Блеф стрелка, 15-30 часть

Стрелок долго молчал, но потом вздохнул.
— У меня такое чувство, что я поступаю неправильно и должна позволить вам помочь ему. Миссис Мэддисон, будет очень непросто вывезти вашего мужа из Англии. Вы сейчас скажете «на самолете» — я вижу это по вашим глазам, — но можете быть уверены, что у Коннора есть свои люди и в Кройдоне. Единственное, что можно сделать, — это тайно вывезти его на машине к морю, нанять яхту и переправить через Ла-Манш. Это будет непросто, тем более что он не очень-то хочет, чтобы вы ему помогали.
Она размышляла над этим, пока машина медленно ехала по парку.
— Я рискну показаться высокомерной, — сказала она, — если вы рискнете его обидеть. Вы позволите мне с ним встретиться?
Хейнс кивнул.
— Да, но вы не поедете на этой дорогой машине, миссис Мэддисон, — я имею в виду, в мой район. Мы остановимся на углу Гайд-парка и возьмем такси.
Так они и сделали.
«Единственное, что меня беспокоит, — сказал он, когда они ехали по Пикадилли, — это то, что Коннор мог проследить за мной до дома. «Проследить» — это сленговое выражение, означающее «выследить».
Думаете, они последовали за вами? Разве они не знали, где вы живете?»
«Они знают много мест, где я живу, — капризно объяснил Стрелок, — но об этом месте они не знают или не знали до сегодняшнего утра».
Они расплатились с такси в двухстах ярдах от образцового дома, в котором жил Хейнс. К счастью, в этот час на улице было мало людей, и никто из них не проявлял ни малейшего любопытства по поводу этой хорошо одетой женщины. Чтобы попасть на асфальтированную площадку, образовавшую четырехугольник огромного квартала, им нужно было пройти через небольшой проход. Она увидела, что Стрелок оглянулся, и на его лице отразилась тревога.
— Они точно следили за мной, — мрачно сказал он. — Видели тот фургон на улице? За рулем был один из подручных Коннора. Сейчас его уже нет — он уехал. Коннор часто пользуется фургонами.
Когда он поднимался по нескольким ступенькам, ведущим на площадку, с которой открывался вход в его квартиру, из двери напротив вышла неряшливая женщина.
— Полагаю, ничего страшного, если я заберу ваш гардероб, мистер Как-вас-там? — сказала она.
Стрелок резко обернулся.
— Забрали мой гардероб? Что вы имеете в виду?
«Около часа назад приходили люди из мебельной мастерской — двое парней в зеленых фартуках. У них был ключ, так что я решила, что все в порядке».
Стрелок больше не задавал вопросов: он открыл дверь и выбежал в коридор. Дверь в комнату Люка была открыта. Он оглядел беспорядок, увидел окровавленные простыни и повернулся к Маргарет Мэддисон, которая стояла с белым лицом.
— Боюсь, вашего мужа нет дома, — сказал он таким будничным тоном, что она поверила.
Он закрыл за собой дверь и провел ее в маленькую гостиную.
— Он вернется поздно, так что, думаю, тебе не стоит здесь задерживаться.
— Откуда ты знаешь? — спросила она. — Почему ты так разволновался, когда они заговорили о том, что забирают шкаф?
— Старый шкаф, который я продал, — ответил Стрелок. — Не стоит хранить вещи, которые тебе не нужны.
Он мило поболтал с ней, а потом увел и, найдя другое такси, отправил ее домой. Она и не подозревала, что в глубине души он знал, что в шкафу лежит тело Люка Мэддисона. Он должен был выяснить, жив тот или мертв. Оставив девушку, Ганнер Хейнс вернулся в свою комнату, свернул ковер, поднял половицу и на ощупь нашел коробку
с двумя маленькими автоматическими пистолетами. Один из них он спрятал в специально сшитом внутреннем кармане пальто, а другой — в небольшой кобуре, прикрепленной к подтяжкам.
— Думаю, сегодня ночью будут неприятности, — сказал Ганнер Хейнс, ни к кому конкретно не обращаясь.
ГЛАВА XXIX

Люк Мэддисон смутно помнил, что произошло после того, как он неосторожно открыл дверь. Он сидел и читал, когда раздался стук, и не увидел ничего подозрительного в появлении двух мужчин в зеленых суконных фартуках и рубашках с короткими рукавами.
— Это квартира мистера Хейнса? — спросил один из них. — Мы пришли забрать шкаф.
— Лучше вернитесь, когда приедет мистер Хейнс, — сказал Люк, естественно предположив, что Стрелок дал указания убрать какой-то предмет мебели.
«Если мы не можем его забрать, то хотели бы его измерить», — сказал мужчина, который якобы держал в руке блокнот.
Люк Мэддисон замешкался. Он ничего не смыслил ни в шкафах, ни в обустройстве квартиры. Но в том, чтобы выполнить эту просьбу, не было ничего плохого. Он на секунду отвернулся от мужчин, а потом уже ничего не помнил.
Первое, что он почувствовал, придя в себя, — это грубое прикосновение холодной влажной губки к его лицу. В воздухе стоял резкий запах дегтя, а комната, в которой он сидел, казалось, двигалась. Сначала он подумал, что это одна из многочисленных иллюзий, которые его одолевали, но, окинув взглядом комнату и увидев массивные деревянные балки, низкий потолок и черный, покрытый дегтем пол, понял, что это не сон.
— Я на корабле? — хрипло спросил он и услышал смех.
Он узнал в мужчине с губкой в руке художника, который однажды уже размахивал дубинкой.
«Это ты был в суконном фартуке? Я тебя не узнал».
«На этот раз не я, хозяин, — ответил мужчина, у которого, похоже, был хронический кашель. — Я бы не стал пускать кровь — ты не ранен. Выпей это».
Люк выпил предложенный ему слабый бренди с водой, но предпочел бы обычную воду.
— Ты нам изрядно надоел, приятель, — сказал мужчина, бросая губку в ведро с водой и вытирая руки грязным носовым платком. — А теперь послушай моего совета и помолчи. Здесь для тебя есть нормальная кровать, а на корме ты найдешь ведро с водой. Никто тебя не тронет, если будешь вести себя хорошо.
— Я на корабле? — снова спросил Люк.
— Баржа, — последовал ответ. — Бояться нечего. Стрелок ищет тебя, но не найдет.
Он повернулся к своему молчаливому спутнику, и только тогда Люк осознал, что в каюте есть еще один мужчина — если такое грязное место можно назвать таким названием.
“Нам не следовало класть его на кровать. Это было предательство, Гарри”, - сказал он. “Это была моя вина, но мы должны были его куда-то положить. Ты сильнее, чем я думал, Мэддисон.
Люк слабо усмехнулся.
— Я не помню, чтобы сопротивлялся, верно?
— Сопротивлялся? — переспросил другой. — Я бы сказал, что да! Ты начал вырываться, когда мы затащили тебя в спальню. Разве ты не помнишь?
Люк ничего не помнил.
— Капитан поднимется на борт через минуту — мы пришвартовались совсем рядом с причалом. Если вы здравомыслящий человек, мистер Мэддисон,
вы сделаете то, что он попросит. Теперь, когда мы знаем, кто вы такой, никаких глупостей не будет.
Он с любопытством посмотрел на Люка.
— Вы ведь приятель Льюинга? Забавно, что вы связались с такой компанией. Я удивлен, что такой джентльмен, как вы, ввязался в подобную историю.
Люк ничего не ответил. Вскоре мужчины ушли, оставив тусклую лампу освещать мрак.
Короткая лестница вела к тяжелому люку, который был закрыт. В кормовой части судна было что-то вроде умывальной. Здесь не было иллюминатора, через который можно было бы увидеть дневной свет, и не было системы вентиляции. Воздух поступал через три круглых отверстия в люке, и он подозревал, что они закрыты брезентовым пологом, потому что света не было видно.
У него забрали все ценное. Его одежда была испачкана кровью — в углу каюты он нашел свой промокший воротник; голова постоянно болела. Тем не менее он уже начал испытывать чувство голода, когда люк открылся и на первой ступеньке трапа показались чьи-то ноги.
Теперь он понял, почему не видел света: над люком, очевидно, была небольшая рубка, и он мельком увидел ее, когда его гость спускался. Это был Коннор, который встретил его с видом друга, с которым плохо обошлись.
— Вы доставили нам немало хлопот, мистер Мэддисон, — сказал он, невольно повторяя слова своего лейтенанта, — а когда люди доставляют мне хлопоты, они за это расплачиваются. Я пришел, чтобы немного с вами поговорить. Вы ведь хотите сбежать на континент, не так ли?
Люк не ответил.
— Не упрямься, — попросил Коннор с дружелюбной улыбкой. — Я пытаюсь тебе помочь. Я договорился с одним капитаном — он мой друг — чтобы утром он отвез вас в Роттердам.
Он достал из кармана что-то, что Люк узнал.
“ Вот твой паспорт — мои ребята нашли его, когда рылись в доме Стрелка. Поверьте мне, мистер Мэддисон, я лучший друг, который у вас когда-либо был.
Люк криво улыбнулся.
“Я так понимаю, что за эти неприятности я собираюсь заплатить, не так ли?” спросил он.
“Говоришь как разумный человек”, - сказал Коннор. — Да, это будет вам дорого стоить, но вы можете себе это позволить.
Он достал из внутреннего кармана длинный конверт и вынул из него три чистых чека.
— Я хочу, чтобы ты сам выписал чеки: один на две тысячи, один на три и один на пять тысяч. Так будет лучше, и еще лучше, если чеки будут выписаны твоим почерком.
— Можно посмотреть?
Мужчина протянул ему чеки, и Люк снова усмехнулся.
— Мой бедный заговорщик! — насмешливо сказал он. — У меня на этом счете не больше сотни фунтов, как и на любом другом.
Коннор прищурился.
«Ты что, издеваешься?» — спросил он.
