БлефГунмана, 5-8глава

ГЛАВА V

«Я не вижу ни единой причины, по которой свадьбу нужно было бы откладывать, Люк».
Со дня отвратительной коронерской инквизиции прошел всего один день, и заявление бухгалтера о том, что в деле замешан покойный, было принято без лишних вопросов.
Маргарет Лефер не могла понять саму себя; собственное спокойствие удивляло ее. Любила ли она когда-нибудь этого обходительного мужчину, который стоял перед ней и, казалось, соглашался со всем, как будто Рекс был его самым близким другом? Иногда она боялась, что он прочтет в ее глазах отвращение к нему, — и теперь она с удивлением обнаружила, что говорит ему самым спокойным и печально-нежным тоном, что не видит причин откладывать церемонию.
«Мой бедный дорогой!»
Он обнял ее, и она не сопротивлялась. Напротив, она подняла свои холодные губы к его губам и возненавидела себя за это. Но поцелуй Иуды был его, а не ее, — жалкое утешение.
«Я готов на все, чтобы сделать твою жизнь хоть немного легче, — говорил он. — Если бы за деньги можно было купить тебе счастье, я бы сам стал нищим!» Она едва заметно улыбнулась. Вот человек, готовый предать своих богов.
Он погубил Рекса, он всегда его ненавидел. Она вспомнила полузабытые фразы, его слегка раздраженные комментарии по поводу беспечности Рекса в финансовых вопросах.
Он отстранил ее на расстояние вытянутой руки и с легкой грустью оглядел. Бледность и мягкие тени под глазами придавали ей неземную красоту.
“Естественно, я ужасно волновалась. Какой же я была дурой, когда говорила по телефону о страховках — это было неприлично. Я просто не знала, что сказать ...”
- Люк, ты ужасно богат?
Она всегда ставила его в тупик подобными вопросами.
— Ну… да, наверное. Дела в банке идут не очень хорошо — в торговой части. Мы ведь тоже торговцы, знаете ли, но у меня более полумиллиона в личных сбережениях. Я думал, вы в курсе.
Она едва заметно улыбнулась.
— Я никогда тебя об этом не просила. Меня беспокоит... бедность. Мы были бедны — отчаянно бедны. Мой бедный отец ничего нам не оставил. Наверное, это чудесно — быть такой богатой, распоряжаться деньгами, не беспокоиться о счетах, не испытывать отчаянного желания пойти и что-нибудь заработать.
Он смотрел на нее с открытым от удивления ртом.
— Но я и не подозревала, дорогая, как это ужасно! Я думала, у тебя есть доход?
Она покачала головой. На этот раз она не притворялась.
— Если деньги дадут тебе чувство защищенности, а так оно и будет, я… я отдам тебе все до последнего цента, что у меня есть…
Он увидел ее недоверчивую улыбку и разозлился на себя, как будто в этом жесте недоверия усмотрел какую-то оговорку, какой-то признак неискренности с его стороны.
«Почему бы и нет? Тысячи мужчин оформляют все свое имущество на жен. Это разумное решение — оно делает мужчину стабильным, и мы действительно станем партнерами. Подождите».
Он бросился к телефону — с таким же рвением и энтузиазмом, как мальчишка, которому пришла в голову новая восхитительная идея.
— Люк, это твой адвокат?
Совесть внезапно охватила ее страхом; она впервые осознала всю тяжесть своего предательства и ужаснулась.
— Да, Хилтон, это Люк Мэддисон... у вас был черновик брачного контракта? Что ж, включите в него все! У вас есть список моих ценных бумаг?.. Да, все. И наличные на банковском счете — все. Моя доля в компании Мэддисона... нет, я не сумасшедший!
— Сумасшедший!
Она уже стояла рядом с ним, ее лицо было белым как мел. Она с трудом выговаривала слова.
— Ты с ума сошел, Люк, я не это имела в виду.
Он улыбнулся и поцеловал ее, и что-то в его взгляде заставило ее отпрянуть — что-то, напомнившее ей слова Дантона Морелла.
«В данный момент ты — его главная страсть!»
Она стояла там, стиснув руки, ее дыхание становилось все чаще и чаще, и слышала, как он подавляет протесты, доносившиеся с другого конца провода. Вскоре он повесил трубку и повернулся к ней с торжествующей улыбкой на раскрасневшемся лице.
“ Вы принадлежите Мэддисону! ” величественно произнес он. “Замок, приклад и бочка, дорогая, я тот, кого старая Птица называет ребенком бедняков”.
Даже она не могла понять, что он говорит пророчески.
ГЛАВА VI

К чему шла жизнь Люка Мэддисона? В своих радужных мечтах он не видел ничего, кроме гладкого пути. Для него должны были наступить годы приятной неизбежности, наполненные веселыми домашними вечеринками, скачками в Аскоте, Довиле и Лидо. Он мог бы свободно перемещаться из Санкт-Морица в Канны, из Канн в город; вести дела, изображая занятость, под аккомпанемент непременного мистера Стайлза, бормочущего о дурных предчувствиях, но банк продолжал бы работать, независимо от того, был там Люк или нет.
Он уже бывал в этих местах, но в одиночку. Теперь же у него было то, о чем мечтало его сердце. Было почти немыслимо, что она будет с ним — всегда, везде, в любое время года. Маргарет Лефер олицетворяла собой высшую женственность. Она не была той слабохарактерной женщиной, которой так восхищались поэты; она должна была стать чем-то большим, чем просто женой. Ей можно было доверять. По отношению к ней он испытывал нежность, которая была еще острее из-за окутывавшей ее тени печали. Теперь она определенно была его подопечной, той, кого нужно защищать.
Утром в день свадьбы он отправился в офис по настоятельной просьбе своего управляющего. Там были документы, требовавшие его личного внимания. Он отправился туда с еще большим рвением, потому что в то утро к нему домой заходил его адвокат, чтобы тщетно (поскольку договор был подписан накануне) опротестовать брачный контракт.
“ Люк, я начинаю думать, что ты самый большой дурак, которого я встречал за свою профессиональную карьеру. Да, да, я знаю, что Маргарет - самая милая девушка в мире и самая надежная — вся порядочность Леферров, кажется, перешла на ее сторону, — но неужели ты не понимаешь, в какой ужасный беспорядок ты, возможно, все завариваешь? Предположим, она умерла, не оставив завещания — я знаю, что это ужасное предположение, говорю вам, я знаю, что это так, — но предположим...
«Я не допущу ничего столь ужасного, Джек!» — горячо возразил Люк.
Они были друзьями детства — он и молодой юрист с проницательным взглядом, который вел его дела.
— Я считаю, что жена должна иметь долю в состоянии мужа...
— Доля! — рявкнул Джек Халберт. — Дурак ты эдакий, да у нее все это есть!
Они были так близки к ссоре, как никогда раньше.
