Предел прочности. Глава 7. Детерминизм

Утром Андрей проснулся с ощущением, будто внутри него кто-то умер и уже успел разложиться. В висках пульсировало, а язык распух и по ощущениям стал напоминать склизкую тряпку для мытья посуды, которую во всех квартирах страны почему-то никогда не разрешали выбрасывать, а лишь кипятили и использовали снова и снова. Память тут же услужливо подсунула под нос фантомную вонь этой штуки, и вверх по горлу поползло вчерашнее пойло. Поморщившись, Андрей сглотнул, резко поднялся на локте и понял, что лежит на полу в коридоре, для удобства подложив под голову скрученный в рулон коврик с дельфинами. Рядом валялась пустая бутылка из-под «Клинского».
- Фак, - просипел он, садясь.

Телефон валялся тут же в прихожей, экраном вниз, и Андрей потянулся за ним, чувствуя, как каждый сантиметр тела отзывается ноющей болью. Пальцы нащупали пластиковый корпус, перевернули. Экран засветился холодным зеленым светом: четыре пропущенных от Олега, одно сообщение. Сообщение он открыл с трудом – трясущиеся пальцы едва попадали на кнопки, а буквы плыли и двоились, но смысл ухватил сразу: «Дрон, ты где? Перезвони».

- Че это он? - вслух спросил Андрей.

Он нажал вызов. Олег ответил после первого гудка.
- Дрон? Ты живой?

- Живой, конечно, - Андрей сглотнул. – Хотя, если честно, лучше бы я сдох… Вы куда все делись вчера?

- Мы? - Олег замолчал на секунду, потом хмыкнул, но как-то растерянно. - Дрон, ты че, белку словил? Никто никуда не девался. Мы сидели, киряли, чин по чину, а ты просто резко встал, ни слова не сказал, ни с кем не попрощался и пошел к выходу. Мы тебе кричали вслед, а ты - ноль внимания.

- Ты гонишь что ли, - Андрей попытался засмеяться, но получился сиплый кашель. – У Сони спроси, она со мной была. Мы с ней на улицу вышли покурить, а потом...

- Дрон, - голос Олега стал жестким и настороженным. – Соня с Санечкой тусовалась весь вечер, с места не вставала. А ты сидел, пил молча, потом встал и ушел. Один.

- В натуре что ли?

- Ну да. Мы сначала пытались тебя приболтать, а потом поняли - все, человек отключился, трогать не стали. Ой, ладно, главное, что ты в поряде. Да и Саня твой уход даже не заметил, он тоже нормально так принарядился.

Олег заржал, и стал весело рассказывать что-то еще, но Андрей больше его не слушал. В ушах гулко застучала кровь, и вместе с этим стуком из глубины черепа стало просачиваться жуткое понимание – Сони с ним и правда не было.

Тогда кто же?

Обрывок воспоминания ударил под веки, яркий и режущий, как фотовспышка. Он снова стоял у ресторана, дышал приторностью акаций и слышал чей-то тихий, спокойный голос. Только голос был не Сонин - мягче, с едва уловимой южной, певучей интонацией. Слов он вспомнить не мог.

Андрей зажмурился, и картинка проявилась: перед ним стояла девушка в выцветшей полевой форме с погонами без звездочек, и с почти стершимся красным крестом на рукаве. Светлые, выгоревшие волосы, слегка кудрявые, стянуты на затылке в пучок, лицо - усталое, скуластое, но с нежным, по-матерински, выражением. Незнакомка улыбалась краешком губ, и было в ней что-то очень знакомое, словно Андрей уже видел ее или на работе, или в каком-то из баров, где он любил отдыхать, или… во сне?

Андрей открыл глаза. Телефонная трубка была горячей у уха, а Олег что-то говорил про «встретиться, если че» и «ты это, завязывай с алкоголем».

- Дрон? - окликнул Олег.

- Ага, да. Все нормально, - сказал Андрей, сам не понимая, что несет. - Прости. Похмелье жесткое. Схожу в душ, отойду.

Он отключился и уставился на свои руки.