— Я говорю тебе правду, — сказал Люк, — хотя я прекрасно понимаю, что для тебя это звучит так странно, что кажется ложью. Это мой личный счет, на котором почти ничего не осталось. Перед тем как я… перед тем как я уехал, я перевел большую часть денег с этого счета в свой банк.
— Но ты всегда пользовался Northern & Southern? — настаивал Коннор.
Он явно был обескуражен этим открытием, и его можно было понять, ведь весь день он потратил на поиски нужных «кайтс». Бланки чеков продаются довольно активно, и есть определенные источники, где их можно достать. Ему потребовалось некоторое время, чтобы найти банк Люка, и еще больше времени, чтобы раздобыть нужные бланки, так что его замешательство можно было понять.
— В любом случае у меня нет денег, — сказал Люк, — так что все ваши труды напрасны.
— Да, — перебил его Коннор. — Твоя жена вернула тебе все деньги после твоего отъезда.
Для Люка это было новостью, но, очевидно, этот человек говорил не просто так.
«Кто тебе это рассказал?»
«Твой приятель», — холодно ответил тот.
«Дантон Морелл?»
Коннор кивнул.
«В любом случае деньги не вернулись бы на этот счет, — сказал Люк, немного подумав. — Они были бы в моем собственном банке».
Коннор достаточно хорошо понимал людей, чтобы понять, что его пленник говорит правду.
— Но вы подпишете чеки, когда я их получу, не так ли, мистер Мэддисон?
Люк покачал головой.
— Я не собираюсь тебе угрожать, я хочу, чтобы все прошло по-джентльменски, — серьезно сказал Коннор. — Ты богатый человек, и пара сотен больше или меньше тебе не повредит. Кто-то должен вывезти тебя из страны, а Стрелок не может. Если вы мне доверяете, я сделаю все как надо и больше не потребую от вас ни пенни. Вы же понимаете, что я не смогу шантажировать вас, когда вы покинете Англию. Вот почему я прошу такие большие деньги. Вы деловой человек, мистер Мэддисон, и у вас хватает ума понять, что если я подставлю вас после этого, то мне придется перерезать себе горло. Я распорядился подготовить для тебя каюту, и даю слово, что ты не попытаешься сбежать — да и зачем, если тебя разыскивает полиция? Договорились?
«Я от тебя ни гроша не получу», — вызывающе заявил Люк.
Коннор долго и задумчиво смотрел на него.
«Ладно, — сказал он, — можешь оставаться здесь и голодать, пока не передумаешь».
На секунду Люку захотелось наброситься на него, когда тот поднимался по ступенькам. С помощью талей его можно было бы спустить на воду, но Люк был еще очень слаб, поэтому просто сидел и ждал, пока люк плотно закроют. Мистер Коннор спрыгнул в маленькую гребную лодку, стоявшую рядом с баржей.
Он не стал возвращаться на пристань, а подплыл к узким ступенькам напротив того места, где была пришвартована баржа, затем добрался до Сити, поймал такси и поехал на Хаф-Мун-стрит.
Дэнти как раз собирался уходить, когда к нему пришел гость, и мистер Дантон Морелл был не в духе.
«Зачем было присылать мне этот адрес? — спросил он. — Я был там сегодня днем и чуть не столкнулся с Ганнером Хейнсом».
«Тогда какого черта ты туда поехал?» — спросил Коннор.
— Чтобы увидеться с Мэддисоном. Я мог бы уговорить его расстаться с ним. Мэддисона там нет. Женщина из дома напротив сказала мне, что Стрелок запер свою квартиру и уехал. Где Мэддисон?
Коннор закурил сигару, прежде чем ответить.
— Он у меня в руках — кажется, я был в четверти, не так ли, Дэнти? Ну, теперь я в трех четвертях, и это еще мягко сказано. У тебя был шанс, и ты его упустил. Чего он стоит?
Данти подавил поднимающийся в нем гнев, который был спровоцирован тоном этого человека. Не было смысла вставать на сторону Коннора, и вопрос о распределении вполне мог подождать до другого, более благоприятного момента.
“Думаю, полмиллиона. Где он?”
“Полмиллиона, да?” Коннор проигнорировал вопрос. “Выдержал бы он сто тысяч?”
Другой мужчина на мгновение задумался.
«Да, он бы не отказался от ста тысяч, если бы мог их получить, — сказал он.
— Он сказал, что у него ни гроша».
«Деньги у него есть, — злобно сказал Дэнти. — Все в его собственном банке».
Коннор долго размышлял над этим.
«Значит, нужно десять катеров. Сможешь их достать?»
Дэнти нахмурился.
«Зачем тебе чеки?»
Коннор устало закрыл глаза.
«Ты так давно не участвовал в афере, что забыл, как это делается, — обиженно сказал он. — Мне нужны чеки, чтобы он их подписал, вот и всё». Ты можешь их достать?
Дэнти на мгновение задумался.
«У меня есть чековая книжка этого банка, — сказал он. — У меня там был небольшой счет. Но толку от них не будет: они смогут отследить чеки до меня. Но я могу их достать».
Он подошел к телефону и набрал номер Маргарет. Ответившая служанка сказала, что ее нет дома, — именно это ему и было нужно.
«Когда она вернется? Это мистер Морелл».
Он почти ожидал, что ему ответят, что миссис Мэддисон не сможет с ним встретиться.
«Не раньше после обеда, сэр».
Дэнти повесил трубку.
— Подожди здесь, — сказал он. — Кажется, я знаю, где можно купить столько воздушных змеев, сколько тебе нужно.
Он многое знал о Маргарет и ее домашних привычках — он пользовался у нее большим доверием, чем любой другой мужчина. Дворецкий был удивлен, увидев его, но без колебаний проводил в гостиную Маргарет.
“Я не совсем ясно выразился, сэр. Мадам вернется только через час.
Данти улыбнулся.
“Я думаю, вы обнаружите, что она вернется немного раньше”, - сказал он почти весело. — В любом случае я подожду ее.
Едва дверь за слугой закрылась, как он оказался у письменного стола Маргарет. Тот был не заперт, и он знал, что в одном из боковых ящиков она неизменно хранила две чековые книжки. Они были там, как он и ожидал: один наполовину пустой, другой неиспользованный. В конце последнего он оторвал дюжину чеков, сунул их в карман и закрыл стол, прежде чем позвонить.
“Я не думаю, что буду ждать: я перезвоню через час. У меня не такие срочные дела, и я просто вспомнил, что мне нужно кое-куда позвонить.
Не прошло и получаса, как он вернулся к Коннору и положил перед ним чеки. Мистер Коннор не задавал вопросов, да в этом и не было необходимости.
«Ты собираешься заставить его подписать это? Может, я пойду с тобой?»
Коннор ухмыльнулся.
«Не думаю, что это хорошая идея, — сказал он. — Ты получишь свой угол, Дэнти».
Он не мог подойти к барже при свете дня, потому что знал, что за ним следит полиция. Как только стемнело, он спустился к реке и забрался на баржу, прихватив с собой корзину с едой и термос с горячим чаем. Свет, который он оставил, погас. Люк дремал на кровати, которую для него приготовили, но его разбудил поток холодного свежего воздуха.
Коннор включил электрическую лампу, которую держал в руках, и поставил ее на пол, сделав одну или две поправки.
— Вот твоя еда, — сказал он. — Прости, что задержал тебя так надолго, но, надеюсь, теперь ты стал умнее, чем был, когда я тебя оставил. А вот воздушные змеи: я бы хотел, чтобы ты раскрасил их сам.
Люк потянулся за едой и принялся жадно есть. Он был голоден, и силы его были на исходе. Горячий чай, вероятно, взбодрил его сильнее, чем еда, и он почти повеселел, стряхивая последние крошки с колен.
— Так что же это за воздушные змеи? — спросил он. — А, чеки! Вы хотите, чтобы я их заполнил и подписал — на какую баснословную сумму? Можете сделать миллион, если хотите, но я вас уверяю, что они
не будут оплачены. Кажется, я уже говорил вам, что все мои деньги записаны на имя жены.
— В таком случае мы с вами немного пошутим, — сказал Коннор, не сводя глаз со своего пленника. — Вы выпишете по десять тысяч на каждый из этих чеков с разницей в неделю. Если хотите остаться подольше, чем на десять недель, можете сделать разницу в месяц, а если хотите уехать через несколько дней, можете выписать один чек на сто тысяч фунтов и написать письмо своему управляющему банком, в котором сообщите, что чек должен быть оплачен.
Не успел он договорить, как Люк расхохотался.
«У меня очень тонкое чувство юмора, — сказал он, — но мне не кажется, что для банкира это шутка — выписывать чеки с дебетового счета».
Коннор придвинул табурет и сел.
— Давайте начистоту, — сказал он. — Вы меня знаете, знаете мое имя; я навлек на себя десять лет тюрьмы, а может, и больше. Я скорее повешусь, чем проведу остаток жизни в Бродмуре, и это единственный риск, на который я иду, мистер Мэддисон. Я заткну вас и сброшу за борт, или вы сделаете то, что я прошу. Вы разумный человек, и я обращаюсь к вам. Я не могу отпустить тебя без денег. — Он придвинул табурет чуть ближе. — Я годами вкалывал на этой речке и в бригаде, и что, по-твоему, я за это получил? Аренду старой пристани, которая гроша ломаного не стоит; У меня есть пара тысяч, спрятанных в провинциальных банках, и уверенность в том, что рано или поздно кто-то из моих крыс меня сдаст. Теперь у меня есть шанс уйти от ответственности с большими деньгами, а у тебя — шанс оправдаться. Я дам показания под присягой, изложу факты о крахе «Таффанни» — поспорим?
Сейчас было не время для геройства. Люк был в этом уверен. Он не сомневался, что в последний момент Коннор сдержит слово. На этом все закончится. Сейчас было не время щелкать пальцами перед лицом судьбы. Коннор подошел к ситуации с деловой точки зрения, и сейчас было не время для соблюдения делового этикета. Если бы он выписал чек и предъявил его к оплате, то, без сомнения, чек бы не приняли. Начались бы проверки, и, возможно, его бы вычислили.