Люка не успокоило даже то, что мистер Стайлз был в самом мрачном расположении духа.
«Мы можем сократить убытки, но это будет стоить вам больших денег, — мрачно сказал он. — И после этого, мистер Мэддисон, я надеюсь, вы оставите меня в покое. Спекуляции — это, конечно, хорошо, но...»
— Я знаю, знаю! — нервы Люка были на пределе. — Я вполне согласен отказаться от спекуляций. По правде говоря, я взял эти опционы против своей воли.
Он не мог признаться, что его поразительная оплошность произошла по вине бедного Рекса. Мистер Стайлз вряд ли поверил бы, что его проницательный молодой работодатель мог ввязаться в дела, настолько далекие от основной деятельности фирмы, по вине юноши, не имеющего особого опыта работы на рынках. И все же это была правда.
«Каковы наши потери?» — спросил Люк.
Мистер Стайлз знал точную сумму.
— Девяносто семь тысяч шестьсот сорок фунтов, — внушительно произнес он, и Люк улыбнулся.
— Так уж вышло, что я стою гораздо больше, — рассмеялся он. — На самом деле, Стайлз, я гораздо богаче, чем думал.
Он «так уж вышло», потому что для заключения брачного контракта ему нужно было составить такой же подробный список своих активов.
— Хорошо, пришлите чек, я его подпишу.
Мистер Стайлз вышел, а Люк быстро просмотрел бумаги, которые оставалось подписать.
Он должен был встретиться с Маргарет в регистрационном бюро в два часа. Там должен был быть и Дэнти — при мысли об этом Люк нахмурился, но не стал возражать. Каким-то загадочным образом Дэнти втерся в доверие к Маргарет. Возможно, подумал Люк, это стало возможным и даже почти неизбежным из-за его близкой дружбы с Рексом. Подружки невесты не было, вторым свидетелем должен был стать мистер Стайлз.
Он уже собирался позвонить в колокольчик, чтобы позвать управляющего и напомнить ему о его обязанностях, когда вошел бородатый мужчина.
«Вы хотите видеть человека по фамилии Льюинг?» — спросил он.
«Льюинг? Кто это?»
По пренебрежительному выражению лица мистера Стайлза он понял, что Льюинг не представляет особой ценности.
«Странный он какой-то, — сказал Стайлз. — Я бы его выставил, да он сказал, что пришел от Ганнера, а тот, очевидно, вас знает».
На мгновение Люк озадаченно замолчал. Ганнер? Он знал одного человека, служившего в артиллерии…
И тут он вспомнил Ганнера Хейнса. Он совсем забыл о несчастном воришке из отеля, которого пытался спасти, и даже не читал в газетах о том, что с ним случилось.
— Проводите его.
Мужчина, вошедший в комнату вслед за Стайлзом, был высоким и худощавым. В его глубоко посаженных глазах была почти звериная настороженность. Он быстро оглядел комнату, и Люку показалось, что он прикидывает, сколько может выручить за каждую вещь, которую сможет унести с собой, когда придет ночью и заберет все, что принесет ему прибыль.
— Доброе утро, сэр.
Он склонил голову набок и смотрел из-под густых лохматых бровей.
— Я бы хотел поговорить с вами наедине, сэр, — сказал он своим хриплым голосом.
Люк взглянул на менеджера и сделал ему знак покинуть комнату. Мистер Стайлз вышел с величайшей неохотой.
- Присядьте, пожалуйста.
Не отрывая глаз от лица Люка, посетитель протянул руку и придвинул к нему стул.
- Ну?
Посетитель сел.
“ Ганнер получит три луны за то, что попал под подозрение, ” сказал он низким, хриплым голосом. «Спаррер заступился за него, но судья назначил ему три месяца каторги. Стрелок подал апелляцию».
Люк кивнул.
«Его приговорили к трем месяцам каторги, и он подал апелляцию? Надеюсь, его оправдают. Это он тебя ко мне послал?»
Льюинг медленно кивнул. У него был вид человека, который лжет и ожидает, что его разоблачат в любой момент.
“ Да. Несколько фунтов не повредили бы ему. Ему нужен мундштук. Спаррер говорит, что он выйдет сухим из воды, и Спаррер знает.
“Кто такой Спарроу?”
Медленная улыбка озарила лицо мистера Льюинга.
— Он занятой человек — детектив. Фамилия — Бёрд…
Люк кивнул. Он вспомнил мистера Спарроу, чья деятельность, судя по всему, не ограничивалась расследованиями.
«Меня посадили за взлом и проникновение, — признался Льюинг, — но они ничего не смогли доказать, так что я вышел на свободу. Мы с Ганнером как братья. Он сидел со мной в одной камере в Брикстоне и сказал, чтобы я заскочил к тебе и поговорил — пара фунтов ему бы не помешала».
Люк был озадачен. Он едва был знаком с грозным стрелком, называвшим себя Хейнсом, но во время их короткого разговора в «Карлтоне» ему показалось, что у Стрелка манеры и, безусловно, словарный запас джентльмена, а этот подлый вор, который украдкой поглядывал на него с другого конца стола, вряд ли был тем человеком, которому Стрелок доверил бы свои поручения.
Люк пошарил в кармане и достал несколько купюр.
«Полагаю, вы хорошо знаете мистера Бёрда?» — спросил он, пересчитывая деньги.
Даже в его черной шелковой шляпе он больше походил на человека, пришедшего на панихиду, чем на жениха.
Она начала без предисловий; она была настолько поглощена своими мыслями, что не было нужды притворяться.
«Я не могу этого сделать, Дантон, — сказала она. Ей никогда не нравилось, когда ее называли «Дэнти», и после нескольких неловких попыток сохранить фамильярность она перешла на более величественное имя. — Я решила позвонить Люку и все ему рассказать». Это ужасно — я не могу этого сделать».
Он был слишком умен, чтобы пытаться соперничать. Более того, он ожидал покаяния в последний момент.
— Что именно ужасно? — спросил он. — В этой истории есть несколько ужасных моментов, которые меня сильно расстроили. Разумеется, я не могу обсуждать их с тобой, но… в общем, ужасно, что ты его ненавидишь и должна пожертвовать собой. Когда Люк сказал мне, что медовый месяц они проведут в Париже, мне это не понравилось. Хотя я вообще не понимаю, зачем вам медовый месяц. Помнишь ту девушку Флетчер, которая сломала ногу, заходя в карету? Конечно, никому не хочется ничего предлагать, но… я знаю врача, который подтвердит растяжение связок голеностопа…
Она покачала головой, но было очевидно, что она обдумывает это предложение. Ей нужно, чтобы драма достигла кульминации. Она должна прямо у дверей ЗАГСа сказать Люку правду о браке — иначе никакого брака не будет. Пока чернила на брачном контракте еще не высохли, она должна сказать ему, что намеренно хотела его погубить. Не должно быть никаких промедлений — только быстрый финал, пока ненависть не завладела ею, пока какой-нибудь сентиментальный дух милосердия не испортил все дело и не оставил ее связанной с человеком, которого она втайне ненавидела.
