Сцена. Кафе в Женеве. Июль 1905 года

СЦЕНА. Кафе в Женеве. Июль 1905 года

Разговор перед встречей.

(Поп-расстрига Гапон и революционный матрос с "Потёмкина" Матюшенко   идут по улице к кафе. Гапон – одет модно, бородка коротко подстрижена. Матюшенко – угрюмый взгляд, скуластое, угреватое лицо, одёргивает пиджак, ему непривычна обычная гражданская одежда.

 У дверей кафе он резко хватает Гапона за рукав пальто, заставляя остановиться).

МАТЮШЕНКО

Постой, Георгий. Прежде чем зайдем внутрь, скажи мне прямо. Мне ведь на броненосце, в Румынии, когда сходили на берег, братва наказывала: «Панас, не помогли нам божьи попы, поезжай, найди чертова попа!»   И вот я приехал, нашел тебя, расстригу. А ты меня теперь к какому-то еще черту ведешь? К кому ты меня ведешь, спрашиваю?
 
ГАПОН

 К нужному человеку веду, Панас.  Понимаешь, эти эсдеки — социал-демократы   — они ведь просто талмудисты и фарисеи! Приехал я сюда в феврале, привели меня сначала к самому главному – к Плеханову. Вошёл я в квартиру его – мать честная, куда я попал, какие хоромы. Архиереи так не живут, или, скажем, ваши адмиралы! Тут выходит Его Высокопревосходительство – и давай меня выспрашивать – читал ли я того, этого, Маркса, Бебеля, чёрт их сколько. А коли не читал – значит, невежество сирое. А на что собственная голова? Да не на что – всё что надо, и так уже у Маркса написано.

Так и живут. Сидят годами в своих кофейнях, обложатся немецкими брошюрами и спорят до хрипоты о параграфах, о долях процента, о своих съездах и конференциях, другой заботы нет, пока в России рабочих нагайками бьют и кровь льется рекой. Но есть среди них одно исключение. Одно-единственное! Товарищ Ленин. У него ум — как бритва. К нему я тебя и веду. Он один из всей этой братии дело говорит.

МАТЮШЕНКО (зло сплевывает)

 Всё точно. И меня так же мучают эти умники, Георгий! Куда ни придешь в Женеве — все мне в морду своими очками тычут: «Ты, товарищ матрос, темный еще, несознательный. Ты сиди тихо, читай Маркса, читай Каутского, читай Бебеля, читай черт их еще знает сколько сотен страниц!». Тьфу! Да за кого они нас держат, за дурачков?! Как будто я сам, своим умом, мыслить не могу точно так же, как ихний Маркс! Как будто у меня у самого глаз нет, ушей нет и мозгов в голове отродясь не водилось! Расплодилось их тут на нашу рабочую шею… Нет у меня веры этим социал-демократическим командирам... Они, паразиты, считают себя призванными вести пролетариат не туда, куда он хочет, а куда он должен идти...   Идти туда, куда им, генералам партийным, надо по их теориям.

Ладно, поглядим на твоего Ленина. Насчет всех этих вождей я так скажу: по мне, кто больше начальство бьет, тот и лучше! Тот наш человек. А теории их мне без надобности.

 (Они заходят в   кафе. За столиком уже сидят Ленин и Николай Буренин («товарищ Герман» – заместитель Красина, второй человек в Боевой Технической Группе).

ЛЕНИН

А, Георгий Аполлонович! Рад вас видеть. Вот – наш партийный товарищ – «Герман Фёдорович».

(Здороваются, пожимают друг другу руки)

ГАПОН

 Это, Владимир Ильич, тот самый товарищ «Илья Петрович» – герой восстания на броненосце «Потёмкин», точнее сказать, глава восставших, революционный командир броненосца.

(Официант подходит, принимает заказ: пиво для всех, Матюшенко — ещё рюмку коньяка.)

ЛЕНИН

Тот самый, знаменитый революционный матрос? Ну-ка, садитесь ближе, расскажите подробнее. Очень важно зафиксировать живой, практический опыт восстания для будущих уличных боев. Как вы там, на «Потёмкине», повернули штыки против самодержавия? Нам нужна каждая деталь этой прекрасной картины!