«Я считаю, что глупо пытаться выписать чек на десять тысяч, — сказал он. — Сумма настолько велика, что, даже если бы у меня были деньги, Стайлз бы заподозрил неладное. Я готов пойти на компромисс: я дам вам чек на пять тысяч фунтов. Если его примут — а этого не случится, — считайте, что вам повезло, и вам лучше исчезнуть, пока не начались расспросы». Очевидно, что ни один здравомыслящий управляющий банком не стал бы выплачивать сто тысяч фунтов, не посоветовавшись с человеком, выписавшим чеки.
Он увидел, что Коннор улыбается.
— Вот это я люблю слушать, — сказал мужчина. — Это умно. Где ты должен быть — в Испании, да?
Люк нахмурился.
— Наверное, да. А что?
— Мы разыграем эти пять тысяч, а потом мы с тобой вместе поедем в Испанию — я заберу тебя сегодня же.
Эта затея казалась Люку неосуществимой, но он ничего не сказал. Он написал и подписал чек и протянул его собеседнику.
«А теперь, — сказал Люк, — я бы хотел подышать свежим воздухом. Здесь мне душно».
Коннор замешкался.
«Поднимайся на палубу, но если там будет какая-нибудь возня, мне, возможно, придется сделать кое-что, о чем я потом пожалею».
Через несколько секунд Люк уже сидел на краю люка, вдыхая прохладный свежий воздух. Люк находился в трюме баржи, закрытом брезентом. Люк видел это в свете мигающей электрической вывески на одной из башен, обрамлявших реку. Напротив виднелась линия огней, обозначавшая набережную Темзы. Маленький суетливый буксир медленно двигался против течения вверх по реке; он услышал гудок и скрежет поезда
Десять минут он просидел в тишине, потом поднялся на палубу и потянулся.
— Если бы я пообещал не покидать баржу и не привлекать к себе внимания, вы бы оставили люк открытым, мистер Коннор?
В ответ Коннор рассмеялся.
— Не глупите! Ваши слова ничего для меня не значат.
— Я рад, — сказал Люк. — Если бы вы поверили моим словам, это могло бы поставить вас в неловкое положение.
Не успел он договорить, как его рука взметнулась, и Коннор рухнул на люк. Не успел он прийти в себя, как Люк добрался до края баржи, не оглядываясь, прыгнул в воду и поплыл к середине реки.
Он не слышал ничего, кроме стука шагов по пустотелым люкам, а затем голоса, отдававшего срочные распоряжения. «Должно быть, у Коннора где-то пришвартована лодка», — решил он. Прилив уже унес его подальше от баржи, течение было сильным, и ближе всего к нему была вереница пришвартованных лихтеров в центре реки. Однако, если он направится к ним, его могут обнаружить. Он поплыл обратно к берегу.
В этот момент он увидел, как из-за носа баржи выплывает какая-то фигура. Коннор приплыл на моторном катере. Он двигался слишком быстро, чтобы это могло быть что-то другое. Оставалось только одно. Он набрал в легкие воздуха и нырнул в сторону катера, изо всех сил плывя против течения. Казалось, он провел под водой целую вечность. Когда он вынырнул, его легкие и голова разрывались от боли. Он всплыл прямо под кормой катера, так близко, что маленький вращающийся пропеллер, казалось, касался его волос.
Ни один из двух мужчин в лодке его не заметил. Он успел разглядеть их головы и плечи, выглядывающие из-за борта, а потом снова ушел под воду.
Он был очень слаб и не мог долго продержаться. Ему снова пришлось вынырнуть, и он с облегчением увидел, что лодки нет. Когда он вынырнул, то увидел, что лодка направляется к лихтерам посреди реки. Теперь он был в двадцати ярдах от баржи, пришвартованной к причалу. Вынырнув, он ухватился за причальную цепь и перевел дух, прежде чем попытаться добраться до берега.
Он был слишком слаб, чтобы взобраться на баржу. Единственное, что он мог сделать, — это добраться до берега, и, превозмогая усталость, он наконец это сделал, пробираясь по колено в грязи, пока не добрался до глухой стены склада. Казалось, отсюда нет выхода. Оглянувшись, он увидел, что баржа возвращается. Кто-то освещал воду электрической лампой, и казалось, что спастись невозможно.
В этот момент он услышал хриплый голос, окликнувший его с баржи.
«Дай нам руку».
Он протянул руку и почувствовал, что его схватили.
— Держись за верхушку кучи, — весело прошептал голос. Люк нащупал опору и, приложив нечеловеческие усилия, с помощью своего неизвестного друга вскарабкался на узкую полоску причала перед складом, где едва могли разойтись два человека.
— Они тебя не заметили, да? — прошептал незнакомец и, прежде чем Люк успел ответить, добавил: — Пробирайся налево. Идите за мной — здесь есть сторож, он спит, но не шумите!
Люк Мэддисон обнаружил, что идет через двор, усыпанный брусчаткой и гранитными плитами. Он увидел длинный сарай и выступающие оглобли фургонов. Где-то поблизости были лошади, потому что он услышал, как одна из них брыкается в своем стойле.
Он крадучись последовал за ней мимо маленькой освещенной хижины, в которой (как он надеялся) спал ночной сторож. Через некоторое время они подошли к массивным черным воротам. Калитка была не заперта, и они проскользнули внутрь. Спаситель Люка тихо закрыл за ними дверь — очевидно, у него был ключ.
«Я видел, как они искали тебя, но думал, что они пришли за людьми Коннора».
Несколько секунд он грязно ругался.
«Эти речные бродяги хуже сухопутных».
При свете уличного фонаря Люк рассмотрел своего спутника: худощавый мужчина лет тридцати, с резкими чертами лица, еврейским носом и бегающими глазами, которые никогда не останавливались на одном месте.
«Ты промок, да? Зайди во двор к Коннору, он даст тебе сухую одежду».
— Нет, спасибо, — поспешно ответил Люк. — Я не хочу иметь ничего общего с Коннором.
— Не хочешь иметь ничего общего с Коннором, да? Что ж, ты прав. Есть деньги?
Люк пошарил в карманах.
— Нет, — ответил он.
Мужчина презрительно фыркнул.
— Я думал, хоть фунт с этого получу. Где ты живёшь?
— Понятия не имею, где я живу, — раздражённо ответил Люк и услышал тонкий, посвистывающий смех своего спутника.
— Ты молодец — я так и подумал, когда впервые услышал, как ты говоришь. Ты когда-нибудь взламывал сейф? На том складе есть один, и больше ничего. Мне сказали, что там много всякого добра. Я уже три дня туда и обратно. Единственный способ попасть туда — пройти через каменный двор. Но я уверен, что в сейфе есть что-то ценное. Вы когда-нибудь взламывали сейф?
— Никогда, — ответил Люк и добавил: — Это одно из немногих, чего я не делал.
— За что тебя преследовали эти бандиты? Ты что-то поджигал?

— Они проскользнули мимо, и спаситель Люка тихо закрыл за ними дверь — видимо, у него был ключ.
— Я видел, как они искали тебя, но думал, что они пришли за Коннором.
Несколько секунд он грязно ругался.
«Эти речные бандиты хуже сухопутных».
При свете уличного фонаря Люк внимательно рассмотрел своего спутника: худощавый мужчина лет тридцати с острым подбородком, еврейским носом и бегающими глазами.
— Ты промок, да? Заходи во двор к Коннору, он даст тебе сухую одежду.
— Нет, спасибо, — поспешно ответил Люк. — Я не хочу иметь ничего общего с Коннором.
— Не хочешь иметь ничего общего с Коннором, да? Что ж, ты прав. Есть деньги?
Люк пошарил в карманах.
— Нет, — ответил он.
Мужчина презрительно фыркнул.
«Я думал, хоть фунт с меня не возьмут. Где ты живёшь?»
«Понятия не имею, где я живу, чёрт возьми», — раздражённо ответил Люк и услышал тонкий, свистящий смех своего спутника.
— Ты молодец — я так и подумал, когда впервые услышал, как ты говоришь. Ты когда-нибудь взламывал сейф? На том складе есть один, и больше ничего. Мне сказали, что там много чего есть. Я уже три дня туда хожу. Единственный способ попасть туда — пройти через каменистый двор. Но я уверен, что в сейфе что-то есть. Ты когда-нибудь взламывал сейф?
— Никогда, — ответил Люк и добавил: — Это одно из немногих, чего я не делал.
— За что тебя преследовали эти бандиты? Ты что, прикуривал?
Мужчина решил, что Люк скрывается от речной полиции, и не стал его разубеждать.
— Жизнь у нас нелегкая, — согласился тот.
Они приближались к более густонаселенному району, и коротышка, назвавшийся Томом, остановился.
— Тебе нельзя выходить на улицу в таком виде: тебя тут же ограбят. Лучше пойдем ко мне домой. Но я не могу позволить себе держать тебя у себя.
Люка провели по разным переулкам на самую убогую улицу, на которую он когда-либо попадал. Хотя час был поздний, дети играли и кричали, женщины стояли у дверей и сплетничали. Никто не обратил внимания на Люка и его спутника, и вскоре они прошли через дверь, которую Том отпер, по дурно пахнущему коридору и поднялись по лестнице без ковра.
“Иди туда и сними свою мокрую одежду”. Том открыл дверь и, чиркнув спичкой, зажег свечу.
Окна были плотно занавешены старым куском конского одеяла, а вся мебель в комнате состояла из кровати с ужасным постельным бельем и почти ничего больше.
Том сказал, что пойдет к хозяину. Его не было какое-то время, а когда он вернулся, Люк, преодолев отвращение к грязному белью, разделся, вытерся, насколько это было возможно, единственным грязным полотенцем, которое нашлось в комнате, и забрался в постель.
Том бросил на стул брюки и старую рубашку, которая, по крайней мере, была чистой.
