Люк Мэддисон вошел в свой кабинет так спокойно, что Стайлз, наблюдавший за ним из своего кабинета со стеклянной перегородкой, и представить себе не мог, какая разрушительная катастрофа перевернула жизнь его молодого работодателя. Стайлз взглянул на часы и удовлетворенно хмыкнул. Очевидно, вопрос с чеком был благополучно улажен.
Зазвонил домашний телефон, и он взял трубку.
— Вы войдете?
Голос Люка звучал ровно, ни одна эмоция не выдавала его чувств.
Предавать было нечему. Он был поражен собственным удивительным спокойствием, и прошло некоторое время, прежде чем он понял причину своей ненормальной безмятежности. Он жил только настоящим, не осмеливаясь оглядываться назад, и ему было все равно, что ждет его завтра.
Стайлз, который знал его с детства, увидел на его лице выражение, которого никогда раньше не видел, и встревожился.
— Что-то случилось, сэр? — с тревогой спросил он.
Люк Мэддисон поджал губы, словно собираясь свистнуть.
«Не знаю. Я еще не до конца разобрался. Присаживайся, Стайлз».
Он снова поджал губы, глядя куда-то мимо своего управляющего, а затем размеренно и неторопливо рассказал ему, что произошло. Сейчас не было места сдержанности, и он не чувствовал необходимости оправдывать поступок Маргарет. Он имел дело с неопровержимыми фактами и излагал их с хладнокровной точностью, как если бы перечислял стоимость акций в рекламном проспекте.
Стайлз услышал, но поначалу не мог осознать масштабы катастрофы. Наконец он издал тихий стон, и это, похоже, пробудило в Люке Мэддисоне какое-то скрытое чувство юмора, потому что он улыбнулся.
«Стайлз, тебе придется сделать все, что в твоих силах. Полагаю, у тебя есть друзья в Сити, которые могли бы помочь, но я не верю, что стоит к ним обращаться, — я вообще ни во что не верю. Нет, я не в шоке, я уничтожен». Но я не жалею себя — хотя и хотела бы. По крайней мере, это вернуло бы меня к реальности.
— Что ты собираешься делать? — голос Стайлза звучал едва слышно.
Люк Мэддисон покачал головой.
«Я не знаю точно, — нахмурился он. — Что в таких случаях делают? Уходят и стреляют в львов! Разве не так обычно поступают мужчины с разбитым сердцем? Не знаю».
Стайлз взглянул на часы и встал из-за стола.
«Пойду в банк», — сказал он с неожиданной энергией. «Думаю, мы можем заложить акции «Искусственного шелка» в счет овердрафта».
Люк ничего не ответил. Он услышал отрывистую речь Стайлза — старик всегда так говорил, когда был взволнован. Он понял, что Стайлз вышел и закрыл за собой дверь.
Десять минут он сидел за столом, глядя прямо перед собой и изо всех сил пытаясь вернуться к жизни. Затем он встал, взял со стойки шляпу, машинально натянул перчатки и спустился по потайной лестнице на улицу.
Открывая дверь своей квартиры, он услышал телефонный звонок и успел остановить дворецкого, который собирался ответить.
«Не отвечайте, пожалуйста», — сказал он.
Телефон стоял в его маленьком кабинете, примыкавшем к спальне. Он снял трубку и положил ее на стол. Затем, заперев дверь, переоделся. Он взял первое, что попалось под руку, и не замечал, пока не оделся, что брюки и пиджак плохо сочетаются. Пересчитав деньги в карманах, он обнаружил, что у него чуть больше пятидесяти фунтов. Это заставило его задуматься. Чьи это деньги — его или ее? Это была нелепая проблема, но он долго с ней боролся, однако реальность все время ускользала от него. Он мог думать о Маргарет только как о А, а о себе — как о Б. Была буква С, обозначавшая деньги. К какой категории она относилась — А или В?
Он бросил купюры на стол, оставив себе серебро, и вышел в холл. Он уже надевал легкое пальто, когда рядом с ним появился дворецкий, чтобы задать неизбежный вопрос.
«Нет, нет, сегодня я ужинаю не дома». И тут, уже открыв дверь, он вспомнил. «Я оставил деньги на столе в кабинете. Возьми половину себе, половину отдай кухарке — после этой недели ты мне больше не нужен».
Он оставил мужчину в оцепенении от изумления и ужаса.
Он и сам не мог объяснить, почему его тянуло на набережную; это казалось естественным. Он не думал о самоубийстве и не собирался искать столь грубый способ забытья. Медленно прогуливаясь вдоль парапета, он остановился перед Скотленд-Ярдом и безучастно посмотрел на это готическое здание. Там был тот здоровяк-детектив, Спарроу — Спарроу, который исправил столько несправедливостей, но едва ли мог решить проблему, которая затуманила разум Люка Мэддисона. «Дети бедняков»! Он безрадостно улыбнулся. Он был одним из детей бедняков, которых опекал этот здоровяк. Защитить детей бедняков и наказать виновных. Кто поступил неправильно? Маргарет? Он изо всех сил старался обвинить ее во всем, ненавидеть ее. Он покачал головой и медленно побрел обратно в Блэкфрайарс.