МАТЮШЕНКО (равнодушно кивает, садится, жадно опрокидывает коньяк, ставит пустую рюмку на стол, обводит взглядом присутствующих)

 Вы, товарищи, поймите главное: мы того, что получилось на «Потёмкине», вообще не планировали. Всё должно было начаться не так, не там и совершенно в другое время.

(Ленин подается вперед, подпирая подбородок кулаком)

 У нас же организация была, Севастопольский центральный комитет матросский. Покуда в доке стояли, ремонт проходили, рабочие нам головы прочистили. Собирались тайно, на береговых батареях, в глухих балках под городом. И уговор был строгий: ждем, пока весь Черноморский флот соберется на летние маневры в Тендровском заливе. Там, на рейде, и хотели разом поднять красные флаги. Восстание   должно было начаться не с нас, а на броненосце «Ростислав». Там и штаб был. Срок назначили железно — на двадцать первое июня. Весь флот бы разом взяли, офицеров под арест, и пошли бы боевым маршем на Севастополь!  Совсем другой бы разговор пошёл с царём и его адмиралами! А вышло так, что у нас на «Потёмкине» полыхнуло на неделю раньше. Четырнадцатого числа. Взорвалось всё на ровном месте, стихийно, из-за одной искры, которую эти твари сами же и высекли.

(Поворачивается к Ленину, лицо его темнеет)

Началось всё с тухлого мяса. Вышли мы в море на стрельбы по мишеням, одни, только наш броненосец и миноноска, а тут привезли с берега тушу для борща, а на ней черви прямо из пор повылазили, так и кишат. И главное, не в первый раз тухлятиной команду кормят. Нет, чтобы нормального мяса купить. Так нет, привезли с червями.

Один флот царские адмиралы в сраженье утопили, другой японцам сдали, последний флот у царя остался, черноморский – и на него денег жалеют!

 Матросы подходили к спардеку, где туша висела, плевались, чуть за борт не стравили. Коки готовить отказываются. Командир корабля, Голиков, сука, вызвал старшего врача Смирнова, приказал ему освидетельствовать тушу. Тому не в первый раз. Уже раньше была история: тоже привезли тухлое мясо, так он велел смешать с хорошим и отправить на камбуз. И в этот раз: поглядел, понюхал – тухлятиной за версту несёт, разрезал – мясо, говорит, пригодное. Черви? Может, от мух, может, мешки были грязные. Личинки можно смыть рассолом. Стали в рассоле отмачивать – ещё в десять раз больше червей повылазило. Таким мясом собак не кормят. Только за борт. Нет, велели сварить борщ. Кок борщ сварил, только команду сам же от него отговаривает.

Командир пробу снимать не явился. Старший офицер Гиляровский, гадина, сам пробовать тоже не стал, велел прапорщику Ливинцеву снять пробу – тот говорит – борщ чудный, я бы его сам с удовольствием ел, но к сожалению, глотка болит. Вот так! Жрите, матросики, на здоровье! Ну, братва борщ не тронула, попила чайку с хлебом, кто-то в лавке за свои гроши припасами затоварился.  Командир, как узнал, взвился – это бунт! Построил на юте команду вдоль бортов, вызвал врача, приказал освидетельствовать борщ. Этот Смирнов, гадина лощеная, глянул в бак издалека, даже ложку макать не стал, покрутил носом и заявляет: «Борщ отличный, черви — это не черви, а просто поры в мясе, после варки всё стерильно. Команда просто зажирела!». И всё, все законы на их стороне. Форма соблюдена, мясо освидетельствовано, борщ признан врачом доброкачественным. Хоть там расколетина тухлая – раз признал годным, значит, команда бунтует. Командир орет: «Уже третий случай, когда необоснованно отказываетесь от обеда. Это бунт против командира и самого царя. Я знаю, на корабле есть зачинщики. Кто хочет кушать борщ – выходи к башне главного калибра! Кто не хочет – есть ноки!». Это значит, место для висельной петли... И караул с винтовками на палубу вызвал!


Ну, мы, которые сознательные, про общее восстание двадцать первого числа помним. Понимаем — бунтовать сейчас не время, флот ещё не собрался, план погубим! Переглянулись и вышли жрать этот борщ из падали, зубы сцепив.