— Это все, что я могу для тебя сделать, — сказал он и, одобрительно взглянув на промокший костюм Люка, взял его в руки.
Затем он осмотрел ботинки.
— Шелковая рубашка, да? Я думал, ты джентльмен. Я высушу их для тебя.
Он исчез и больше не вернулся. Десять минут спустя, несмотря на неприглядную обстановку, Люк крепко спал. Когда он проснулся, солнце светило сквозь дыры в одеяле. Встав, он надел рубашку и брюки, чувствуя непривычный холод.
Внизу было довольно шумно: плач ребенка, резкий женский голос и более низкий, грубый мужской. Он открыл дверь, вышел на лестничную площадку и позвал. Вскоре появился обладатель низкого голоса.
— Что случилось?
— Моя одежда высохла? — вежливо спросил Люк.
— Какая одежда?
Мужчина заинтересовался и с трудом поднялся по лестнице. Это был крупный небритый здоровяк с одутловатым лицом.
«Отдал Тому свою одежду?» Он громко поцеловал его руку. «Прощай, старик».
Люк в ужасе уставился на него.
«Ты хочешь сказать, что он ушел с ними?»
Очевидно, именно это он и имел в виду. Он также сообщил своему гостю, что ему нужно полкроны за ночлег.
“А еще есть мои брюки и рубашка”, - сказал он. “Что я получу за них?”
Прошло немало времени, прежде чем он согласился добавить к одолженным вещам старую куртку и пару поношенных ботинок на два размера меньше. Он подумал, что мог бы «выжать из Тома немного денег», из чего Люк заключил, что он собирается поделить выручку от продажи украденной одежды. К остальным своим пожертвованиям он добавил чашку чая, толстый кусок хлеба с маргарином, и с этим скарбом банкир вышел на улицу.
Шел сильный дождь. К тому времени, как он добрался до Ламбетского моста, он промок насквозь. Он направился в парк и, найдя стул, поставил его под навесом большого дерева. Он долго сидел там, а потом принял решение. Позор и тюрьма казались ему менее неприятными перспективами, чем холод и голод. Он решил пойти в банк.
Он не знал, который час, и спросил у прохожего, но тот не удостоил его ни малейшего внимания. Он спросил у другого прохожего, и тот грубо ответил, что уже почти двенадцать. Он найдет Стайлза в офисе, а Стайлз — это уют, еда и приличная одежда.
Когда он выходил из ворот парка, кто-то схватил его за руку, развернул, и он увидел неприветливое лицо человека, который явно был детективом.
— Выпрашиваешь, да? Я видел, как ты разговаривал с теми двумя джентльменами.
— Я спросил у них время, — ответил Люк.
— Осмелюсь предположить, — сказал детектив, поджав губы. — Пройдемте со мной.
Десять минут спустя Люк Мэддисон оказался в чистой, но очень неудобной камере полицейского участка. В этом не было его вины, ведь за ним следил Коннор, надеясь, что тот зайдет в какую-нибудь часть парка, где можно будет попытаться его уговорить — мирным путем или нет.
ГЛАВА XXX

Никто не тратил меньше времени и сил, чем Ганнер Хейнс. Его метод был воплощением экономии труда. Он был уверен, что Коннор похитил свою жертву, но ошибся, связав похищение с Дэнти Морелл.
Он заходил к Коннору, но ему невнятно ответили, что тот уехал за город. Он не пытался поговорить с Данти Морелл, но после целого дня тщетных поисков пристани Коннора отправился на Хаф-Мун-стрит и наблюдал за домом, пока не увидел, как сначала Данти, а затем Пи Коулз вышли из него. Проникнуть в квартиру Данти было очень просто: заготовка для ключа, кусочек сажи, четверть часа, потраченная в Грин-парке на то, чтобы подпилить мягкий металл, — и вот он уже внутри.
Оказавшись в квартире, он не спеша принялся за дело. Мысль о возвращении Данти его нисколько не тревожила. Его ненависть к Морелю была в каком-то смысле нелогичной. Они были друзьями и партнерами, хотя он потерял из виду этого человека, и их партнерство распалось. У него не было прямых доказательств двуличия Мореля, в котором он его подозревал. Ганнер Хейнс любил свою легкомысленную женушку, и когда она исчезла, став для него не более чем записью в приходской книге, он потерял огромную часть своей жизни. Он мог подозревать, что причиной его страданий стал Дэнти: у него не было явных доказательств того, что история, рассказанная этим человеком, не соответствовала действительности.
Дэнти сказал, что девушка исчезла и что он знает о ее местонахождении не больше, чем ее муж. Но, несмотря на это, подозрения Ганнера Хейнса только усилились. Он был справедливым человеком, и пока не было доказательств, Дэнти Морелл был в безопасности.
Он быстро, но тщательно обыскал обе комнаты. Ему пришлось просмотреть письма, изучить записные книжки, выдвинуть и обыскать ящики, но ни в одном из них Хейнс не нашел ни малейшей зацепки, которая помогла бы ему установить местонахождение Люка Мэддисона. Он нашел записку, которую нацарапал Коннор, с адресом, где остановился Люк, но не более того. Оставался только сейф, который был не столько сейфом, сколько стальным шкафом с пружинным замком — такие можно найти в большинстве офисов. Чтобы открыть его, потребовалось пять минут кропотливой работы.
Там было четыре полки, и на каждой громоздились письма, счета и любопытные сувениры, которые собирал Данти. В буфете царил такой беспорядок, какой мог создать только человек, не умеющий наводить порядок. На третьей полке он нашел деревянную шкатулку, замок которой взломал. Внутри были бумаги — связки писем, перевязанные шнурками от ботинок, обрывки старой бечевки. В характере Данти не было ничего романтичного.
Первая пачка его не заинтересовала. При виде надписей на второй его лицо посерело. Он отнес коробку в столовую, сел, прочитал три письма, взглянул на остальные, очень медленно и аккуратно перевязал их и положил обратно в коробку. При этом он заметил клочок бумаги точно такого же размера, на котором Рекс написал свое последнее сообщение. Он достал его — да, оно было написано тем же почерком. Но сообщение было неразборчивым. Оно гласило:
«Дэнти Морелл. Этот человек — обычный мошенник. Меня предупреждали о нем...»
И тут его осенило. У него была феноменальная память, и он мог почти дословно повторить якобы полное сообщение, которое оставил Рекс. С этими словами оно выглядело бы так:
Дорогая Маргарет, я проиграл. Я месяцами играл в азартные игры. Сегодня я пошел на отчаянный шаг по совету Дэнти Морелла. Этот человек — обычный мошенник. Люк Мэддисон предупреждал меня насчет него. Он довел меня до разорения — деньги для него превыше всего. Умоляю, не доверяйте ему. Он ввергал меня в одно безумие за другим…
Вот оно! Дэнти обнаружил, что из первого и последнего обрывков можно сложить целое сообщение; второй он положил в карман (на нем все еще были следы скручивания).
Ему потребовалось немало времени, чтобы осознать все это. От чтения писем у него помутился рассудок; ужас и ненависть почти лишили его рассудка. Механически он сунул предательский листок бумаги в бумажник, закрыл крышку... Письма жены нужно сжечь. Он снова открыл шкатулку, достал письма, бросил их в камин и поджег. Он стоял и смотрел, помешивая угли, пока они не превратились в черный пепел, затем положил коробку на место и закрыл стальной шкаф.
На данный момент Люк Мэддисон и его безопасность были второстепенными соображениями. Единственное, что имело значение, - это Дэнти. Мука и мольба в этих письмах! Стрелок Хейнс мельком увидел свое лицо в зеркале над каминной полкой и на мгновение был потрясен. Он внезапно постарел.
Данти не вернулся — он был рад. Он выключил весь свет, закрыл за собой дверь и вышел на улицу. Не успел он перейти на другую сторону улицы, как к тротуару подъехало такси и из него вышел мужчина. Это был Дэнти.
Стрелок наблюдал за ним, но не пытался его остановить. Это произойдет позже, когда придет время подвести итоги.
Он вышел на Пикадилли, двигаясь как во сне, и услышал, как дважды произнесли его имя, прежде чем он вздрогнул и повернулся, чтобы взглянуть в милое личико Мэри Болфорд.
— Я подумала, что это ты, — сказала она, — и что ты замышляешь какой-то гнусный поступок. Конечно же, это не так!
Стрелок глубоко вздохнул.
— По правде говоря, так и было, — мягко сказал он. — Мне не посчастливилось встретиться с вами на прошлой неделе, мисс Болфорд.
Она покачала головой.
— Я была очень занята. Я устроилась на работу в австралийскую газету и на следующей неделе уезжаю из Лондона. — Она говорила весело, но в ее голосе слышалась напряженность, и это его очень льстило.
— Что ж, я дал тебе достаточно материала для статьи, — сказал он. — Я имею в виду, достаточно материала для материала.
Она вздохнула.
— Да. Небольшая пауза. — Я буду по тебе скучать. Полагаю, если бы я сказала об этом мистеру Берду, он бы разозлился.
— Он бы пришел в ярость, — сказал Стрелок, и на его лице появилась медленная улыбка, сменившая страдальческий взгляд, который она видела в его глазах.
— Вы ведь никогда не приедете в Австралию? Я пробуду там семь лет.
— На каком корабле вы плывете? — спросил он, а когда она ответила, добавил: — Через неделю или около того будет еще один рейс. Вы плывете из Лондона?
Она кивнула.
«Они хотели, чтобы я сел на корабль в Неаполе — мы там останавливаемся, — но я предпочитаю морское путешествие. У меня так называемые легкие — не очень хорошие, поэтому я и устроился на работу в Австралии».
Они вместе выпили кофе, и за это короткое время он не вспомнил ни о Люке Мэддисоне, ни о Дэнти Морелл, ни о письмах, которые превратились в пепел в камине. Расставаясь с ней в одиннадцать часов, он сказал:
«Если у меня все получится, я, может быть, присоединюсь к вашему кораблю в Неаполе».