Напротив станции «Темпл» он снова остановился. Там была узкая улочка, ведущая к Стрэнду, — Норфолк-стрит, кажется? Там был офис его адвоката. Почему бы не зайти к нему и не рассказать обо всем, что произошло? Это было бы разумно. Но тут Люк Мэддисон понял, что он не в своем уме. Он был самым безумным существом в самом безумном мире.
Он направился в сторону Блэкфрайерс и остановился перед трамвайной остановкой. Там выстроилась длинная очередь из тех, кто хотел сесть в вагоны, которые подъезжали пустыми и катили по набережной, битком набитой людьми. Возможно, это были мужья и жены, молодые люди, возвращавшиеся к своим возлюбленным, девушки, которые верили в тех или иных мужчин и были готовы ради них на все. Для Люка Мэддисона каждая отъезжающая машина была наполнена счастливыми людьми, завершившими свой рабочий день и предвкушающими развлечения и удовольствия вечера. Старики, молодые люди, девушки, выглядящие подтянутыми и опрятными; Молодые люди с большими трубками в руках и газетами под мышкой, студенты в очках — эти огромные сверкающие трамваи гипнотизировали его. Он смотрел, как мужчины и женщины поднимаются в вагон, и пытался разглядеть их через застекленные окна.
Он стоял спиной к парапету, упираясь локтями в камень.
«Вы кого-то ждете?»
Голос звучал властно, но довольно доброжелательно. Он поднял голову и встретился с подозрительным взглядом городского полицейского. Городская полиция не любит, когда кто-то нерешительно топчется на месте, положив руку на парапет и глядя на бурлящую внизу черную реку, особенно если это мужчина с бледным лицом, напряженным выражением и почти испуганным взглядом. — Н-нет, — запнулся Люк, — я... просто смотрю.
Полицейский смотрел на него с любопытством, как будто пытался вспомнить его лицо. - Я где-то видел вас раньше, не так ли?
- Осмелюсь предположить, - сказал Люк и резко отвернулся.
Он последовал за толпой, направлявшейся домой, через мост Блэкфрайарз. Было темно и холодно, и он с трудом натянул пальто, которое нес на руке. Он вспомнил, что где-то в этом районе заходил в маленькую кофейню, где пахло горелым салом.
В одиннадцать часов пошел дождь — мелкая морось, которая очень скоро промочила его легкое пальто. Он бесцельно шел по Йорк-роуд в сторону Вестминстера. Впереди него шел мужчина, который двигался медленнее, сутулясь, засунув руки в карманы и подняв воротник пальто. На Люке были ботинки на резиновой подошве, и он поравнялся с прохожим раньше, чем тот заметил его. Он увидел, как ночной бродяга с рычанием отшатнулся в сторону, пригнулся, словно собираясь убежать, но что-то в лице или позе Люка заставило его остановиться.
— Привет! — хрипло сказал он. — Я думал, ты занят.
Люк узнал его.
— Ты ведь Льюинг, да?
Мужчина вгляделся в его лицо.
— Черт возьми, да это же мистер Как-тебя-там? Мэддисон! Что ты здесь делаешь? Надо было зайти ко мне на Тули-стрит: это не моя территория.
Он дважды украдкой оглянулся через плечо.
— Ты думал, я детектив?
— тонкие губы мужчины скривились в ухмылке.
— Вот именно это я и сказал. Нет, я думал, ты из шайки Коннора. Сегодня вечером они выгнали меня из Ротерхайта, сказали, что я за ними «шпионил». Вот почему я здесь. Банда Коннора всегда думает, что кто-то за ними шпионит, если одного из них поймали.
— Шпионишь? То есть следишь?
— Сдаю их полиции, — объяснил мистер Льюинг. — Брата Коннора поймали прошлой ночью, и на Тули-стрит пустили слух, что это я его убил.
Люк начал кое-что понимать.
— Иди сюда.
Костлявые руки Льюинга схватили его и потащили по узкой, плохо освещенной улице.
— Я сегодня нервничаю, — сказал он, и это была правда, потому что его голос стал прерывистым и хриплым. — Вы джентльмен, мистер Мэддисон. Вы бы помогли бедолаге сбежать. Вы же знаете, что за человек этот Коннор — он зарежет вас за два пенса. Он называет это «свалить по-тихому» — он американец, по крайней мере, он был в Синг-Синге… Синг-Синг, да? В любом случае это повод для разговора. За пару фунтов я бы уехал из Лондона.
