воронов молчал, боясь спугнуть.

— Я плавал почти час. Почти час полного кайфа и без малейшего страха быть сожранным подводными хищниками. Мне было уже всё равно — я впитывал в себя последние секунды счастья своей жизни… как мне казалось тогда, последние.

Он усмехнулся, покачал головой.

— Потом я выбрался на берег и тупо, лениво побрёл через джунгли к своему кораблю. Я понимал, что в любую секунду из-за кустов может выскочить хищник и перекусить меня пополам, но мне так хотелось продлить эти секунды счастья. Я шёл, опустив голову, и внимательно разглядывал всё, что попадалось мне под ноги. Просто не хотелось смотреть по сторонам, не хотелось испугаться от внезапного прыжка.

Помню, мне тогда жутко захотелось яблок. Кисленьких таких, чтоб, когда надкусываешь, сок с шипением расползался по дёснам.
Дурацкая мысль. Кругом монстры, непролазные джунгли, меня как то самое яблоко сожрать могут в любой момент, а я иду и мечтаю о том, как отполирую зелёный бочок о футболку и с наслаждением надкушу.

Сан Саныч достал зубочистку, покрутил между пальцами и снова отправил в зубы. Повисла минутная пауза, нарушить которую командир так и не решился.

— А потом я вышел на поляну. — Сан Саныч снова замолчал, покрутил зубочистку. — И увидел его.

— Кого? — Воронов подался вперёд.

— Себя. Только не просто себя, а… понимаешь, есть такое чувство, когда смотришь на бомжа под забором. Вроде человек, а уже и не человек. Глаза пустые, руки трясутся, от взгляда мурашки. Вот таким я там стоял.

Он поморщился, будто от кислого.

— Одет в рваньё, грязный, худой до костей. И главное — взгляд. Не злой, не страшный. Пустой. Абсолютно пустой, как у рыбы на прилавке. Я смотрел на него и вдруг понял: это я, если бы сдался. Если бы не пошёл сейчас к океану, а остался сидеть в корабле, трястись от каждого шороха. Если бы позволил страху сожрать себя до конца.

— И что он делал? — тихо спросил капитан.

— Ничего. Сидел на корточках, спиной к дереву, и жевал какую-то дрянь. То ли корень, то ли гриб. Даже не жевал — всасывал, как животное. Он меня не видел. Или видел, но ему было всё равно. Он уже давно перестал быть мной. Он просто существовал. Прятался, ждал смерти, питался объедками. Я смотрел на него и чувствовал не страх, не жалость — а стыд. Дикий, жгучий стыд. За то, что я мог таким стать. За то, что во мне это вообще было — возможность так опуститься.

— И что ты сделал?

— Я подошёл к нему. Медленно, чтобы не спугнуть. Он даже головы не поднял. Я стоял над ним и смотрел. А потом из-под ног выкатилось яблоко. — Сан Саныч усмехнулся. — Зелёное, круглое, с блестящими боками. Я нагнулся, поднял. Обернулся — а его уже нет. Только примятая трава и этот огрызок, который он жевал, валяется. И тишина.

Воронов молчал.

— Я присел на то самое место, где он сидел, — продолжал Саныч. — Прислонился спиной к дереву, как он. Надкусил яблоко. И тут меня накрыло. Не поверишь, такая смесь счастья и тоски накатила. Захотелось обнять жену, детей… хотя детей у меня никогда не было. Понимаешь? Я вдруг понял, что жив. Что я — это я, а не та тварь у дерева. Что я выбрал — выбрал идти, выбрал мечту, выбрал океан. И планета… она меня за это не наказала. Она дала мне яблоко. Как знак: «Ты прошёл. Ты не остановился. Живи».

Голос старпома дрогнул, он как-то неловко мотанул головой, словно сбрасывая невидимую маску растерянности с лица.

— И ты улетел? — выдохнул Воронов.
— Да, утром. Сначала проснулся от того, что гудела программа проверки всех систем. У меня на глазах затягивались трещины, выправлялись вмятины, вся грязь и мусор, что я оставил вокруг себя, пока опускался на дно — всё это скатывалось в комки и выталкивалось за борт. Зрелище было очень странным. Корабль словно стал живым. Как кот отряхивался и вылизывался, не обращая на меня никакого внимания.
Потом всё внезапно стихло, и я понял – пора.
И уже оторвавшись от поверхности, осознал: это не просто планета. Это — испытание. Кто приходит с войной в душе — тот войну и получает. Кто приходит с пустотой — тому дают наполнить себя, чем захочешь. Хочешь страха — получай. Хочешь яблоко и покой — пожалуйста.

Он замолчал, глядя в иллюминатор.

— Именно поэтому я тогда ещё два месяца плутал по Галактике, заметая следы с остановками чуть ли не через день, чтобы на запись в бортовом журнале никто не обратил внимания. Ну, был и был на одной из планет. Мало ли почему?

Воронов долго молчал, глядя на пульт. Потом медленно протянул руку и поставил в графе «Вердикт»: «Не пригодна для колонизации. Основание: аномальная геоактивность».

— Люди не готовы расстаться со своими страхами, — тихо сказал Сан Саныч, глядя на планету. — Это нормально в незнакомой обстановке, особенно на чужой планете. Но там всё не так.

Он помолчал.

— Понимаешь, командир, я много думал потом. Ведь я не стал другим человеком. Я такой же: с теми же грехами, с теми же ошибками. Я не праведник, не святой. Я просто… выдохнул. В тот момент, когда шёл к этому двойнику, у меня не осталось сил врать самому себе. Ни Богу, ни черту, ни этой планете. И она это увидела. Увидела честность. Самую простую и самую страшную. Не перед планетой — перед собой.
Если ты в тот момент, когда просишь счастья, чист — ты его получишь.

— А если бы ты испугался? Если бы побежал? — тихо спросил Воронов.

— Сожрала бы, — просто ответил Сан Саныч. — Или замучила бы до смерти. И самое смешное: она бы и тогда была права. Потому что я сам бы выбрал этот ад. Своими страхами, которые носил в себе.

Он усмехнулся и покачал головой.

— Знаешь, кому здесь будет труднее всего? Не бандитам и не отморозкам. Те, может, как раз и прорвутся — если у них внутри, под всей бронёй, окажется пустота или детская мечта. А труднее всего будет «правильным». Тем, кто всю жизнь строил из себя хорошего человека, подавлял свои страхи, носил маску. Они всегда «соответствовали  ожиданиям». У них всегда припасено «нужное слово». Их биография лишь слегка неидеальна, потому что они «тоже всего лишь люди». И вот они прилетят сюда с индульгенцией в кармане, уверенные, что заслужили рай. А планета спросит: «А что у тебя внутри на самом деле?» И вытащит такое… врагу не пожелаешь.

Воронов молчал, глядя на планету.

— Это не планета смерти. Это планета счастья, — Сан Саныч помолчал, потом добавил тише: — …кому оно нужно прямо сейчас. И такой и должна остаться.

Корабль вздрогнул, меняя курс, и зелёная точка на экране стала медленно удаляться.