Она очень серьезно посмотрела на него.
«Вы это серьезно?» — спросила она. «И что, Австралия станет местом вашего следующего...» Она запнулась, подбирая слово, но он ее опередил.
«Я стану редчайшим явлением — исправившимся мошенником», — сказал он.
Она молча пила кофе.
— Что-нибудь может помочь вам в этом? — спросила она, и Хейнс кивнул.
Он не стал облекать в слова мысль, которая была у него на уме, но она его поняла. Именно тогда он впервые доверился ей, и она, не веря своим ушам, с широко раскрытыми глазами слушала правдивую историю Люка Мэддисона.
«Я искал его весь день, — сказал он, — но у меня нет ни малейшей зацепки».
«Он жив?»
Хейнс покачал головой.
— Это крайне маловероятно, — сказал он. — Проблема в том, что полиции нельзя об этом говорить — и, полагаю, прессе тоже не стоит, — он улыбнулся, — но сейчас все по-другому, не так ли?
“ У вас с собой маленький листок бумаги, который вы нашли в квартире Морелла? (Он ничего не упустил из своего рассказа.)
Он передал его ей через стол. Она прочитала и кивнула.
“Что было дальше?”
Он пересказал все сообщение почти слово в слово.
“Я видела Рекса — на самом деле я многое о нем знаю”, - сказала она. “Мистер Бёрд был очень откровенен и рассказал мне о подделке. Я мог бы сообщить ему много полезной информации, потому что в тот день, когда обналичили поддельный чек, я стоял в дверях банка. В тот день мистер Мэддисон дал мне сто фунтов — они до сих пор у меня.
Они разговаривали о Воробье, когда выходили из ресторана, и на углу Бери-стрит встретили его. Он неодобрительно посмотрел на Ганнера Хейнса и, нахмурившись, посмотрел на девушку.
“ Получаешь криминальную хронику из первых рук? Что делаешь, Ганнер? Вы даете показания перед специальной комиссией? - спросил он с усмешкой.
Артиллерист Хейнс усмехнулся. Произошел один из тех периодических полицейских скандалов: кого-то арестовали, хотя арестовывать не следовало, и началось неизбежное расследование методов работы полиции.
«В наше время нужно действовать так осторожно, что я бы не стал арестовывать человека, даже если бы увидел, как он перерезает горло своей жене, не наведя предварительно справки, — сказал Спэрроу. — Вот вам пример: из полицейского участка только что выгнали бродягу, обвинив его в попрошайничестве, но у них был только один свидетель — полицейский. Так что они его подставили. Если мы будем считаться с чувствами бродяг, то с таким же успехом можно превратить Скотленд-Ярд в приют для бездомных собак». Я упомянул этого бродягу, потому что был в полицейском участке сразу после того, как его выгнали. Полагаю, такое происходит по всему Лондону. Мне сказали, что вы едете в Австралию, мисс Болфорд?
Его проницательный взгляд скользнул по лицу канонира.
— Ты ведь тоже не собираешься уходить, Ганнер? Ты ведь не пропустишь эти наши маленькие беседы за чашкой чая?
Мэри Болфорд покраснела. Она и представить себе не могла, что эти непринужденные и неформальные встречи с Ганнером Хейнсом привлекли внимание этого дородного мужчины.
— Вас обоих следует предупредить, — серьезно сказал Спэрроу, — и я вас предупреждаю! Не было еще ни одного мошенника, который не был бы мошенником. Не было еще ни одной девушки, которая вышла замуж за мужчину, чтобы его исправить, и в итоге не сбежала бы с кем-нибудь получше.
— Сегодня вы в самом пророческом настроении, мистер Бёрд, — холодно заметил «Стрелок». — А теперь скажите нам, кто выиграет Дерби?
Спарроу хмыкнул и слегка кивнул, прощаясь. Хейнс и девушка шли по Пикадилли, пока не оказались в пределах видимости от площади, где и расстались. Пока они стояли, держась за руки, он сказал:
— Сегодня ты спасла человеку жизнь, Мэри, — и она благоразумно не стала задавать вопросов.
**********
    The Gunner was silent for a long time, but presently he sighed.
“I’ve got an idea that whatever I’m doing is quite wrong, and that I ought to let you help him. Mrs. Maddison, it’s going to be a very difficult thing to get this husband of yours away out of England. You’re going to say ‘a;roplane’—I can see it in your eyes—but you can bet that Connor has got his people at Croydon, too. The only thing to do is to smuggle him away in a motor-car to a seaside place, hire a yacht, and push him across the Channel. It’s not going to be easy, especially as he’s not terribly keen on your giving him any help at all.”
She pondered this as the car went slowly round the park.
“I’ll take the risk of a snub,” she said, “if you’ll take the risk of offending him. Will you let me see him?”
Haynes nodded.
“Yes, but you’re not going to take this expensive car, Mrs. Maddison—into my neighbourhood, I mean. We’ll stop the car at Hyde Park Corner and get a taxi.”
This they did.
“The only thing that’s troubling me,” he said as they were driving along Piccadilly, “is whether Connor has tailed me to my home. ‘Tail’ is slang for ‘trail.’;”
“You think they followed you there? Didn’t they know where you live?”
“They know many places I live,” explained the Gunner whimsically, “but this is one they don’t know, or didn’t until this morning.”
They paid off the cab two hundred yards from the model dwelling where Haynes had his home, and at that hour fortunately there were few people about, and certainly none who seemed to evince the slightest curiosity in the presence of this well-dressed woman. They had to pass through a little gateway to reach the asphalt square that formed the quadrangle of the huge block, and she saw the Gunner look back; there was trouble in his face.
“They’ve tailed me all right,” he said grimly. “Did you see that motor-van on the street outside? The man at the wheel was one of Connor’s little friends. You won’t see him now—he’s gone. Connor uses motor-vans a lot.”
As he was mounting the few steps which led to the landing from which his flat opened, a slatternly woman came out of a door opposite.
“I suppose it’s all right taking your wardrobe away, Mr. What’s-your-name?” she said.
The Gunner spun round.
“Took my wardrobe? What do you mean?”
“The men from the furniture place came about an hour ago—two chaps in green aprons. They had the key so I thought it was all right.”
The Gunner asked no further questions: he opened the door and ran into the passage. The door of Luke’s room was open. He looked at the disorder, saw the bloodstained sheets, and turned to meet the white face of Margaret Maddison.
“I’m afraid your husband’s gone,” he said, in such a matter-of-fact tone that she was deceived.
He closed the door behind him and led her into the little sitting room.
“He won’t be back till late, so I don’t think it’s worth while your staying.”
“How do you know?” she asked. “Why were you so worried when they talked about the wardrobe being taken away?”
“An old wardrobe that I sold,” said the Gunner. “It’s not worth while keeping stuff that isn’t much use to you.”
He chatted with her pleasantly before he took her away and, finding another cab, sent her home. She could not guess that he knew in his heart that the wardrobe contained the body of Luke Maddison. Whether he was alive or dead he must find out. After he had left the girl Gunner Haynes went back to his room, rolled up the carpet, took up a floor-board, and, groping, found a box
containing two small automatics. One of these he slipped in a specially constructed inside pocket of his coat; the other went into a small holster which buckled to his braces.
“I think there is going to be some trouble to-night,” said Gunner Haynes, addressing nobody in particular.
CHAPTER XXIX

Luke Maddison had only the most confused memory of what followed his incautious opening of the door. He had been sitting reading when he heard a knock, and saw nothing suspicious in the appearance of two men in green baize aprons and shirt-sleeves.
“Is this Mr. Haynes’s flat?” asked one. “We’ve come to take away the wardrobe.”
“You’d better return when Mr. Haynes is here,” said Luke, thinking naturally that the Gunner had given instructions for the removal of a piece of furniture.
“If we can’t take it away we’d like to measure it,” said the man, who carried a notebook ostensibly in his hand.
Luke Maddison hesitated. He knew nothing about wardrobes, or indeed of any of the domestic arrangements of the flat. But there could be no harm in acceding to this request. He turned his back upon the men for a second, and after that he remembered nothing distinctly.
His first conscious impression was of having his face roughly cleaned by a cold, wet sponge. There was a rank smell of tar in the air, and the room in which he was sitting seemed to be in motion. He thought at first that this was one of the many illusions he was experiencing, but when his eyes wandered round the apartment and saw the heavily timbered ribs of the room, the low ceiling, and the black, tar-painted floor, he realized that he was not dreaming.
“Am I on a ship?” he asked huskily, and heard a laugh.
He recognized the man who had the sponge in his hand as the artist who had once before wielded a cosh.
“Was it you in the baize apron? I didn’t recognize you.”
“It wasn’t me this time, guv’nor,” said the man, who seemed chronically hoarse. “I wouldn’t have drawn blood—you ain’t hurt. Drink this.”
Luke drank the weak brandy and water that was offered to him, but would have preferred plain water.
“You’re a regular nuisance to us, you are, guv’nor,” said the man, dropping the sponge into a pail of water and wiping his hands on a grimy-looking handkerchief. “Now you take my advice and keep quiet. There’s a proper bed for you here, and you’ll find a pail of water in the stern. Nobody’s going to hurt you if you behave yourself.”
“Am I on a ship?” asked Luke again.
“Barge,” was the reply. “There’s nothing to be afraid of. The Gunner’s looking for you, but he won’t find you.”
He turned to his silent companion, and only then was Luke aware that there was a second man in the cabin—if such a foul place could be dignified by such a name.
“We oughtn’t to have laid him on the bed. That was the give-away, Harry,” he said. “It was my fault, but we had to put him somewhere. You’re stronger than I thought, Maddison.”
Luke chuckled feebly.
“I don’t remember that I put up a fight, did I?”
“Put up a fight?” said the other. “I should say you did! It was when we got you in the bedroom that you started scrapping. Don’t you remember?”
Luke remembered nothing.
“The guv’nor’s coming aboard in a minute—we’re moored very near the wharf. If you’re a sensible man, Mr. Maddison,
you’ll do what he asks. There’ll be no funny business, now we know who you are.”
