Хроники города

Хроника благословенного полугара

В некий незабвенный вторник, совпавший чудесным образом с днём именин супруги господина городничего и одновременным выделением из казны сумм на починку несуществующего моста, город Н. погрузился в пучину такого ликования, какого не видывал со времён нашествия французов.
Воздух был густо настоен на сивушных маслах и заграничном роме, а солнце напоминало раскалённый медный куб из винокуренного завода господина Т.
Гуляли все, являя картину столь величественную, сколь и поучительную для истинного государственного ума.

Первым подал пример плотник С.
Человек строгий, суровый, зашёл в кабак «Отрада души» лишь с тем, чтобы окропить горло малым количеством пенного.
Однако, будучи увлечённым, С. незаметно превзошёл всякую меру.
К исходу третьего часа он сделался твёрд, прям и совершенно безответен к внешним раздражителям, как хорошо высушенное хвойное бревно.
Окружающие ахнули; плотник С. напился решительно в доску, так что его без всякого ущерба прислонили к забору, где он и остался стоять.

Совсем иное свойство ума явил стекольщик П.
Тонкая, прозрачная натура его не вынесла грубости здешней сивухи.
По мере наполнения чрева, П. начал издавать хрустальный звон, а после третьей чарки пришёл в такое неистовство, что принялся крушить собственное и чужое имущество.
Окончил он свой бенефис под столом, разбившись душой и телом вдребезги, причём осколки его мыслей ещё долго звенели в ушах половых.

Тут же, неподалеку, обретался извозчик А.
Сидя на облучке своей рассохшейся пролётки, он пытался направить кобылу в сторону вечности.
Однако ж приняв на грудь три штофа хлебного вина, А. утратил всякую осанку. Спина его, обычно прямая от гордости за свой промысел, начала гнуться, пока несчастный не согнулся в дугу, уткнувшись носом в собственные колени.

В это же время в углу кабака сапожник Ф., отрешившись от земных забот, размышлял о бренности человеческой плоти.
Взглянув на свои руки, пахнущие дёгтем, он прослезился, помянул матушку и обмяк столь стремительно, что превратился в бесформенную массу.
Кожаные сапоги его соскользнули, и сам он лёг под прилавок в стельку.

А над ним метался портной К. Он пытался сшить воедино разорванную ткань, но пальцы не слушались, а в глазах двоилось и троилось.
В конце концов, К. потерял пуговицы, разошёлся по всем швам и превратился в лоскуты.

На базарной площади, между тем, разворачивалось действие более масштабное. Местный пожарный города Н., призванный тушить пожары, разжёг в собственном нутре такой пламень, какого не могла залить ни одна пожарная кишка.
Лицо его сделалось пунцовым, каска свалилась в грязь, он упился в дымину, и хмель превратил его голову в сияющую, как купол, безупречную лысину.

Напротив него, сохраняя философское величие, сидел гробовщик Б.
Профессия приучила его смотреть на мир без иллюзий.
Выпивая чарку за чаркой, он не пел песен и не буянил, а лишь бледнел и становился всё более величественным.
К полуночи Б. достиг идеального состояния, к каковому всю жизнь готовил своих клиентов: он напился вусмерть.

С окраины города, со стороны свинарников, доносились звуки, терзавшие нежную душу приходского священника.
То была свинарка М. Женщина монументальных форм, она нашла гармонию с подопечным ей стадом.
Достигнув критической точки насыщения местной наливкой, М. утратила членораздельную речь и перешла на древнее, доисторическое наречие, учтя в голосе такие обертоны, кои довели подвластное ей стадо до поросячьего визга, так что окрестные боровы признали в ней свою королеву.

В лесу же, на опушке, сидел охотник У.
Он вышел на птицу. Забыв о дичи, У. зарядил своё нутро двойным зарядом в жидком эквиваленте.
Глаза его потеряли фокус, ружьё повисло на берёзе, а сам он стал пуст, аки дупло старого дуба. У. напился в дупель.

На почтовой станции шофёр Л. пытался починить свой бензиновый экипаж. Однако, перепутав горючее вещество с казённым спиртом, Л. влил последнее в себя. Закрутилась в его голове адская машина, колёса мысли сошли с осей, и несчастный, рухнув на сиденье, скрутился в баранку.

Не отстал от него и железнодорожник И., дежуривший у семафора.
Он выпивал строго по расписанию, но с опережением графика.
К полуночи его личная стрелка повернула в сторону полного безумия.
И. потерял рельсы реальности и покатился по шпалам галлюцинаций, упившись в дрезину.

В земской больнице в это время происходила драма высшего порядка.
Медик Э., утомлённый борьбой с местной лихорадкой, решил прибегнуть к радикальному средству — чистому спирту с добавлением эфира.
Приняв сие снадобье, он вознамерился провести консилиум над самим собой. Держа себя за запястье, доктор упал, доказав науке, что можно допиться до потери пульса.

Писатель Д., автор неоконченной драмы, искал вдохновения в графине.
Увы, муза явилась к нему в образе зелёного змия.
Д. исписал три листа непонятными каракулями, заложил душу дьяволу за четвертинку, потерял панталоны и докатился до ручки.

Рядом с ним журналист В., сотрудник местного вестника, пытался составить отчёт о благоустройстве города.
Каждая выпитая рюмка приближала его к разгадке тайн бытия.
В. допился до точки — окончательной, бесповоротной, упав лицом в сырые корректурные листы.

Утро застало город в состоянии полного, величественного покоя.
Ни один звук не нарушал тишины, кроме мерного храпа, сливавшегося в общую симфонию народного духа.
Городничий, проезжая в коляске мимо забора, где стоял плотник в доску, лежал сапожник в стельку и сиял пожарный в лысину, удовлетворённо вздохнул и промолвил:
— Какое единодушие... Какое благочиние! Сразу видно — порядок в отечестве!