Дэнти видел, что она слабеет. Нужно было выместить на ней всю свою злость. У него в руках было оружие, которое он приберег напоследок.
— Полагаю, ты удивляешься, почему я так злюсь на Мэддисона, — сказал он.
Не было ни малейшей причины, по которой он мог бы предположить что-то подобное. Он оставил ее в полной уверенности, что ненавидит Люка по причинам, которые она даже не в состоянии вспомнить. Он был слишком искусным стратегом, чтобы намекнуть, что считает Люка Мэддисона своим соперником. Это вывело бы его за рамки бескорыстной дружбы и поставило бы под сомнение каждый его шаг, каждый аргумент, который он приводил. И все же с каждым днем ему становилось все труднее скрывать свою растущую страсть к ней. Она так отличалась от всех женщин, которых он знал, так не походила на тип Милли Хейнс — леди из того класса, с которым он постоянно боролся. Ему приходилось сдерживаться, чтобы вести себя как платонический друг. Одно неверное движение могло привести его к катастрофе.
— Я ненавижу его, потому что любила Рекса, — продолжала Дэнти, — и он никогда не оставит Рекса в покое. Не успеешь ты и глазом моргнуть, как он выдвинет против него самое возмутительное обвинение...
— Что? — она снова вспыхнула.
— Подделка! Вы не поверите, но Люк по секрету рассказал мне, что за несколько дней до смерти Рекса он подделал чек на восемнадцать тысяч. Глупое обвинение, как я ему и сказала, ведь я была с Рексом, когда чек ему вручил Люк Мэддисон».
Она сидела неподвижно, вздернув подбородок, и в ее глазах появился новый свет.
— Он так сказал? — Она говорила так тихо, что ее почти не было слышно. — Что Рекс подделал... но он не мог! Какой ужас!
Он увидел, как дрогнули ее губы, и понял, что настал его час. Наклонившись к ней, он заговорил быстро и взволнованно. Он говорил о вещах, которые в другое время вызвали бы у нее немедленный протест, но она слушала невозмутимо: в своей холодной ярости она была подобна стихии. Где-то внутри нее слабый протестующий голос говорил
ей, что не стоит слушать, но он становился все тише и наконец умолк, оставив лишь тревожное бормотание.
В два часа она вышла из машины у входа в мэрилибонскую регистрационную контору, и Люк, ожидавший ее в кабинете чиновника, повернулся, чтобы поприветствовать самую бледную невесту, которая когда-либо переступала порог этого ничем не примечательного здания.
Она молчала и лишь отвечала на заданные вопросы. С содроганием она почувствовала, как кольцо надевается ей на палец.
Все закончилось так быстро, что она не могла поверить, что первый акт ее мести свершился. Кто-то вложил ей в руку ручку, и толстый указательный палец показал место, где она должна поставить свою подпись. Она долго держала ручку в руке, и когда наконец написала, рука дрожала, а каракули напоминали все, что она когда-либо видела.
В ту ночь она уезжала в Париж — на «Мёрисе» или на «Бристоле»? В голове у нее царила какая-то путаница с этими подробностями; в любом случае, если она не растеряет свою решимость, это не будет иметь значения. Свадьба в два часа стала для нее вдохновением. Она вернулась домой — Люк должен был прийти к ужину; сразу после ужина они собирались сесть на ночной паром из Саутгемптона.
«Жена! Это чудесно — просто невероятно!»
Голос Люка дрожал. Они были одни в ее уютной маленькой гостиной, и он сидел рядом с ней, обнимая ее за плечи. Она была очень неподвижной и напряженной, но он думал, что понимает ее.
Люк был на седьмом небе от счастья — он был как мальчик, получивший новый чудесный подарок.
— Слушай, ты видела того странного типа, который стоял на тротуаре, когда мы выходили? Его зовут Льюинг, он какой-то вор. Интересно, он пришел, чтобы обчистить карманы? Готов поспорить, что да; он приподнял шляпу, когда я выходил.
Она его не слушала и после его ухода не могла вспомнить ничего из того, что он говорил, кроме чего-то про Рекса. С его стороны было неприлично упоминать мальчика. Дэнти позвонил ей, но она не хотела его видеть и не стала брать трубку. Теперь ей придется справляться самой. Люк должен был прийти в семь. В шесть она позвонила ему, и на мгновение ее охватила паника: она испугалась, что он уже ушел из дома и его не найти. Но тут она услышала его голос.
— Дорогая, разве это не странно? Я не могу в это поверить — я до сих пор считаю себя закоренелым холостяком...
— Люк, я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал. — Наконец она обрела дар речи. — Нет, не перебивай. Это очень важно. Я не хочу уезжать сегодня, не хочу уезжать на день или два. Я хочу побыть одна, не видеть тебя. Мои нервы в ужасном состоянии, мне кажется, я на грани нервного срыва.
Он слушал ее все более встревоженный и напуганный. И все же он думал не о себе.
«Я был эгоистичным грубияном. Конечно, дорогая, я все понимаю».
Разговор занял не больше пяти минут; он едва успел осознать, что происходит и с чем он соглашается, как уже сидел за письменным столом и тупо смотрел на телеграфные бланки, с помощью которых ему предстояло отменить столько приятных договоренностей.
Дэнти, стоявший на вокзале Ватерлоо так, чтобы ему был виден шлагбаум, наблюдал, как пассажиры почтового парохода пробираются на платформу. Он увидел, как шлагбаум опустился, а красные хвостовые огни поезда скрылись в темноте, и пошел домой, напевая песенку для мистера и миссис Люка Мэддисона среди пассажиров не было.

ГЛАВА VIII
Генеральный директор банка Мэддисона не был из тех, кого легко застать врасплох. Он обладал фатализмом, свойственным всем, кто занимается финансами. Его не волновали капризы рынка, изменения банковских ставок и колебания в торговле. Однажды на него напал вооруженный грабитель, но он и бровью не повел.
Однако он застыл в изумлении и физически не мог вымолвить ни слова, когда увидел, как Люк Мэддисон проходит через приемную в свой кабинет.
— Все в порядке, Стайлз, — улыбнулся Люк. — Ты не видишь призрака.
Мистер Стайлз обрел дар речи.
— Я думал… э-э…
— Вы думали, что у меня медовый месяц, но это не так, — сказал Люк, опережая управляющего и направляясь в свою комнату.
Он остановился на пороге, увидев дородную фигуру, развалившуюся в самом удобном кресле.
— Звонил мистер Бёрд, и я… э-э… подумал, что вы не будете против, если я приму его в вашем кабинете.