He looked curiously at Luke.
“A pal of Lewing’s, wasn’t you? That’s a funny game, mixing with a crowd like that. I’m surprised that a gentleman like you should have got yourself into that kind of trouble.”
Luke did not reply. The two men went soon after, leaving the smoky lamp to illuminate the gloom.
A short flight of steps led to a heavy hatchway, which was closed. There was a kind of washing-place in the stern of the craft. There was no porthole through which he could see daylight, and a system of ventilation did not exist. Such air as came was admitted through three circular holes cut in the hatchway, and he suspected that over this was a canvas cover, for he could see no light.
Everything of value had been taken from him. His clothes were soiled with blood—he found his sodden collar in a corner of the cabin; and his head ached all the time. Nevertheless he was beginning to feel hungry when the hatchway was pulled back and the legs of a man appeared on the first step of the ladder.
He discovered now why he had seen no light: there was evidently a small deck-house above the hatchway, and he caught a glimpse of this as his visitor was descending. It was Connor, who greeted him with the air of a friend who had been badly treated.
“You’ve given us a lot of trouble, Mr. Maddison,” he said, unconscious of repeating the words of his lieutenant, “and when people give me trouble they have to pay for it. I’ve come to have a little talk with you. You want to get away to the Continent, don’t you?”
Luke did not answer.
“Don’t be obstinate,” begged Connor, with a friendly grin. “I’m trying to help you. I’ve fixed up with a boat—the skipper’s a friend of mine—to take you to Rotterdam in the morning.”
He took something out of his pocket which Luke recognized.
“Here’s your passport—my boys found that when they were rummaging at the Gunner’s house. You take it from me, Mr. Maddison, I am the best friend you ever had.”
Luke smiled wryly.
“I gather that this is the trouble I’m going to pay for, isn’t it?” he asked.
“Spoken like a sensible man,” said Connor. “Yes, it’s going to cost you a bit, but you can afford it.”
From his inside pocket he brought out a long envelope, and from this extracted three blank checks.
“I want you to make these out yourself: one for two, one for three, and one for five thousand. It’ll look better that way, and look much better if the checks are in your handwriting.”
“May I see them?”
The man passed the checks to him and Luke chuckled again.
“My poor conspirator!” he said mockingly. “I haven’t more than a hundred pounds in that account—or any other.”
Connor’s eyes narrowed.
“Are you pulling one on me?” he asked.
“I’m telling you the truth,” said Luke, “though I can quite understand it sounds so strange to you that it seems a lie. This is on my private account, which is down to nothing—one of the last things I did before I—before I went away, was to transfer most of the money I had in this account to my own bank.”
“But you always used the Northern & Southern?” insisted Connor.
He was obviously perturbed by the discovery, as well he might be, for he had spent that afternoon searching London for the right “kites.” There is quite a brisk trade in blank check forms, and certain sources from which they can be obtained. It had taken him some time to track Luke’s bank, a longer time to get the necessary forms, and his discomfiture was pardonable.
“Anyway, I’ve got no money,” said Luke, “so your labours are all wasted.”
“Yes, you have,” interrupted Connor. “Your missus transferred all your money back to you after you’d left.”
This was news to Luke, but obviously the man was not talking at random.
“Who told you this?”
“A pal of yours,” said the other coolly.
“Danton Morell?”
Connor nodded.
“It would not have gone back to this account, anyway,” said Luke after a moment’s thought. “It would be in my own bank.”
Connor understood humanity sufficiently well to realize that his prisoner was speaking the truth.
“But you’ll sign the checks when I get them, won’t you, Mr. Maddison?”
Luke shook his head.
“I’m not going to threaten you; I want this thing done in a gentlemanly way,” said Connor earnestly. “You’re a rich man, and a few hundreds more or less isn’t going to hurt you. Somebody’s got to get you out of the country, and the Gunner can’t. If you trust me, I’ll see you right, and I’ll never come to you for another penny—you know that I can’t put the black on you once you get away from England: that’s why I’m asking big money now. You’re a business man, Mr. Maddison, and you’ve got enough sense to see that if I blacked you after this I should be cutting my own throat. I’ve had a cabin made up for you for’ard, and I’ll take your word that you won’t try to escape—and I don’t see why you should either, with the police looking for you. Is it a deal?”
“You’ll get not a bean out of me,” said Luke defiantly.
Connor looked at him long and thoughtfully.
“All right,” he said; “you can stay here and starve till you change your mind.”
For a second Luke was tempted to rush at him as he ascended the steps. A low tackle would bring him down; but Luke was still very weak so he sat passively till the hatch was pulled tight. Mr. Connor dropped to the little rowboat which was alongside the barge.
He did not go to his wharf, but rowed to some narrow steps opposite to where the barge was moored; then making his way to the City, he hailed a taxi and was driven to Half Moon Street.
Danty was just going out when his visitor arrived, and Mr. Danton Morell was not in a good mood.
“What was the idea of sending me that address?” he said. “I went down there this afternoon and nearly ran into Gunner Haynes.”
“Then why the hell did you go?” demanded Connor.
“To see Maddison. I could have persuaded him to part. Maddison isn’t there. A woman in the building told me that the Gunner had locked up his flat and gone away. Where is Maddison?”
Connor lit a cigar before he replied.
“I’ve got him—I think I was in a quarter here, wasn’t I, Danty? Well, I’m in three quarters now, and I’m being generous. You’ve had your chance and you’ve missed it. What is he worth?”
Danty stifled his rising anger which was provoked by the tone of the man. There was no sense in getting on the wrong side of Connor, and the question of distribution might very well wait over for another and more propitious moment.
“Half a million, I should think. Where is he?”
“Half a million, eh?” Connor ignored the question. “Would he stand a hundred thousand?”
The other man thought a moment.
“Yes, he’d stand a hundred thousand if he could get it,” he said.
“He said he hadn’t got a bean.”
“He’s got money all right,” said Danty savagely. “It’s all in his own bank.”
Connor pondered this for a long time.
“That’ll mean ten kites. Can you get them?”
Danty frowned.
“What do you want checks for?”
Connor closed his eyes wearily.
“You’ve been so long out of the con game that you’ve forgotten your business,” he said offensively. “I want the checks for him to sign, that’s all. Can you get them?”
Danty thought for a moment.
“I’ve got a check book on that bank,” he said. “I had a small account there. But they won’t be any good: they’ll be able to trace the checks to me. But I can get them.”
He went to the telephone and called Margaret’s number. The servant who replied told him that she was out, which was just the news he wanted.
“When will she be back? It is Mr. Morell speaking.”
He half expected a message to the effect that Mrs. Maddison would not be in to him at any time.
“Not till after lunch, sir.”
Danty hung up the ’phone.
“Wait here,” he said. “I think I know where I can get all the kites you want.”
He knew a great deal about Margaret and her domestic habits—he had been deeper in her confidence than any other man. The butler was surprised to see him, but took him up to Margaret’s sitting room without hesitation.
“I didn’t make myself clear, sir. Madam will not be back for another hour.”
Danty smiled.
“I think you will find she returns a little sooner than that,” he said, almost gaily. “Anyway, I’ll wait for her.”
The door had hardly closed upon the servant before he was at Margaret’s desk. It was unlocked, and in one of the side drawers he knew she invariably kept two check books. They were there, as he had expected: one half empty, one unused. From the end of the latter he tore a dozen checks, slipped them in his pocket and closed the desk, before he rang the bell.
“I don’t think I will wait: I’ll call back in an hour. My business isn’t so pressing, and I’ve just thought of some calls I had to make.”
Within half an hour of leaving he was back with Connor and laid the checks before him. Mr. Connor asked no questions, nor was there any necessity.
“You’re going to make him sign these? Shall I come along with you?”
Connor grinned.
“I don’t think that’s a clever idea,” he said. “You’ll get your corner, Danty.”
He could not approach the barge in broad daylight, for he knew that he was under police observation. As soon as it was dark he slipped down the stream and clambered aboard the craft, carrying with him a basket of food and a vacuum flask of hot tea. The light which he had left had burned itself out. Luke was half sleeping on the bed that had been prepared for him, but the rush of cold, fresh air awakened him.
Connor switched on an electric lamp he was carrying and put it on the floor, with one or two refills.
“Here’s your food,” he said. “I’m sorry to have kept you so long, but I hope you’ve got more intelligence now than you had when I left you. And here are the kites: I’d like you to fill them in in your own hand.”
Luke reached for the food and ate ravenously. He was feeling hungry, and his vitality was at its lowest ebb. The hot tea probably revived him more than the food, and he was almost cheerful when he swept the last crumbs from his knees.
“Now, what are your kites?” he said. “Oh, checks! You want me to fill them up and sign them—for what fabulous amount? You can make it a million if you like, but I can assure you that they will
not be honoured. I think I told you before that all my money is in my wife’s name.”
“In that case we’ll have a little joke,” said Connor, not taking his eyes from his prisoner. “You’ll make each of these checks out for ten thousand, and date ’em a week apart. If you want to stay longer than ten weeks you can date ’em a month apart; or, if you’d like to get away in a few days, you can sign one check for a hundred thousand pounds and you can write a letter to your bank manager telling him the kite’s got to be honoured.”
Before he had finished, Luke was laughing.
“I’ve got a very keen sense of humour,” he said, “but it doesn’t strike me as being a joke for a banker to draw checks on a debit account.”
Connor pulled up a stool and sat down.
“Let’s have this thing right,” he said. “You know me, you know my name; I’ve put myself in for a ten-year sentence, probably longer. I’d as soon hang as spend my life in Broadmoor, and that’s just the risk I’m taking, Mr. Maddison. I’ll plug you and drop you over the side, or you’ll do as I ask. You’re a sensible man and I’m putting the case to you. I can’t let you go without the money.” He drew the stool a little closer. “I’ve been battling for years at this river work and gang work, and what do you think I’ve got to show for it? The lease of an old wharf that’s not worth a monkey; about a couple of thousand planted away in country banks, and the certainty that sooner or later one of my rats will squeak on me. I’ve got a chance now of getting away with big money—you’ve got a chance of clearing yourself. I’ll make a signed statement, giving the facts about the Taffanny smash—is it a bet?”