Кожа по-прежнему была покрыта рыжими пятнами, шелушилась и чесалась. Но - и это было главное - не гнила. Между пальцами не было мокнущих язв, а на тыльной стороне ладони не зияли багровые раны. Андрей провел пальцем по рыжине - кожа была сухой, жесткой, как наждачка, но целой. «Хорошо, - подумал он. – Хоть работать смогу. Продолжу мазать, пятна пройдут, пару клиентов пока можно перенести...»

И сам же себя оборвал: о какой работе он думает? Какое, к черту, «хорошо»? Он истерически усмехнулся, и смех застрял в горле колючим комком.

C жалобным стоном Андрей поднялся, пошатываясь прошел в кухню, плеснул в стакан теплой воды из-под крана и выпил залпом. На зубах противно заскрипело чем-то песочным. Он поставил стакан, достал сигарету, закурил. Выкурив половину, он резко передумал, затушил окурок и прошаркал в комнату, направляясь к дедовой тетради, которая все это время так и лежала на столе, покрываясь пылью.

Он плюхнулся на табурет перед столом и открыл дневник на первой странице.

«17.03.90. Сегодня снились пацаны. Кричали. Проснулся в четыре, пошел в гараж. Железки постоянно шепчут. Надо записывать, пока сам не забыл, кто я».

- Железки, - повторил он вслух, пожевав губу. - Почему железки, дед?

Андрей перечитал это раз, другой, третий. Потом начал сосредоточенно листать дальше. Он вчитывался в рваные строчки, а затем выудил карандаш из ящика стола и альбом для эскизов. Так же как дед, в столбик, он стал выписывать фамилии тех, кого дед пометил странным словом «не отвечает». Всего вышло семь человек: Снегирев, Каримов, Лукьянов, Горелов, Бойко - все, кого он видел на фотографиях в гараже, и еще два других, которых он не знал. Поразмыслив, Андрей вписал и дедово имя со знаком вопроса.

Пролистав тетрадь с начала и до конца, он нашел еще несколько соответствий: «Русик» в записях деда «пел» из ключа на 17. Женя Лукьянов – из алюминиевой фильтрующе-поглощающей коробки противогаза. Эту информацию Андрей тоже записал.

Через час он почувствовал, что пальцы чешутся меньше. Он не сразу это заметил - сначала просто перестал тереть ладони о джинсы, потом перестал замечать зуд вообще. А когда посмотрел на руки, увидел, что рыжие пятна стали бледнее. Они не исчезли совсем, но будто выцвели и из кирпично-красных превратились в охристые, почти незаметные при тусклом свете.

К вечеру, когда закат за окнами разошелся алым от края до края и окрасил квартиру Андрея в огненные цвета, он полез в интернет через диал-ап модем с гадким писком, который вырвал его из сосредоточенного полугипноза. Набрал в поисковике «Анна Бойко Афганистан» - но никакой внятной информации не нашлось. По запросу «Снегирев Витя» - тоже. «Каримов Рустам» - тысячи Каримовых, но не те. Он потратил час, потом два, и в какой-то момент поймал себя на том, что уже не ищет них на сайте ветеранов Афганистана со списками погибших, а читает про войну - про Кандагар, про караваны и «вертушки», сбитые «стингерами». На каком-то сайте он зацепился глазами за строчки стихотворения: «А где-то в ущельях наши парни без звезд, не укутаны в саваны, лежат, не отпетые. И холодный, песчаный, бескрестный погост навсегда спрячет руки воздетые…»

Андрей перечитал строчки дважды. Почему-то защипало в носу. Пятна на коже перестали чесаться совсем.

К трем ночи он выключил компьютер, заварил черный чай без сахара и присел на кровать. Выпил, глядя в темное окно. Пластина лежала там же, где он ее оставил. Андрей убрал с нее подушку - зачем? Зачем прятаться от того, что все равно найдет?

Он разделся, лег на простыню, и положил железку рядом. Она была холодной - как всегда, - и от этого холода по телу пошли мурашки. Но он не стал отодвигаться.
- Ну давай, - вздохнул он в темноту. - Рассказывай.

Он закрыл глаза, провалился в темноту, и темнота эта была не черной, а серой - цвета нагретых камней и пыльной дороги.

Где-то далеко, за гранью сна, завыл шакал, вторя ветру.