Люк Мэддисон уже пожимал руку своему гостю.
— Я так и думал, что ты приедешь, — весело сказал Воробей. — Я заметил, что ты не в свадебном поезде.
Люк рассмеялся.
— Ты, наверное, был в Ватерлоо?
— Я и еще около четырнадцати разных мошенников, — сказал детектив, — но только двоих из нас интересовал поезд-ресторан. Все остальные были мелкими воришками, но они недолго продержались. Мы с ним держались за «Парижский экспресс» до самого конца.
— Кто это «он»? — спросил Люк, но мистер Спэрроу не стал вдаваться в подробности.
— Ничего не случилось, мистер Мэддисон? Да, я знаю, что ваша добрая леди не в лучшей форме, но ничего серьезного?
Было странно слышать, что Маргарет называют «доброй леди», и Люк тихо рассмеялся.
— Я пришел к тебе по поводу какого-то дешевого разнорабочего, — объяснил Воробей. — Если ты не собираешься выдавать преступника, то я хотел бы знать, зачем к тебе вчера приходил Льюинг?
Люк замялся. Ему не хотелось говорить ничего такого, что могло бы навлечь неприятности на этого человека или его начальника.
— Может, он пришел не за деньгами — от имени «Стрелка»? — мистер Бёрд пристально наблюдал за ним. — Я так и думал. «Стрелок» подал апелляцию, это правда, и, думаю, ему это сойдет с рук. Я обсуждал это на прогулочном дворе в Брикстонской тюрьме, а этот Льюинг, должно быть, проходил мимо и услышал. Что вы ему дали?
Насколько он мог припомнить, Люк в общих чертах пересказал ему содержание интервью. Воробей был в восторге.
«Стрелок не стал бы разговаривать с таким человеком, как Льюинг. Хейнс принадлежит к тому, что газетчики называют криминальной аристократией. Если вы будете вести дело, я его привлеку».
Но Люку такой план был совсем не по душе.
«Ладно, оставь его. Он будет продолжать вредить детям бедняков, пока однажды не оступится, и тогда я его прикончу».
Эта фраза снова привлекла внимание Люка, и он задал вопрос. Воробей поджал толстые губы.
— Такие люди, как вы, мистер Мэддисон, ничего не понимают. А теперь выгляните в окно, — он указал, и Люк подошел к окну. — Видите ту девушку — машинистку или кого-то вроде того. Два фунта в неделю. Она из семьи из шести человек (я все это выдумал) и живет в Бермонси. Все против нее. Вы так не думаете? Говорю вам. Они грабят ее, подстерегают ее. Они толпятся вокруг автобусов и выхватывают у нее кошелек. Может быть, какой-нибудь смазливый парень пригласит ее в кино, а потом однажды вечером она пойдет ужинать в модный ночной клуб. Видите этого мужчину? Пожилого? Вырастил семью в нищете — судя по сумке, он работает плотником. Знаете, что с ним сделают? Его схватят, отберут инструменты и обчистят карманы. Вот почему я зарабатываю столько в неделю — чтобы защищать детей бедняков. Понимаете?
— Но я думал, воры охотятся только за богатыми, — сказал Люк.
Мистер Бёрд расхохотался.
«Что есть у богачей? Их деньги в сейфах. У них есть слуги, телефоны, и закон на их стороне. Вор скорее ограбит бедняков, чем кого-то другого. Они беспомощны. Вот что я вам скажу, мистер Мэддисон: вы понятия не имеете, что такое бедность, и что такое крысы». Я мог бы отвести тебя в Южный Лондон, где они живут стаями — маленькие злобные воришки, прямо как в книжках. Живут вместе в подвалах и на старых складах. Они бы держали тебя лицом в речной грязи, пока ты не умер бы, — если бы у них было двадцать фунтов, чтобы поделить на четверых.
Люк вздрогнул.
— Это кажется невозможным.
Мистер Бёрд широко улыбнулся.
— Надеюсь, ты никогда не узнаешь, насколько это возможно. А что насчёт этого Льюинга?
Люк покачал головой, и Спэрроу, поднявшись со стула, недовольно проворчал, осуждая такую снисходительность.
— Он один из худших. Он тебе рассказывал про взлом и проникновение? У него сердце червяка — он не смог бы взломать или проникнуть ни во что опаснее пирога с телятиной и ветчиной! Он прибрежный вор — однажды я тебе все расскажу.
Во время разговора Стайлз дважды появлялся в дверях. Он явно был чем-то обеспокоен, хмурился, глядя на Берда, и, как понял Люк, жестами давал понять, что хочет поскорее закончить разговор. Не успел детектив выйти из кабинета, как вошел Стайлз.
«Тот чек на девяносто семь тысяч, который вы вчера подписали, — управляющий банком говорит, что хочет срочно вас видеть. Он не сказал мне, в чем дело, после того как я сообщил ему, что вы все еще в городе».
Люк нахмурился.
«Но это было в моем личном аккаунте», — сказал он.
— Именно это я ему и сказал. Я объяснил, что вы переводите эту сумму на банковский счет, но он говорит, что должен вас увидеть.
Банк находился недалеко, и через десять минут Люк уже был в кабинете управляющего. Сначала ему пришлось выслушать поздравления от этого чиновника и объяснить, зачем он приехал в город. Маргарет стало лучше — он позвонил ей рано утром, и ее сообщение его успокоило.
— Теперь по поводу этого чека, мистер Мэддисон. Менеджер внезапно стал деловым и собранным. — Вы, конечно, понимаете, что это не может быть в его честь?
— Что? — Люк недоверчиво посмотрел на него, и управляющий рассмеялся.
— Звучит странно, правда? Особенно странно для меня, когда я понимаю, что разговариваю с главой банка Мэддисона, но это факт. Конечно, это всего лишь формальность, но вы, как банкир, понимаете, что банковское дело основано на формальностях...
— Пожалуйста, объясните, что вы имеете в виду, — нетерпеливо перебил его Люк. — У меня есть шестьсот тысяч…
— Было, — улыбнулся управляющий, — но вы, кажется, забыли, мистер Мэддисон, что все свои деньги и ценные бумаги вы завещали жене!
И тут до Люка Мэддисона дошло, что он остался без гроша. Его улыбка стала шире, смех перерос в хохот, к которому присоединился управляющий.
«Это лучшая шутка, которую я слышал». Люк вытер глаза. «Конечно, я забыл. Я поговорю с миссис Мэддисон» — он сделал акцент на этих словах, — «и попрошу ее выписать мне чек на эту сумму».
«Рано», — предупредил управляющий. — Вы, конечно, понимаете, что я должен вернуть этот чек, если только у меня не будет ее разрешения на оплату? — Если улыбка Люка Мэддисона и была слегка презрительной, то он имел на это полное право.
Он даже не потрудился сразу увидеться с Маргарет. Перед обедом он вспомнил и позвонил.