(Лицо Матюшенко каменеет, пальцы скребут по столу)

Но братва-то уже завелась! Те, кто остался, нам в спину кричат: «Куда идёте? Есть борщ с червями?!». На палубе гул, давка, крики. Всё же вышло из рядов большинство, но человек тридцать-сорок замешкались на юте. По растерянности, со страху ли — просто замерли на месте. Так старший офицер Гиляровский, сука, видать, решил, что нельзя бунт без крови оставлять. Ему надо было хоть кого-то покарать для острастки, чтоб остальные шёлковыми стали. Кричит караулу: «Переписать оставшихся! Задержать!». А потом и вовсе командует: «Принести брезент!».

   (голос срывается на глухой рык)

Понимаете? Брезент! По нашим братьям, совершенно беспомощным, только за то, что отказались жрать тухлятину, сейчас дадут несколько залпов! Закроют пеньковым пологом, чтоб палубу кровью не марать, и перебьют, как крыс в мешке!  Расстрел на месте без суда!

Тут уж не до плана! К чёрту двадцать первое число! Я как заору: «Братцы! Что ж они делают с нашими товарищами?! Забирай винтовки и патроны! Бей их, хамов!». Мы кинулись к оружейным ящикам, взломали их — и пошла потеха! Офицерьё на юте стоит безоружное, винтовки-то только у караульных. А мы сверху — на батарейной палубе. Караульным кричим: «Братцы, не стреляйте в нас, а бейте этих драконов!». Караул напуган, винтовки дрожат, в братишек стрелять боятся.

(Матюшенко хищно прищуривается, воссоздавая в памяти панику врага)

Голиков орет Гиляровскому: «Разгоняй бунтовщиков силой!». Тот проверил, заряжены ли у караульных винтовки, и двинулся с конвойными в сторону батарейной палубы. Я кричу братве: «Довольно они нас вешали, будем их вешать!». Лейтенант Неупокоев вопит: «Всех под суд, всех». На рею, значит. Да Вакуленчук Гриша первым его застрелил...

 (с волчьей улыбкой-оскалом)

Упокоился, значит, Неупокоев…  Я кричу братве: «стреляйте в драконов залпами!» И с батарейной палубы как дали! И видим – наша одолевает. Караул, не сделав ни единого выстрела, сбежал. Офицерьё на открытом пространстве стало спасаться от пуль, как зайцы — кто за борт прыгает, кто в люки ломится...

Один Гиляровский, падла, винтовку у караульного вырвал, спрятался за башню, только Вакуленчук за неё зашёл, застрелил его. Он упал за борт. Тут я и водолаз один… в Гиляровского шмальнули. Тот упал на палубу, живой, да ещё грозится. Мне – грозится! Мол, я с тобой, мерзавец, посчитаюсь. (скрежещет зубами). Ну, да разговор у нас вышел короткий. Пристрелил я его - и (руками показывает движение как будто выбрасывает) рыбам на корм.

(Зловеще оживляется, напав на любимую тему)

Ну и те, кто в воду сиганул, спасаться на миноноске, далеко не уплыли…

(голос становится совсем замогильным)

 Мы с палубы – щёлк, щёлк… Вот этими руками я ещё двоих в воде пристрелил… А для миноноски подняли сигнал: «Запрещаем подбирать плавающие предметы».
 
И ещё одного лейтенанта я на борту прикончил.

 (делает рукой выразительный жест поперёк шеи)

 Я сначала хотел по-хорошему. Говорю ему: «Успокойтесь, лейтенант, вас убивать не будем». А он в ответ давай меня по матушке крыть, ругательски ругать. Говорю: «Снимай погоны, Тон». А он мне в морду: «Ты мне их не давал и потому снимать не будешь!». Ну, я ему в грудину из винтовки и всадил. И тоже - за борт, пущай рыбы попируют!