— У меня с собой нет пары фунтов, — сказал Люк.
Он уже устал от этого общества и, если бы не его нынешнее положение, ни за что не позволил бы, чтобы его тащили на эту грязную улочку.
— Может быть, я смогу зайти к вам в контору утром? — Голос Льюинга выдавал его беспокойство. А потом он вспомнил: — Я отдал эти десять фунтов канониру...
— Вы ничего не отдали канониру, — холодно сказал Люк. — Мистер Бёрд мне всё о тебе рассказал.
Повисло неловкое молчание.
— В любом случае, сэр, я бы хотел, чтобы вы пошли со мной, — сказал мужчина. — Я только что назвал вас «занятым», и вы выглядите как занятой. Если кто-то из этих Конноров увидит меня с «занятым», они...
Они свернули за угол на еще более узкую улочку, и Льюинг внезапно остановился. Перед ними стояли четыре темные фигуры: две на тротуаре, две на проезжей части. Люк с любопытством разглядывал их. Казалось, что у всех четверых на глазах были кепки, а руки они держали в карманах.
— Эй, Джо, в чем дело? — жалобно спросил Льюинг. — Этот джентльмен водит меня за нос...
— Лидер четверки грубо рассмеялся.
“Ты, должно быть, чем-то занят, не так ли?” - сказал он с ругательством. “Тебе мало вынюхивать про нас, Коннорс, но ты должен носить Скотленд-Ярд под мышкой. Это твое, Льюинг!”
Люку только показалось, что мужчина придвинулся немного ближе к Льюингу, когда говорил. Льюинг закашлялся и, пошатываясь, привалился к Люку.
“ Займись делом, ” сказал рычащий голос.
Люк отпрянул, но не успел. Он увидел блеск стали и почувствовал, как будто его грудь обожгли раскаленным железом; затем его охватила странная слабость, он прислонился к стене и постепенно сполз на землю. Последнее, что он запомнил, — это топот бегущих людей; четыре темные фигуры растворились в темноте, и он остался один, рядом с чем-то, что растянулось на тротуаре и невидящими глазами уставилось на мерцающий свет уличных фонарей.
ГЛАВА X
На следующий день в полдень мистер Дантон Морелл позвонил и сообщил все, что ему удалось разузнать, — а разузнал он немного.
«Похоже, он исчез из Лондона, но мне не стоит сильно беспокоиться», — сказал он.
Маргарет Мэддисон с бледным лицом сидела за письменным столом и вертела в руках ручку. Она не спала с тех пор, как дворецкий Люка разбудил ее в полночь, чтобы узнать новости о своем хозяине. Рано утром она почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы позвонить в офис Люка, но обнаружила, что сообщила о своей тревоге мистеру Стайлзу.
— Разумеется, он хочет вас побеспокоить, — сказал Дэнти с легкой улыбкой. — Это часть его плана. Осмелюсь предположить, что если бы вы сказали старику Стайлзу, что готовы выписать чек на...
— Я сказала мистеру Стайлзу, что выпишу ему чек на любую сумму, которую он пожелает, — ответила она.
Ее голос звучал холодно и жестко. Дэнти встревожился. Очевидно, он шел по ложному пути, а найти верный было непросто.
— Тогда, если позволите, вы поступили крайне глупо. В конце концов, вы знаете этого человека, вам точно известно, что о нем думал бедный Рекс. Вы шли на это с открытыми глазами…
“Я знаю”. Она была нетерпелива. “Я бы сделала это снова, я думаю — возможно, по-другому. Я была довольно... грубой”.
Она встала из-за стола и медленно подошла к камину, взяла сигарету из эмалированной коробочки, стоявшей на каминной полке, прикурила только для того, чтобы бросить ее в огонь.
“Я беспокоюсь, Дантон”, - призналась она. “У меня не хватит сил на ненависть. У меня нет даже иллюзии, что я поступила правильно.
— Стайлз, конечно, взял у тебя чек?
Она покачала головой.
— Нет, он сказал, что в этом нет необходимости. Думаю, Люк рассказал ему обо всем. Он был очень резок со мной, почти груб.
— Увольте его, — тут же сказала Дэнти. — Не забывайте, что банк принадлежит вам...
— Банк не принадлежит мне, — перебила она. — Сегодня утром мне позвонил мой адвокат и сказал, что по недосмотру в договор не было включено имущество банка, и я этому рада. Конечно, я верну Люку все до последнего пенни, которое у него взяла.
— Вы с ума сошли?
— Он почти выкрикнул эти слова.
Она никогда раньше не видела этого Дантона и смотрела на него с изумлением. Он тут же осознал свою ошибку.