“Я хочу тебя видеть, дорогая”, - начал он.
“Почему?” Было трудно скрыть охватившее ее подозрение.
“Я хочу, чтобы вы подписали небольшой документ”, - весело сказал он.
Так вот оно что! Данти предупреждал ее. Только она никогда не мечтала, что ее попросят отказаться от своей доли в браке так скоро.
«Документ?»
«Я хочу, чтобы вы перевели мне немного денег, — сказал он. — Это сущая формальность — я обнаружил, что у меня гораздо меньше, чем нужно».
Она быстро сообразила.
«Хорошо, приходите в дом в три часа».
Он забыл, что банк закрывается в половине четвертого, и согласился. В конце концов, не так уж важно, вернут ли чек. Это всего лишь перевод с его личного счета на счет банка.
Он, верный своим привычкам, опоздал на пять минут, когда его проводили в маленькую гостиную. Первое, что его поразило, — это то, что она была одета. Он представлял ее в неглиже — даже в постели. Она уже не была такой бледной, как раньше. Когда он попытался обнять ее, его охватило первое потрясение.
«Не целуй меня, пожалуйста!»
Это была не просьба, а категоричное требование.
— Что случилось, дорогая?
— Она нетерпеливо покачала головой.
— Пожалуйста, скажи, чего ты хочешь.
— От ее тона ему стало холодно. Он звучал жестко, почти враждебно. Он едва мог поверить своим ушам.
Заикаясь, как школьник, он бессвязно рассказал ей о сложившейся ситуации, а она слушала и не произносила ни слова, пока он не закончил.
— Девяносто семь тысяч фунтов, — сказала она. — Десятая часть этой суммы спасла бы Рекса.
Он мог только непонимающе смотреть на нее.
— Было ужасно видеть, как человек боготворит деньги, Люк, и знать, что ради них он готов пожертвовать даже молодой жизнью.
Для него ее голос звучал как звон колокола; ей самой казалось, что это говорит кто-то другой.
— И обвинить этого бедного мальчика в подлоге — добавить эту позорную историю к остальным!
— Я... вы обо мне? — прошептал он.
Она кивнула.
— О тебе. Я знал, что ты приедешь, чтобы вернуть свои деньги, — поэтому и не поехал с тобой во Францию. Я хотел, чтобы это произошло здесь. Здесь, где у меня есть друзья и где я могу встретиться с тобой на равных.
Пауза, а затем:
«Люк, я не дам тебе денег. Ты отдал их мне — они мои. Ни пенни ты не получишь — ни пенни!»
Ей хотелось, чтобы он заговорил в наступившей тишине. Ей хотелось, чтобы он вышел из себя, обругал ее, сделал что угодно, что соответствовало бы ее представлениям о нем. Но он молчал. Он даже не смотрел на нее, а изучал узор на ковре. Внезапно он вскинул голову.
— Прощай, — сказал он и развернулся на каблуках.
Она услышала, как за ним закрылась дверь, и тут ее осенило. Она любила его.
Глава IX
CHAPTER V

“I see no reason in the world why the wedding should be postponed, Luke.”
The hideous business of coroner’s inquisition was only a day old, and an accountant’s statement that the dead boy’s affairs were involved was accepted and no details were asked.
Margaret Leferre could not understand herself; her own calm astonished her. Had she ever loved this suave man who stood before her, apparently agreeing, as though Rex were his dearest friend? Sometimes she was afraid that he would read her loathing of him in her eyes—she was amazed to find herself telling him now, with the greatest calmness and in a tone that was sadly sweet, that she saw no reason why the ceremony should be postponed.
“My poor darling!”
He took her in his arms, and she did not resist. Rather, she raised her cold lips to his, and hated herself. But the Judas kiss was his, not hers—that was a tattered comfort.
“There is nothing in the world I would not do to make life a little more smooth for you,” he was saying. “If money could buy you happiness I would beggar myself!” She smiled faintly at this. Here was a man ready to betray his gods.
He had ruined Rex; he had always hated him. She remembered half-forgotten phrases of his, little irritated comments upon Rex’s carelessness in financial matters.
He put her at arm’s length and scrutinized her a little sadly. The pallor and the soft shadows beneath her eyes gave her an unearthly loveliness.
“Naturally I’ve been worried sick. What a fool I was on the ’phone to talk of insurances—it was indecent. I just didn’t know what to say——”
“Luke, are you awfully rich?”
She was always staggering him with questions like that.
“Why—yes, I suppose I am. The bank isn’t doing terribly well—on the trading side. We are merchants as well, you know—but I have over half a million private fortune. I thought you knew.”
She smiled faintly.
“I have never asked you. I’m worried about—poverty. We have been poor—desperately. My father left us nothing, poor dear. It must be wonderful to be so rich—to have command of money—never to be bothered about bills, never to feel the frantic urge to go out and earn something.”
He was regarding her in open-eyed astonishment.
“But I never knew, my dear, how awful! I thought you had an income?”
She shook her head. This time she was not acting.
“If money will give you a sense of security, and of course it will, I’ll—why, I’d give you control of every cent I have in the world——”
He saw her incredulous smile and was angry with himself, as though in that gesture of unbelief he detected some reservation, some gesture of insincerity in his offer.
“Why not? Thousands of men put all their property in their wives’ names. It is a sane thing to do—it keeps a man steady and it will make us really partners. Wait.”
He was at the ’phone—as eager, as enthusiastic as a boy pursuing some new and delightful idea.
“Luke, is that your lawyer you’re calling?”
Conscience overwhelmed her with a sudden fear; she realized for the first time the enormity of her treachery and was terrified.
“Yes, Hilton—it is Luke Maddison speaking… you had the draft of the antenuptial contract? Well, include everything! You have the list of my securities?;… Yes, all. And the cash in bank—everything. My interest in Maddison’s… no, I’m not mad!”
“You are!”
She was standing by him now, her face white as death. The words came tremulously.
“You’re mad, Luke—I didn’t mean it.”
He smiled and kissed her, and there was something in his eyes that made her shrink back—something that recalled the words of Danton Morell.
“You are his first obsession at the moment!”
She stood there, her hands gripped, her breath coming quickly and more quickly, and heard him override the protests which came from the other end of the wire. Presently he hung up the ’phone and turned to her, a smile of triumph on his flushed face.
“You are Maddison’s!” he said grandly. “Lock, stock, and barrel, darling—I am what old Bird calls a child of the poor.”
Even she could not realize that he was speaking prophetically.
CHAPTER VI

To what end was life moving for Luke Maddison? In his rosy dreams he saw nothing but the smooth path of it. For him there must come, in a cycle of pleasant inevitability, years that were to be made up of amusing house parties, Ascots, Deauvilles, Lidos. He would wander at will from St. Moritz to Cannes, from Cannes to town; there would be a make-believe of business, with the indispensable Mr. Stiles mumbling his forebodings, but the bank would go on whether Luke was there or not.