А командир Голиков укрылся в адмиральском помещении. Сам разделся до исподнего, спасаться за борт через иллюминатор, на миноноску, да ещё подорвать броненосец напоследок захотел, офицера послал, да только не вышло! Ну, мы в дверь ломимся, делать нечего, открыл. Выволокли мы его из каюты в таком виде – без фуражки, сверху китель с погонами, снизу подштанники белеют, и босиком. Кричим «судить его»! «Повесить на нок-рее, как он нас повесить грозился!». А из толпы кто-то рявкнул: «Долго ждать, пулю в лоб!». Тот – «ах, я старый дурак, что с командой сделал. Простите, братцы». Чего захотел! И тут команда: «Сзади, разойдись!». Те, кто за спиной у него стоял, в стороны так и брызнули. Бабах! Залп в упор. Голиков брык — и готов. Мы его за руки, за ноги — и туда же, за борт, под корму.

Ну и того доктора Смирнова, что червей в борще благословил, нашли в трюме, выволокли наверх, штыком пырнули, ещё живым раскачали на том самом брезенте — сказали: «Хлебай свой рассол, дохтур!» - и туда же, за борт. Доныне в солёной воде полощется, гнида.  Попу корабельному, халдею, накостыляли прикладами, но жив остался, в матросском гальюне отсиделся. Боцманов, шкур, предлагал я повесить, да братва не дала…

(скучнеет)

 А дальше – вы знаете. Пришли в Одессу, офицеров, кто жив остался, на берег  повыгоняли, идите, докладывайте своему адмиралу, как вы броненосец профукали! Стрельнули по городу для острастки. Вакуленчука похоронили.  Подошёл флот из Севастополя, поднять его не получилось у нас, но и он в нас не стрелял. Ходили в Констанцу, Феодосию, опять в Констанцу, где сдались румынам. Вот теперь я здесь.

Ленин (в восторге, хлопает ладонью по столу)

 Великолепно! Слышите, Георгий Аполлонович? Слышите, товарищ Герман?! Вот она — стихия революции! Нам нужна каждая деталь этого опыта! Вы –настоящий революционный герой, товарищ!

(горячо жмёт руку)
 
МАТЮШЕНКО

(Подается вперед, глядя Ленину прямо в глаза, голос звучит зловеще, без тени сомнения)

Программа революции простая, товарищ Ленин.  Давить начальство, особенно офицерьё. Всех, до единого.
 
(Делает выразительный жест, будто скручивает кому то шею)

В теорию – не вдаваться! А вот практика моя — на «Потёмкине» — она к одному сводилась. К уничтожению. Именно к уничтожению, понимаете? Не к устранению, не к арестам, не к высылке за границу. А к полному, физическому истреблению всех начальников, всех господ! И прежде всего — офицеров. Весь мир на две части делен: на господ и на подчиненных. Посередине ничего нет. И примирить их нельзя, хоть ты тресни.

Освободиться нижние чины, рабочий народ, могут лишь тогда, когда офицеры и хозяева будут попросту уничтожены. До единого человека! Чтобы корня их не осталось на этой земле! Только тогда наступит свобода.

(Снова смотрит на Ленина, его лицо каменеет, пальцы сжимаются в кулак)

Мне и на корабле, и сейчас кажется: вся суть революции — она в этом и заключается. Пустим господам кровь — пойдет дело. Не пустим — они нас в бараний рог, как раньше, скрутят. Вот и вся моя тактика.

ЛЕНИН

Такие люди нужны Революции. Именно такие! Решительные, не то, что некоторые слюнтяи, интеллигентики, выступающие против …

(ищет слово)

 против высвобождения революционной энергии масс!

Только тот, кто хочет биться за свободу и доказывает делом свою готовность, только тот — революционный демократ! С тем надо стремиться работать над подготовкой восстания вместе. Конечно, при наличности полного личного доверия к человеку или к группе. А вот всех остальных так называемых «демократов» надо резко отделять! Как квази-демократов! Как мнимых борцов! Это либеральные говоруны, на которых полагаться абсолютно непозволительно. Доверчивость к ним со стороны истинных революционеров — преступна!

 (Ленин резко вскакивает со стула, лицо его горит, глаза лихорадочно блестят. Он начинает расхаживать быстрыми шагами, то и дело жестикулируя)

Хватит книжной схоластики, пора переходить к вооружённой борьбе. Партией на недавнем съезде в Лондоне принято решение о вооружённом восстании.

Какова наша тактика революционного восстания?