It was not the moment for heroics. Luke realized this very definitely. He had no doubt in his mind that in the last extremity Connor would keep his word. There would lie the end of all things. It was not a moment to snap fingers in the face of fate. Connor had put the situation on a business basis, and this was not the time to consider the niceties of business etiquette. If he drew a check and it were presented, he had no doubt in his mind that the check would not be met; inquiries would be set afoot, and possibly he would be traced.
“I think it is foolish to attempt to put in a check for ten thousand,” he said. “The amount is so big that, even if I had the money, Stiles would be suspicious. I’m willing to make a compromise: I’ll give you a check for five thousand pounds. If that is honoured—which it will not be—your luck is in, and you had better clear before there are inquiries. Obviously no bank manager in his senses would pay out a hundred thousand pounds without communicating with the man who drew the checks.”
He saw Connor smile.
“That’s the stuff I like to hear,” said the man. “That’s intelligent. Where are you supposed to be—in Spain, aren’t you?”
Luke frowned.
“I suppose I am. Why?”
“We’ll draw this five thousand, and then you and me will go to Spain together—I’ll get you away to-night.”
The scheme did not even seem feasible to Luke, but he made no comment. He wrote and signed the check and handed it to the other.
“And now,” said Luke, “I’d like a little fresh air. This place is stifling me.”
Connor hesitated.
“Come up on deck, but if there’s any monkey business I may have to do something I shall be sorry for.”
A few seconds later Luke sat on the edge of the hatchway, sucking in the cool, sweet air. The hatch was on the well of the barge, and this was covered with tarpaulin. He could see this by the light of a flashing electric sign erected on one of the towers that fringed the river. Opposite was a line of lights which stood for the Thames Embankment. A fussy little tug was moving slowly against the tide upstream; he heard the hoot and shriek of a train

For ten minutes he sat in silence, then rose onto the deck and stretched his cramped limbs.
“If I promised not to leave the barge, or attempt to attract attention, would you leave the hatch open, Mr. Connor?”
Connor’s laugh was his answer.
“Don’t be silly! That word of honour stuff doesn’t mean anything to me.”
“I’m glad,” said Luke. “If you had accepted my word it might have been very embarrassing.”
As he spoke, his hand shot out, and Connor went sprawling onto the hatch. Before he could recover, Luke had reached the edge of the barge and without a glance had plunged in and was striking out for midstream.
He heard no sound but the patter of footsteps on the hollow hatches, and then a voice giving urgent instructions. Connor must have a rowboat moored alongside, he decided. The tide had already swept him clear of the barge; it was running strongly, and there was nothing nearer to him than a line of moored lighters in the centre of the river. To make for these, however, would be to invite discovery. He struck back toward the shore.
As he did so, he saw a shape come round the bow of the barge. Connor had come in a motor launch. It moved too quickly to be anything else. There was only one thing to do. He drew a lungful of air and dived toward the launch, swimming hard against the tide. He seemed to be under the water for an eternity; his lungs and head were bursting when he came to the surface, coming up just under the stern of the launch, so close that the whirling little propeller seemed to touch his hair.
Neither of the two men in the launch had seen him. He just caught the silhouette of their heads and shoulders peering over the side, and then he sank again.
He was lamentably weak; his effort could not be long sustained. He had to come again to the surface, and was relieved to see no sign of the launch. As he trod water he saw it, making for the lighters in mid-stream. He was now twenty yards from a barge moored to a wharf, and striking out he caught the mooring chain and recovered his breath before he attempted to reach land.
He was too weak to climb up to the barge; the only thing he could do was to complete his journey to the shore, and with infinite labour he succeeded at last, wading through mud up to his knees until he came to the blank face of a warehouse. There seemed no escape here. Looking back over his shoulder, he saw the launch returning. Somebody was fanning the water with an electric torch, and escape seemed impossible.
It was at that moment he heard a hoarse voice hail him from the barge.
“Give us your hand.”
He reached up and found it gripped.
“Catch hold of the top of the pile,” whispered the voice cheerfully, and groping upward Luke found a hold, and with a superhuman effort and the assistance of his unknown friend, dragged himself up onto a narrow strip of wharfage running before the warehouse and scarcely wide enough for two people to walk abreast.
“They didn’t see you, did they?” whispered the unknown, and before Luke could reply: “Push round to the left. Follow me—there’s a watchman here; he’s asleep, but don’t make a row!”
Luke Maddison found himself picking a way across a yard littered with paving-stones and granite setts. He saw a long shed and the projecting shafts of vans. Somewhere near at hand were horses for he heard one kicking in his stall.
He followed stealthily, past a little lighted hut, wherein the night watchman (as he hoped) was sleeping. After a while they came to a heavy black gate; the wicket door was unfastened, and through this they slipped, Luke’s rescuer closing the door softly behind him—apparently he had a key.
“I saw ’em looking for you, but I thought they was out for Connor’s lot.”
He swore most foully for a few seconds.
“These river busies are worse than the land busies.”
By the light of a street lamp Luke took stock of his companion: a sharp, lantern-jawed man of thirty, with a Jewish nose and furtive eyes that never kept still.
“You’re wet, ain’t you? Come into Connor’s yard: he’ll give you a change.”
“No, thank you,” said Luke hastily. “I don’t want anything to do with Connor.”
“You don’t want anything to do with Connor, eh? Well, you’re wise. Got any money?”
Luke felt in his pockets.
“No,” he said.
The man uttered a grunt of disgust.
“I thought at least I’d get a quid out of it. Where do you live?”
“I don’t know where the devil I do live,” said Luke irritably, and he heard the thin, whistling laugh of his companion.
“You’re a swell—I thought you was when I first heard you speak. Ever busted a safe? There’s one in that warehouse and nothing else. They told me there was a lot of stuff there. I’ve been three days getting in and out. The only way you can do it is to go through the stone yard. But I’ll bet there’s some stuff in the safe, Have you ever busted one?”
“Never,” said Luke, and added: “It’s one of the few things I haven’t done.”
“What were the busies after you for? Was you doing the lighter?”

through this they slipped, Luke’s rescuer closing the door softly behind him—apparently he had a key.
“I saw ’em looking for you, but I thought they was out for Connor’s lot.”
He swore most foully for a few seconds.
“These river busies are worse than the land busies.”
By the light of a street lamp Luke took stock of his companion: a sharp, lantern-jawed man of thirty, with a Jewish nose and furtive eyes that never kept still.
“You’re wet, ain’t you? Come into Connor’s yard: he’ll give you a change.”
“No, thank you,” said Luke hastily. “I don’t want anything to do with Connor.”
“You don’t want anything to do with Connor, eh? Well, you’re wise. Got any money?”
Luke felt in his pockets.
“No,” he said.
The man uttered a grunt of disgust.
“I thought at least I’d get a quid out of it. Where do you live?”
“I don’t know where the devil I do live,” said Luke irritably, and he heard the thin, whistling laugh of his companion.
“You’re a swell—I thought you was when I first heard you speak. Ever busted a safe? There’s one in that warehouse and nothing else. They told me there was a lot of stuff there. I’ve been three days getting in and out. The only way you can do it is to go through the stone yard. But I’ll bet there’s some stuff in the safe, Have you ever busted one?”
“Never,” said Luke, and added: “It’s one of the few things I haven’t done.”
“What were the busies after you for? Was you doing the lighter?”
The man was under the impression that Luke was a fugitive from the river police, and he did not undeceive him.
“It’s a pretty hard life,” said the other agreeably.
They were reaching now a more populous centre, and the little man, who said his name was Tom, stopped.
“You can’t go into the street like this: they’d pinch you in a minute. You’d better come home with me. But I can’t afford to keep you.”
Luke was led through divers byways to the meanest street he had ever struck. Although the hour was late, children were playing and screaming, women stood at the doors gossiping. Nobody took any notice of Luke and his companion, and presently they passed through a door, which Tom unlocked, along an evil-smelling passage and up an uncarpeted flight of stairs.
“Go in there and get your wet clothes off.” Tom opened a door, and striking a match lit a candle.
The windows were heavily screened with an old piece of horse blanket, and the furniture of the room consisted of a bed with horrible-looking bedding, and precious little else.
Tom said he was going to see the landlord. He was gone some time and when he returned Luke had overcome his repugnance to the soiled linen, and having stripped and dried himself as well as he could on the one grimy towel that the room possessed, he had crawled into the bed.
Tom threw down on a chair a pair of trousers and an old shirt, which had the advantage of being clean.
“That’s all I can get for you,” he said, and picked up Luke’s sodden suit, eying it with approval.
The boots also came under his scrutiny.
“Silk shirt, eh? I thought you was a swell. I’ll get these dried for you.”
He disappeared and did not return. Ten minutes later, in spite of his unsavoury surroundings, Luke was fast asleep. When he woke the sun was shining through the holes in the blanket. Rising, he put on the shirt and trousers, feeling uncommonly chilly.
There was noise enough downstairs: the howl of a crying child, a woman’s strident voice, and the deeper, bullying tone of a man. He opened the door, went out onto the landing and called. Presently the owner of the deep voice appeared.
“What’s the matter?”
“Are my clothes dried?” asked Luke politely.
“What clothes?”
The man was interested, and came heavily up the stairs: a big, unshaven brute, puffy-faced.
“Gave Tom your clothes?” He kissed his hand loudly. “Say good-bye to ’em, old man.”
Luke stared at him aghast.
“Do you mean he’s gone away with them?”
That apparently was what he did mean. He also informed his guest that he needed half a crown for the night’s lodging.
“And then there’s my trousers and shirt,” he said. “What do I get for ’em?”