He had trodden these ways before—but alone. Now he was to have his heart’s desire. It was almost unthinkable that she would be with him—all the time, in all the places, in all the seasons. Margaret Leferre stood for womanhood in excelsis. Not the weakling woman that had been so favoured of the poets; she was to be something more than a wife. Here was a comrade to be trusted. Toward her he felt a tenderness more poignant because of the shadow of sorrow in which she lay. She was definitely a charge now, someone to be protected, to be shielded.
On the morning of his marriage he went to his office at the earnest solicitation of his manager. There were certain documents which demanded his personal attention. He went with the greater alacrity since his lawyer had called at his flat that morning to protest hopelessly (since the deed was signed the day before) against the antenuptial agreement.
“Luke, I’m beginning to think that you’re the biggest kind of fool that I’ve met in my professional career. Yes, yes, I know that Margaret is the sweetest girl in the world and the most trustworthy—all the decency of the Leferres seems to have run to her side—but don’t you realize what an awful mess you may be making of things? Suppose she died without making a will—I know it’s a ghastly suggestion—I tell you I know it is—but suppose——”
“I’ll suppose nothing so horrible, Jack!” said Luke hotly.
They were boyhood friends, he and the keen-faced young lawyer who overlooked his affairs.
“I believe that a wife should have a share in her husband’s fortune——”
“A share!” snarled Jack Hulbert. “You dam’ fool, she’s got it all!”
They came as near to quarrelling as they had ever done.
It did not soothe Luke’s irritation that Mr. Stiles was in his most pessimistic mood.
“We can cut our losses, but it is going to cost you a lot of money,” he said gloomily; “and after this, Mr. Maddison, I hope you’re going to leave well enough alone. Speculation is all very well for——”
“I know, I know!” Luke’s nerves were a little on edge. “I quite agree to cut out speculation—the truth is, I was led rather against my will to take up these options.”
He could not confess that his amazing lapse had been due directly to poor Rex. Mr. Stiles would hardly have believed that his shrewd young employer could have been led into dealings so remote from the normal business of the firm by a youth with no particular experience in the markets. Yet this had been the truth.
“What are our losses?” asked Luke.
Mr. Stiles had the exact amount.
“Ninety-seven thousand six hundred and forty pounds,” he said impressively, and Luke smiled.
“I happen to know that I am worth considerably more than that,” he laughed. “In fact, Stiles, I am a much richer man than I thought.”
He “happened to know” because, for the purpose of the ante-marriage bond, it had been necessary to make an equally exact schedule of his holdings.
“All right, send a check, I will sign it.”
Mr. Stiles went out, and Luke made a rapid examination of the papers that remained to be signed.
He was meeting Margaret at the registrar’s office at two o’clock. Danty was to be there—he frowned at the thought, but had not objected. Danty, in some mysterious way, had ingratiated himself into Margaret’s confidence; perhaps, thought Luke, it was his close friendship with Rex which had made this not only possible but almost inevitable. There was to be no bridesmaid; the second witness was to be Mr. Stiles.
His hand was on the bell push to summon the manager to remind him of his duty when the bearded man came in.
“Do you want to see a man named Lewing?” he asked.
“Lewing? Who is he?”
From Mr. Stiles’s expression of disparagement he gathered that Lewing was not of any great account.
“He’s a queer customer,” said Stiles. “I’d have sent him off, only he said that he came from Gunner somebody who evidently knows you.”
For a moment Luke was puzzled. Gunner? He knew a man who was in the artillery…
Then in a flash he remembered Gunner Haynes. He had forgotten all about the unfortunate hotel thief whom he had tried to save—had not even read in the newspapers what had been his fate.
“Show him in.”
The man who followed Stiles into the room was tall and spare of build. His deep-set eyes had in them a furtiveness that was almost animal. He glanced quickly round the room, and it almost seemed to Luke that he was pricing every article within view against the night when he might enter and take away such movables as would show him a profit.
“Mornin’, sir.”
He held his head downwards and sideways, looking up from under his heavy and untidy eyebrows.
“Like to speak to you private, sir,” he said in his husky voice.
Luke glanced at the manager and signalled him to leave the room. Mr. Stiles left with the greatest reluctance.
“Sit down, will you?”
Not taking his eyes from Luke’s face, the visitor stretched out a hand and drew a chair to him.
“Well?”
The visitor sat down.
“Gunner’s got three moon for bein’ a suspected,” he said in a low, hoarse voice. “The Sparrer spoke up for him, but the beak handed out the three moon. The Gunner’s appealin’ to the sessions.”
Luke nodded.
“He has got three months’ hard labour and is appealing? I hope he gets off. Did he send you to me?”
Lewing nodded slowly. He had the appearance of a man who was lying and expected to be found out at any moment.
“Yes. A few quid would do him a bit of good. He wants a mouthpiece. The Sparrer says he’ll get off—an’ the Sparrer knows.”
“Who is the Sparrow?”
A slow smile dawned on Mr. Lewing’s face.
“He’s a busy—a detective. Bird by name——”
Luke nodded. He remembered Mr. Sparrow, whose activities were apparently not wholly confined to inquests.
“I was inside meself—for breakin’ an’ enterin’,” confided Lewing, “but they couldn’t prove nothin’ so I got out. But me an’ the Gunner’s like brothers. He was in the next cell to me at Brixton an’ he told me to pop up an’ have a talk with you—a few quid would help him.”
Luke was puzzled. His acquaintance with the redoubtable gunman who called himself Haynes was a slight one, but it had struck him, during their brief interview in the Carlton, that the Gunner had the manners and certainly the vocabulary of a gentleman, and that this mean sneak-thief who was looking at him stealthily from the other side of the table was hardly the type of man in whom the Gunner would confide his commissions.
Luke felt in his pocket and took out a few pound notes.
“I suppose you know Mr. Bird very well?” he asked as he counted the money.
ven in his black silk hat there was rather a suggestion of memorial service than wedding.
She began without preliminary; she was so far involved that there was no need for pretense.
“I can’t go through with this, Danton,” she said—she had never taken kindly to “Danty,” and after a few embarrassed attempts to carry off the familiarity she compromised with the more stately Christian name. “I have made up my mind to call up Luke and tell him. It is horrible—I can’t do it.”
He was too clever to attempt a contest. Moreover, he had expected an eleventh-hour penitence.