(С недоумением строго смотрит на вальяжно развалившегося на стуле Буренина. Тот спохватывается, хватает карандаш, начинает лихорадочно записывать в блокнот)

Отряды, товарищи, должны быть повсюду! Любых размеров — пусть от двух-трех человек, но мобильные, злые! И вооружаться сами! Кто чем может! Ружье, револьвер, бомба, нож, кастет, палка! Нет оружия? Тряпка с керосином для поджога! Лопата для баррикад! Держать на верхних этажах запасы кислот для обливания полицейских! Записали, товарищ Герман? Непременно – запасы кислот для обливания полицейских. Выжечь им глаза! Нет кислот - лейте кипяток на головы карателей из окон! Кидайте сверху камни! Колючая проволока, гвозди под копыта кавалерии! Ни в каком случае не ждать помощи сверху, извне, от ЦК — раздобывать всё самим, вырывать у врага!


(Подбегает к столу, стучит по нему указательным пальцем)

Составлять группы только из тех, кто живет рядом, кто видится ежедневно. Надо не забывать: девяносто девять процентов за то, что события застанут нас врасплох. И если мы окажемся не готовы прямо сейчас — грош цена нашей революции!

При энергии организованный, сплоченный отряд — громадная сила. Ни в каком случае не следует отказываться от образования отряда или откладывать его образование под предлогом отсутствия оружия.

(Ударяет кулаком по столу, чеканя каждое слово)

Начинать нападения, при благоприятных условиях, не только право, но прямая обязанность всякого революционера!

Убийство шпионов, полицейских, жандармов, взрывы полицейских участков, освобождение арестованных, отнятие правительственных денежных средств для обращения их на нужды восстания —  каждый отряд революционной армии должен быть немедленно готов к таким операциям!

Каждый отряд должен помнить, что, упуская сегодня же представившийся удобный случай для такой операции, он, этот отряд, оказывается виновным в непростительной бездеятельности, в пассивности, — а такая вина есть величайшее преступление революционера в эпоху восстания, величайший позор для всякого, кто стремится к свободе не на словах, а на деле!


Прекрасным военным действием, дающим и ученье солдат революционной армии, и боевое крещение им, и громадную пользу приносящим революции, является борьба с черносотенцами!

(Делает страшные глаза, подается всем телом к притихшему Гапону)

Отряды революционной армии должны тотчас же изучить, кто, где и как составляет черные сотни! А затем нужно выступать на них вооруженной силой! Избивая черносотенцев! Убивая их! Взрывая их штаб-квартиры! На белый террор царизма мы обязаны ответить беспощадным красным террором низов!

(Ленин буквально заходится в революционном экстазе, он хватает со стола карандаш и яростно чертит им в воздухе круги)

Ни в каком случае не надо впадать в крайность сочинения сложных планов, общих схем и откладывания живого дела ради педантских измышлений!

 Проволочки, споры, оттяжки, нерешительность — есть гибель дела восстания!

Величайшая решительность!

Величайшая энергия!

Немедленное использование всякого подходящего момента!

Немедленное разжигание революционной страсти толпы, направление ее на более решительные и самые решительные действия — таков первейший долг революционера!  Только так победим!

 (Матюшенко в восхищении смотрит на Ленина во все глаза)


МАТЮШЕНКО

 Вот это слово! Вот это по-нашему, товарищ Ленин! Золотые слова! Калёным железом их надо выжигать, гадов! Взрывать, чтоб клочья летели! Дай нам волю, мы бы всю Одессу по кирпичику разнесли!

БУРЕНИН

 План прекрасный, Владимир Ильич. Вот только… взрывать пока нечем.

(Буренин говорит тихим, ровным, будничным голосом. Его тон действует на Ленина как ушат ледяной воды.)

У меня сводка от боевой группы за текущий месяц.   За тридцать дней через финскую границу удалось переправить ровно десять револьверов. И семь винтовок. Семь штук, Владимир Ильич. На всю боевую организацию.
 
  По поводу взрывов. Наши химики на конспиративной квартире наладили изготовление динамита для начинки бомб. Работают в адских условиях, дышат ядом. За месяц тяжелейшего труда сделали полпуда. Этого едва хватит на несколько приличных бомб. Так что Владимир Ильич драться нашей революционной армии действительно придется камнями, палками, гвоздями и кипятком из окон. Больше ей дать пока нечего!