He took a long time before he consented to add to the loan an old jacket and a pair of worn shoes that were two sizes too small. He could, he thought, “get a bit out of Tom,” from which Luke gathered he was going to share the proceeds of the stolen clothing. He added to his other beneficences a cup of tea and a thick slice of bread and margarine, and with this equipment the banker was turned out into the street.
Rain was falling heavily. By the time he had reached Lambeth Bridge he was soaked through. He made for the park, and finding a chair drew it into the shelter of a big, overhanging tree. For a long time he sat there, and then he reached a decision. Disgrace and prison seemed a little less unpleasant prospect than cold and hunger. He decided to go to the bank.
He did not know the time and asked a man who was hurrying past, without, however, eliciting the slightest response. He asked another man, who gruffly told him it was nearly twelve. He would find Stiles in the office, and Stiles meant comfort and food and decent clothing.
As he came out of the park gates somebody caught him by the arm and swung him round, and he looked into the unsympathetic face of a man who was obviously a detective.
“Begging, eh? I saw you speak to those two gentlemen.”
“I asked them the time,” said Luke.
“I dare say,” said the detective, tightening his lips. “Come a little walk with me.”
Ten minutes later a door closed on Luke Maddison, and he found himself alone in a clean but very uncomfortable cell of a police station. In this experience he was not entirely unfortunate, for Connor had been trailing him, hoping that he might go to some part of the park where persuasion, peaceful or otherwise, could be attempted.
CHAPTER XXX

No man wasted less time or effort than Gunner Haynes. His method represented the very economy of labour. He was satisfied that Connor had carried away his victim, but was wrong when he associated Danty Morell with the abduction.
He called upon Connor but was told vaguely that the man had gone into the country. He did not attempt to seek an interview with Danty Morell, but after a day spent in a vain search of Connor’s wharf, made his way to Half Moon Street, watched the house until he saw first Danty and then Pi Coles leave. To get into Danty’s flat was a very simple matter—a key blank, a piece of lampblack, a quarter of an hour spent in Green Park filing the soft metal, procured him an entrance.
Once inside the flat he proceeded at his leisure. He was not at all anxious at the thought of Danty’s return. His hatred of Morell was in one sense illogical. They had been friends and partners, though he had lost sight of the man and the partnership had broken off. He had no direct proof of the duplicity he suspected. Gunner Haynes had loved that feather-headed little wife of his, and when she had disappeared, never to become more to him than a record in a workhouse register, a tremendous part of his life had been cut away from him. He might suspect Danty as the cause of his agony: he had no clear evidence that the story the man had told was untrue.
Danty had said the girl had disappeared, and that he was as ignorant of her whereabouts as her husband. Yet, for all this, the suspicion in Gunner Haynes’s mind amounted to a certainty. He was a just man, and so long as that proof was missing, Danty Morell would come to no harm.
He made a quick but thorough examination of the two rooms. There were letters which had to be scanned, pocketbooks to investigate, drawers to be opened and searched, but in none of these did Haynes find the slightest clue to Luke Maddison’s present place of imprisonment. He did find the note which Connor had scribbled, giving the address where Luke was staying, but no more. There remained only the safe, which was not so much a safe as a steel cupboard fastened with a spring lock—the type that is found in most business offices. To open this was a matter of five minutes’ patient work.
There were four shelves and each was crowded with letters, bills, and curious souvenirs which Danty had collected—the cupboard was in such disorder as only a man without method could create. On the third shelf he found a wooden box, the lock of which he forced. There were papers here—bundles of letters tied up with shoe-laces, bits of old string—there was nothing romantic in Danty’s disposition.
The first bundle did not interest him. At the sight of the writing on the second his face went gray. He brought the box into the dining-room and sat down, read three of the letters, glanced at the others, and very slowly and deliberately tied them up again and put them back in the box. As he did so he caught sight of a scrap of paper exactly the size of that on which Rex had written his last message. He took it out—yes, it was scrawled in the same handwriting. But the message was unintelligible. It ran:
Danty Morell. The man is a common swindler. I was warned against him by——
And then in a flash he realized. He had an extraordinary memory, and could repeat almost word for word the supposedly complete message Rex had left. With these words added it would have read:
Margaret darling, I have lost. For months I have been gambling. To-day I took a desperate step on the advice of Danty Morell. The man is a common swindler. I was warned against him by Luke Maddison. He has led me to ruin—money is his god. I beg of you not to trust him. He has led me from one act of folly to another.…
That was it! Danty had found that the first and last of those scraps made a complete message; he had put the second in his pocket (it still bore marks of being screwed up).
It took him quite a long time to realize all this. His mind was numbed from reading the letters; he was almost stupid in his horror and hate. Mechanically he put the tell-tale slip of paper into his pocketbook, closed the lid.… His wife’s letters must be burned. He opened the box again, took them out, threw them into the fireplace and put a match to them. He stood watching and stirring them until they were black ashes, then he put the box back where he had found it and closed the steel cupboard.
For the moment Luke Maddison and his safety were subsidiary considerations. The only thing that mattered was Danty. The agony and appeal in those letters! Gunner Haynes caught a glimpse of his face in a mirror over the mantelpiece and for a moment was shocked. He had become suddenly old.
Danty did not return—he was glad. He turned out all the lights, closed the door behind him, and went out into the street. He had hardly crossed to the other sidewalk before a cab drew up to the pavement and a man alighted. It was Danty.
The gunman watched but made no effort to intercept him. That would come later; there would be a great accounting.
He strolled into Piccadilly, moving like a man in a dream, and heard his name spoken twice before he turned with a start to look into the pretty face of Mary Bolford.
“I wondered if it was you,” she said, “and if you were contemplating some nefarious act. Of course you’re not!”
The Gunner drew a long breath.
“To tell you the truth, I was,” he said gently. “I haven’t had the good fortune to meet you in this last week, Miss Bolford.”
She shook her head.
“I’ve been very busy. I’ve accepted a job on an Australian newspaper, and I’m leaving London next week.” Her tone was jaunty, but he could detect a strain in the voice that was very flattering to him.
“Well, I’ve given you enough to write about,” he said. “Enough material, I mean.”
She sighed.
“Yes.” A little pause. “I shall miss you. I suppose if I told Mr. Bird that he would be annoyed.”
“He’d be furious,” said the Gunner, a slow smile displacing the pained look she had seen in his eyes.
“You won’t come to Australia, of course, ever? I shall be there for seven years.”
“By what boat do you travel?” he asked, and when she told him: “There’s another mail leaving a week or so after. Do you sail from London?”
She nodded.
“They wanted me to pick up the boat at Naples—we call there; but I rather want the sea journey. I’ve got what is called a lung—not a bad one: that is why I have taken work in Australia.”
They had coffee together, and in that flying time he thought neither of Luke Maddison nor of Danty Morell nor of the letters which were ash in the grate. When he left her at eleven o’clock, he said:
“If I can get my business through I may join your ship at Naples.”
She looked at him very gravely.
“Do you really mean that?” she said. “And is Australia to be the scene of your next——” She hesitated for a word, but he anticipated her.
“I am going to be the rarest of phenomena—the reformed crook,” he said.
She sipped her coffee in silence.
“Would anything help you to that end?” she asked, and Haynes nodded.
He did not put into words the thought that was in his mind and hers, but she understood. It was then that he gave her his first confidence, and she listened open eyed, stricken dumb with amazement, to the true story of Luke Maddison.
“I’ve been searching for him all day,” he said, “and I haven’t even got a thread of a clue.”
“He isn’t dead?”
Haynes shook his head.
“That is most unlikely,” he said. “The trouble is that the police cannot be told—I suppose the press shouldn’t be either,” he smiled, “but things are—different now, aren’t they?”
“Have you got the little piece of paper you found in Morell’s flat?” (He had omitted nothing from his narrative.)
He passed it across the table to her. She read and nodded.
“What was the rest of it?”
He recited the full message almost word for word.
“I have seen Rex—in fact I know a great deal about him,” she said. “Mr. Bird was very confidential and told me about the forgery. I could have given him a lot of information, because I was standing in the doorway of the bank the day the forged check was cashed. It was the day Mr. Maddison gave me a hundred pounds—I’ve still got it.”
They were talking of the Sparrow as they came out of the restaurant, and at the corner of Bury Street they met him. He looked disapprovingly at Gunner Haynes and frowned at the girl.
“Getting a first-hand crime story? What’s doing, Gunner? Are you giving evidence before the select commission?” he asked with a sneer.
Gunner Haynes chuckled. There had been one of those periodical police scandals; somebody had been arrested who ought not to have been arrested, and there was the inevitable inquiry on foot into police methods.
“We’ve got to go so carefully nowadays that I wouldn’t arrest a man if I found him cutting his wife’s throat, without making a few inquiries,” said the Sparrow. “I’ll tell you how bad it is: they’ve just turned a tramp out of a police station, charged with begging, but only one witness—a policeman. So they hoofed him out. When we’ve got to consider the feelings of tramps you might as well turn Scotland Yard into a home for lost dogs. I mention the tramp because I was down at the police station just after they pushed him out. I suppose it’s happening all over London. You’re going to Australia, they tell me, Miss Bolford?”
His keen eyes searched the Gunner’s face.
“You’re not going too, are you, Gunner? You’ll miss those little tea-table talks, won’t you?”
Mary Bolford turned red. She had never dreamed that those unrehearsed and informal meetings with Gunner Haynes had attracted the attention of this stout man.
“Both of you ought to be warned,” said Sparrow soberly, “and I’m warning you! There never was a crook who could be anything but a crook. There never was a girl who married a man to reform him who didn’t finish by bolting with somebody better.”
“You’re in your most prophetic mood to-night, Mr. Bird,” said the Gunner coolly. “Now tell us what’s going to win the Derby?”
The Sparrow grunted and went on with a little chuck of his head—a gesture of farewell. Haynes and the girl walked along Piccadilly till they came within sight of the Circus, and here they parted. As they lingered, her hand in his, he said:
“You’ve saved a man’s life to-night, Mary,” and wisely she did not question him.