“Exactly what is horrible?” he asked. “There are certain horrible aspects of the affair which have rather depressed me. Naturally I cannot discuss those with you, but—well, it is rather horrible that you hate him and must sacrifice yourself. When Luke told me that the honeymoon was to be spent in Paris I didn’t like it. Though why you should go on a honeymoon at all I don’t know. You remember the Fletcher girl who broke her leg as she was stepping into the carriage? Naturally one hates suggesting things, but—I know a doctor who would certify a sprained ankle.…”
She shook her head, but obviously she was thinking over this suggestion. She must have the climax of the drama at once. Must at the very door of the registrar’s office tell Luke the truth about the marriage—or there must be no marriage. With the ink still fresh on the antenuptial contract she must tell him that she had deliberately set herself to ruin him. There must be no lingering—a quick finale whilst the hatred was not within her, before some sentimental spirit of mercy undid the work and left her tied to a man she secretly loathed.
Danty saw her weakening. There was need to flog her animosities to fullest activity. He had a weapon to his hand: he had most carefully reserved this to the last.
“I suppose you wonder why I am so bitter about Maddison,” he said.
There was no reason in the world why he should suppose anything of the sort. He had left her with no doubt in her mind that he hated Luke for more reasons than she could remember. He was too skilful a strategist to have suggested that he regarded Luke Maddison as a rival. That would have removed him from the sphere of disinterested friendship and discounted every move he made, every argument he employed. And yet, with every day that passed, he found it more and more difficult to conceal his growing passion for her. She was so different from the women he had known, so far removed from the Millie Haynes type; a lady, one of the class against which he had warred incessantly. He had to school himself to maintain the r;le of platonic friend. A single false move would have brought him to disaster.
“I hate him because I loved Rex,” Danty continued, “and he will never leave Rex alone. The poor boy is not beneath the earth before he makes the most shocking accusation against him——”
“What?” She was on fire again.
“Forgery! You wouldn’t believe it possible, but Luke told me confidentially that a few days before Rex’s death he had forged a check for eighteen thousand. A stupid accusation, as I told him—for I was with Rex when the check was given to him by Luke Maddison.”
She sat motionless, her chin held up, a new light in her eyes.
“He said that?” She spoke in so low a voice that she was almost inaudible. “That Rex forged——but he couldn’t have! How beastly!”
He saw her lip quiver and knew that it was his moment. Bending toward her, he began to speak, quickly, eagerly. He spoke of things which in other moments she would have instantly resented, and she listened unmoved: in her cold fury she became elemental—somewhere within her a weak, protesting voice told
her that she should not listen, but it grew weaker and subsided into a murmur of unease.
At two o’clock she stepped from her car at the door of the Marylebone registrar’s office, and Luke, waiting in the room of that official, turned to greet the palest bride that had ever entered those commonplace portals.
She spoke not at all, only answered the questions that were put to her. With a shudder she felt the ring slip upon her finger.
It was all over so quickly that she could not believe that the first act of her vengeance was played. Somebody put a pen into her hand, and a squat forefinger showed her the place where she must sign her name. For a long time she held the pen, and when she wrote it wavered in her fingers and the scrawled signature looked like nothing she had ever seen.
Leaving for Paris that night—the Meurice, or was it the Bristol? There was some confusion in her mind about these details; anyway, they did not matter if she kept her courage. The two o’clock wedding had been an inspiration. She went back to her house—Luke was coming to dinner; they were to leave immediately after to catch the night boat from Southampton.
“Wife! It’s wonderful—unbelievable!”
Luke’s voice was tremulous. They were alone in her pretty little drawing room, and he was sitting by her side, his arm around her. She was very still and unyielding, but he thought that he understood this.
Luke was bubbling over with excitement—he was like a boy who had received a new and wonderful present.
“I say, did you see that queer-looking man standing on the pavement as we came out? A fellow named Lewing—a thief of some kind. I wonder if he came to pick pockets? I’ll bet he did; touched his hat to me as I came out.”
She was not listening, and, after he had gone, could remember nothing that he had said except something about Rex. It was indecent of him to mention the boy. Danty rang her up, but she would not see or receive him. She must go through now without help. Luke was coming at seven, At six she called him on the telephone, and had one panicky moment when she feared that he had already left his flat and could not be found. Then she heard his voice.
“Darling, isn’t it odd? I can’t believe it—I still think of myself as a crusty old bachelor——”
“Luke, I want you to do something for me.” She found her voice at last. “No—no, don’t interrupt. It’s a big thing. I don’t want to go away to-night, not for a day or two. I want to be alone, not to see you. My nerves are in a terrible state; I think I am on the verge of a breakdown.”
As she went on, he listened with a growing sense of alarm and dismay. And yet he was not thinking of himself.
“I’ve been a selfish brute. Of course, darling, I quite understand.”
The conversation did not occupy five minutes of time; he could hardly realize what was happening, to what he was agreeing, before he was sitting at his writing table staring blankly at the telegraph forms by which he was to cancel so many pleasant arrangements.
Danty, waiting at Waterloo Station with a full view of the barrier, watched the mail-boat passengers filter through to the platform. He saw the barrier close and the red tail lights of the train disappear into the darkness, and went home humming a little song, for Mr. and Mrs. Luke Maddison were not among the passengers.

CHAPTER VIII
The general manager of Maddison’s Bank was not a man who could easily be taken by surprise. He had the fatalistic qualities which are peculiar to all men engaged in the business of finance. The vagaries of markets, the incidence of bank rates, and the fluctuations of trade left him unmoved. He had once been held up by an armed robber and did not so much as change colour.
Yet he stared with amazement and was physically incapable of coherent speech when he saw Luke Maddison walk through the outer office toward his private room.
“It’s all right, Stiles,” smiled Luke: “You’re not seeing a ghost.”
Mr. Stiles recovered his speech.
“I thought—um——”
“You thought I was on my honeymoon, but I’m not,” said Luke as he preceded the manager to his room.
He stopped on the threshold at the sight of a burly figure disposed in the easiest armchair.
“Mr. Bird called, and I was—er—I thought you wouldn’t mind if I saw him in your office.”
Luke Maddison was already shaking hands with his visitor.
“Thought you might turn up,” said the Sparrow cheerfully. “I noticed you weren’t on the honeymoon express.”
Luke laughed.
“You were at Waterloo, I suppose?”
“Me and about fourteen crooks various,” said the detective, “but only two of us interested in the boat train. All the rest were low, common luggage pinchers, but they didn’t stay long. Me and him held on to the Paris Limited till it went out.”
“Who was the ‘him’?” asked Luke, but Mr. Sparrow was not informative.
“Nothing wrong, Mr. Maddison? Yes, I know that your good lady is far from well, but nothing serious?”
It was queer to hear Margaret referred to as “a good lady,” and Luke found himself laughing quietly.
“I come up to see you about a cheap little lob-crawlin’ roustabout,” explained the Sparrow. “If it’s not asking you to betray a criminal’s confidence, I’d like to know what brought Lewing to you yesterday?”
Luke hesitated. He was loath to say anything which might get the man or his principal into trouble.