(Гапон, до этого сидевший тихо, внезапно оживляется, самодовольно улыбается и снисходительно смотрит на присутствующих.)

ГАПОН   Смешно слушать, право слово!  У меня в руках — снаряжение для целой армии! Я готов вооружить двенадцать тысяч революционных рабочих. Именно столько винтовок, которые будут мною, слышите, мною, будут вскоре доставлены на пароходе из-за границы, выделяется на один только Петербург!

(распаляясь, голос его звенит от гордости)

 Ещё четыре тысячи швейцарских винтовок «Веттерлей» будет отправлено в провинцию. А еще — три тысячи револьверов, три миллиона патронов, три тонны динамита и пироксилина, две тысячи детонаторов!  Можете забыть про свои гвозди, камни, палки и кипяток…

(Гапон подходит к столу и начинает чертить пальцем невидимую карту)

ГАПОН

 Конкретный план у нас таков…

БУРЕНИН

 У кого – «у нас»? 

ГАПОН

 У нас… У Объединённой боевой организации, созданной на объединительной конференции революционных партий в апреле здесь, в Женеве, (со значением) под МОИМ председательством. С которой вы, Владимир Ильич, ушли на второй день, уведя своих социал-демократов!

Так вот, план таков: Оружие и снаряжение доставляются на большом грузовом судне в заранее определенный пункт у северного побережья Финского залива. Разумеется, я нахожусь на нём! Там груз частично перегружается на два других судна, и все три корабля одновременно прибывают в Петербург, приставая в точно установленных пунктах.

(Победоносно смотрит на Ленина)

  Я прибываю к моим рабочим организациям. Собрание фабрично-заводских рабочих выделит достаточное количество надежных людей для приемки груза. Тотчас после разгрузки судов они вооружаются, разбирают военные припасы и немедленно занимают несколько важнейших стратегических пунктов в городе! А чтобы ввести в заблуждение власти, чтобы заставить их рассеять гарнизонные войска в отдаленных от города районах, мы пустим в ход диверсии. Небольшие отряды, снабженные взрывчатыми веществами, подожгут несколько дач аристократов! Заполыхают виллы царских министров! Подпустим красного петуха! А также взорвём несколько императорских дворцов в окрестностях города! То-то они забегают!

(надуваясь гордостью)

 Я высаживаюсь на берег, чтобы возглавить восстание! И вновь веду рабочих к царскому дворцу – только на этот раз вооружённых! Не петицию понесём мы в этот раз кровавому царю, не с иконами и с хоругвями, но с винтовками и револьверами явимся мы, не просителями, а хозяевами. Довольно поцарствовали Готторпы-Романовы, пора на Руси быть и мужицкому царю!

(Ленин и Буренин переглядываются.  Гапон понимает, что сболтнул лишнего)

ЛЕНИН

Но позвольте, Георгий Аполлонович. Откуда такие средства на закупку оружия?

ГАПОН (сдаёт назад)

Ну, средства, конечно, предоставлены не мной. Финансовой стороной дела занимались другие люди. По их уверениям, деньги предоставили богатые американские филантропы-квакеры.

БУРЕНИН

Квакеры? Американские квакеры? Какие щедрые люди, для нашей революции готовы снять с себя последнюю рубаху!

ГАПОН (достаёт из бумажника купюру, поворачивается к Матюшенко)

Панас, иди погуляй, сходи в кафешантан, на набережной кинематограф открыли, тоже зайди посмотри. Мы тут пошепчемся, тебе скучно будет слушать.

МАТЮШЕНКО

Давай!

(в сторону)

Хоть я с «Потёмкина» тоже не пустым на берег сошёл…

(забирает деньги, уходит)

БУРЕНИН

Не надо перед нами ломать комедию, Георгий Аполлонович. От финских друзей нам отлично известно, что заправляет всем Конни Циллиакус из «Партии активного сопротивления», а деньги у него появились с прошлого года, когда он зачастил в Стокгольме к японскому военному агенту полковнику Акаси. Бывшему военному атташе в России, между прочим, с началом войны перебравшемуся в Швецию.