“He didn’t come for money perhaps—on behalf of the Gunner?” Mr. Bird was watching him keenly. “I thought so. The Gunner’s appealin’, that’s true, an’ I think he’ll get away with it. I was discussin’ it in the exercise yard at Brixton Prison, and this Lewing must have been walking round and overheard. What did you give him?”
As nearly as he could recall Luke gave him the gist of the interview. The Sparrow was amused.
“The Gunner wouldn’t talk to a man like Lewing. Haynes belongs to what the newspaper writers call the aristocracy of crime. If you’ll prosecute I’ll pull him in.”
But Luke was in no sense agreeable to such a course.
“All right—leave him. He’ll go around workin’ against the children of the poor till one day he’ll fall an’ I shall be on top of him.”
The phrase again attracted Luke’s attention, and he asked a question. The Sparrow pursed his thick lips.
“People like you, Mr. Maddison, don’t understand. Look out of your window now”—he pointed, and Luke walked to the window. “See that girl—typist or somep’n. Two pound a week. She’s one of a family of six (I’m makin’ all this up) an’ lives in Bermonsey. Every hand’s against her. You don’t think so? I’m tellin’ you. They rob her, they lay in wait for her. They crowd round busses an’ pinch her purse. Maybe some smart-lookin’ lad asks her to go to the pictures—then one evenin’ she’ll go to supper in a flash night club. See that man? Old feller? Brought up a family on nothin’—he’s a workin’ carpenter by his bag. Do you know what they’ll do to him? They’ll get him tight, pinch his tools, and turn out his pockets. That’s why I’m drawin’ so much a week—for protectin’ the children of the poor. Do you get that?”
“But I thought that thieves only went after the rich?” said Luke.
Mr. Bird guffawed.
“What have the rich got? Their money’s in safes. They’ve servants and telephones, and the law’s on their side. A thief would rather rob the poor than rob anybody. They’re helpless. I’ll tell you, Mr. Maddison, you’ve no idea what the poor are like, and you’ve no idea of what the rats are like. I could take you to a place in South London where they live in herds—little wicked thieves—just like in books. Livin’ together in cellars and old warehouses. They’d hold your face down in the river mud till you were dead—that’s if they had twenty pounds to split between four of ’em.”
Luke shivered.
“It doesn’t seem possible.”
Mr. Bird smiled broadly.
“I hope you’ll never know how possible it is—what about that Lewing?”
Luke shook his head, and the Sparrow, heaving himself from the chair, grunted his disapproval of such mercy.
“He’s one of the worst. Breakin’ an’ enterin’, did he tell you? He’s got the heart of a worm—he wouldn’t break or enter anything more dangerous than a veal an’ ham pie! He’s a shore thief—I’ll tell you all about it one day.”
During the talk Stiles had appeared in the doorway twice. He was obviously worried; frowned at Bird, and by such signs as Luke understood signified his desire for an early interview. The detective was hardly out of the office before Stiles came in.
“That check you signed yesterday for ninety-seven thousand—the bank manager says he wants to see you urgently. He wouldn’t tell me what it was about, after I had told him you were still in town.”
Luke frowned.
“But it was on my private account,” he said.
“That is exactly what I told him. I explained that you were transferring that amount to the bank account, but he says he must see you.”
The bank was not very far distant, and ten minutes later Luke was in the manager’s office. He had first to receive the congratulations of that official and to explain his presence in town. Margaret was feeling better—he had telephoned to her early that morning, and her message was reassuring.
“Now about this check, Mr. Maddison.” The manager became suddenly businesslike. “You realize, of course, that it cannot be honoured?”
“What?” Luke looked at him incredulously and the manager laughed.
“Sounds queer, doesn’t it? Especially queer to me when I realize that I am talking to the head of Maddison’s Bank; but it is a fact. It is the merest formality, of course, but you as a banker will realize that banking is based upon formalities——”
“Will you please tell me what you mean?” said Luke impatiently. “I have six hundred thousand——”
“You had,” smiled the manager; “but you seem to forget, Mr. Maddison, that you settled all your money and your securities on your wife!”
And then it dawned upon Luke Maddison that he was a penniless man. His smile grew broader, his chuckle became a roar of laughter in which the manager joined.
“That is the best joke I’ve heard.” Luke wiped his eyes. “Of course, I had forgotten. I will see Mrs. Maddison”—he lingered on the words—“and ask her to oblige me with a check for the amount.”
“Early,” warned the manager. “You know, of course, that I must return this check unless I have her authority to pay?” If Luke Maddison’s smile was a little contemptuous, he was justified by his own standards.
He did not even trouble to see Margaret at once. Before lunch he remembered and telephoned.
“I want to see you, darling,” he began.
“Why?” It was difficult to disguise the suspicion she felt.
“I want you to sign a little document,” he said gaily.
So that was it! Danty had warned her. Only she had never dreamed that she would be asked to renounce her marriage portion so soon.
“A document?”
“I want you to transfer some money to me,” he said. “It is the merest formality—I’ve discovered that I have rather less than I need.”
She thought quickly.
“Very well, come to the house at three o’clock.”
He forgot that the bank closed at three-thirty and agreed. After all, it did not greatly matter if the check was returned. It was merely a transference from his personal account to the bank’s.
He was, true to his methods, five minutes late, when he was shown into her little sitting room. The first thing that struck him was that she was dressed. He had pictured her resting in her negligee—in bed even. She was not as pale as she had been. It was when he went to take her in his arms that he had his first shock.
“Don’t kiss me—please!”
It was not a request; it was a peremptory command.
“Why—what is wrong, darling?”
She shook her head impatiently.
“Please tell me what you want.”
Her tone turned him cold. It was hard, almost antagonistic. He could hardly believe the evidence of his senses.
Stammering like a schoolboy, he told her in disjointed sentences of the situation which had arisen, and she listened and did not speak until he stopped.
“Ninety-seven thousand pounds,” she said. “A tenth of that would have saved Rex.”
He could only stare at her uncomprehendingly.
“It was rather dreadful to see a man make a god of money, Luke, and to know that for its sake he is willing to sacrifice even a young life.”
To him her voice sounded like the clang of a bell; to herself it hardly seemed that it was she who was speaking.
“And to accuse this poor dead boy of forgery—to add that infamy to the other!”
“I—you are speaking of me?” he said in a whisper.
She nodded.
“Of you. I knew that you were coming to get your money back—that is why I did not go with you to France. I wanted it to happen here. Here, where I have friends and can meet you on even terms.”
A pause, and then:
“Luke, I am giving you no money. You gave it to me—it is mine. Not a penny can you have—not a penny!”
She wished he would speak during the silence that followed. She wished he would rave, curse her, do all the things that were consistent with her picture of him. But he said nothing. He was not even looking at her, but was studying the pattern of the carpet. Presently he jerked up his head.
“Good-bye,” he said, and turned on his heel.
She heard the door close on him, and then there came to her a realization that made her brain reel. She loved him.
CHAPTER IX