ЛЕНИН

Революционному пролетариату плевать, чьи это деньги — американские, японские. Главное – вооружить рабочих! Нам было бы величайшим, непростительным преступлением перед пролетариатом не воспользоваться случаем! Деньги не пахнут, если они идут на гибель самодержавия! Как учил великий Нечаев: нравственно абсолютно всё, что прямо или косвенно служит победе революции! Всё, что приближает гибель Романовых — свято. Если для свержения царя японцы   купят нам оружие — мы возьмем его и не поморщимся! 

Но скажите мне, Георгий Аполлонович, кто ведет саму операцию? Кто готов принять оружие. Неужели ваши рабочие?

ГАПОН Во главе дела, по правде сказать, стоят эсеры.  Всем заправляет Иван Николаевич. Настоящие боевики, бомбисты, партия социалистов-революционеров берет техническую часть на себя! У них всё схвачено. Товарищ Мартын отвечает за боевую подготовку масс. Он должен был приготовить квартиры для складов оружия в Петербурге. За границей координирует всё Чайковский в Лондоне.

Вот только… Иван Николаевич куда-то уехал, не оставив адреса. Товарищ Мартын отправился в Петербург – и тоже как в воду канул.

ЛЕНИН (замирает на секунду, лицо становится жестким, как камень, он жестко рубит рукой воздух)

 Ха! Эсеры! Иван Николаевич! Ну конечно! Георгий, вы наивны как гимназистка. Эсеры только щеки надувать умеют! Вооруженное восстание массы им — против сердца! Оно им органически чуждо! У них всё, абсолютно всё построено на индивидуальном терроре! Их тактика — это тактика жертвенных одиночек. Удачно бросить бомбу из-за угла, укокошить очередную   шишку, министра или великого князя. Зачем? Чтобы устроить шум в прессе! Чтобы собрать под этот шум новые пожертвования — в том числе для того, чтобы могли безбедно жить их партийные вожди в Париже! Чтобы напугать царя и его сатрапов, вырвать у правительства какие-то уступки— а затем всё повторяется по-новой. Покушения, уступки, пожертвования. Вся их так называемая партия — просто привесок к организации бомбометателей. И резерв для отбора смертников для покушений. Они боятся восстания масс, потому что массой они управлять не умеют! Если каким-то чудом власть в России попадёт к ним в руки — они обосрутся через полгода!   Они провалят это дело, Георгий Аполлонович! Обязательно провалят! Да они и сами внутри себя это знают, инстинктивно чувствуют свою импотенцию. Именно потому ваши друзья куда-то подевались.

ГАПОН (разевает рот, ошарашенно смотрит на Ленина)

 Постойте… Владимир Ильич… Так вот оно что… Теперь мне всё понятно … Но что же делать?
 
ЛЕНИН (хищно прищуривается, в голосе звучит абсолютный, чистый макиавеллизм)

 Что делать? Дело затеяно грандиозное, но оставлять его в эсеровских руках — преступление перед революцией. Мы должны влезть в это дело, затеянное не нами, и полностью взять его в свои руки! Перехватить пароход и забрать винтовки под себя! Именно так и должен поступать настоящий революционер по заветам Нечаева — нравственно всё, абсолютно всё, что служит делу революции!

Нам нужны свои люди на этом судне, свои лоцманы на Балтике и свои рабочие дружины на берегу в Питере, которые встретят груз.

Японцы! Полковник Акаси! Японский генштаб! Какая комедия! Какой классический, восхитительный пример полезных идиотов, которыми нам грех не воспользоваться для целей нашей революции! Ну не кретины ли?! Война фактически окончена. В Портсмуте сейчас полным ходом идут мирные переговоры. Мир вот-вот будет заключен, стороны уже согласовывают финальные пункты! Японцы ещё надеются, что восстание в России поможет им выторговать на переговорах побольше уступок у Витте. Поздно!  Для их войны, для Токио это наше питерское восстание больше не имеет вообще никакого военного смысла, они со своей стратегией подрыва вражеского тыла безнадежно опоздали! Японцы застряли в своей собственной бюрократии.  Дорога ложка к обеду! Только этот обед мы сами приготовим, раз уж он оплачен японской казной!

Вот что, Георгий Аполлонович. Завтра, не откладывая, вместе с «товарищем Германом» выезжайте в Лондон. Передадите ему все связи по этому делу… Так нужно для успеха революции!