— Мне очень жаль, — сказал он почти смиренно. — Я думаю о тебе; я думаю о том, что его исчезновение может быть уловкой, в чем я совершенно уверен. Ты, конечно, хочешь вернуть ему деньги, но что будет потом? Ты замужем за ним, и вряд ли он даст тебе повод для развода, так что в итоге из-за твоей щедрости ты останешься без гроша и будешь зависеть от его благотворительности.
Она долго размышляла над этим, глядя на огонь. Трудно было понять, о чем думает Маргарет: ее лицо было непроницаемым, а взгляд, который он мог видеть только сбоку, ничего ему не говорил.
«Я хотела причинить ему боль, но при этом очень боялась. Если бы он только сказал что-нибудь, если бы только оскорбил меня... это было ужасно!»
Она закрыла глаза, словно пытаясь стереть из памяти лицо Люка.
— Он вернется сегодня вечером, — весело сказал Дэнти, — и тогда вам лучше самим во всем разобраться. Я уже почти жалею, что давал вам советы, но, видит Бог, я действовал не из корыстных побуждений.
— Ну конечно, нет. — Она импульсивно протянула ему руку, и он взял ее. Теперь он контролировал ситуацию.
Однако он был озадачен и всю дорогу до дома пытался найти правдоподобное объяснение исчезновению Люка. Он составил представление о характере Люка Мэддисона и, честно говоря, полагал, что после откровения Маргарет этот ненавистный ему человек выберет один из двух путей: либо проявит благоразумие и обратится к своим адвокатам, либо пойдет по стопам Рекса Лефера.
Его внимание привлекла газетная афиша. Он постучал по стеклу и остановил такси, чтобы купить газету. «Убийство в банде», — гласила афиша, а Дэнти интересовали бандитские разборки. Место трагедии было ему незнакомо. В более скромные времена он работал в Северном Лондоне. Боро и Ламбет были для него terra incognita.
Дэнти бросил газету на пол такси. Это было одно из тех заурядных преступлений, которые не представляют особого интереса для состоятельных людей, а ведь он как раз был на пороге того, чтобы стать одним из них.
Можно сказать, что у него не было четкого плана, какую роль он будет играть в сложившейся ситуации. Он мог бы с большей легкостью заработать денег, избавившись от Люка и получив контроль над состоянием этой дурочки Маргарет, чем если бы работал под пристальным взглядом холодных голубых глаз Люка, который его ненавидел. Обсуждая Рекса и подделку, он не скрывал, что считает Рекса скорее жертвой, чем зачинщиком преступления.
Его исчезновение было, по сути, благом. Вряд ли его отношения с Маргарет могли бы продолжаться, если бы она была влюблена в своего мужа и подчинялась ему. Дэнти планировал лишь то, чтобы Люк перестал быть проблемой, и он хорошо все продумал. Ему было все равно, получит ли он свою прибыль в той или иной форме, если не считать растущего очарования, которое Маргарет оказывала на него. Он никогда ее не видел, но его желание завязать с ней отношения, выходящие за рамки дружеских, становилось все сильнее. Однажды он случайно коснулся ее руки. Она позволила своей руке задержаться в его руке достаточно долго, чтобы дать ему надежду на продолжение, но когда он воспользовался этим, она не оставила у него сомнений в своих чувствах. У Маргарет была сбивающая с толку привычка говорить прямо.
«Надеюсь, ты не будешь вести себя глупо, Дантон, и не вообразит, что влюблен в меня», — сказала она.
Это было в те времена, когда Рекс был жив и ее сердце учащенно билось при звуке шагов Люка Мэддисона.
Данти пожал плечами. Женщины меняются, их очарование — в непостоянстве.
Он вышел из такси и повернулся, чтобы расплатиться с водителем.
— Доброе утро, мистер Морелл.
Дэнти медленно повернул голову. Откуда взялся этот Спэрроу? У него была пугающая привычка появляться из ниоткуда. На самом деле мистер Бёрд стоял на проезжей части, но его на мгновение заслонило такси.
— Я подумал, что нам стоит немного поболтать, — лучезарно улыбнулся он. — Не видели мистера Мэддисона?
Дэнти едва не выпалил, что не знаком с передвижениями Люка Мэддисона.
«С тех пор, как мы поженились, — сказал он, — ни разу».
— Может, он уехал один в свадебное путешествие, — сказал Спэрроу, широко улыбаясь. — Я не успеваю следить за всеми этими современными веяниями. Полагаю, вы давно не были в свадебном путешествии, мистер Морелл?
Его проницательные, яркие глаза, наполовину скрытые за опухшими веками, впились в Дантона Морелла, словно бурав. Дэнти не дрогнул.
— Я никогда не был женат, — ответил он.
Он вполне мог бы закончить допрос, пройдя мимо детектива и направившись в вестибюль здания, — он сам допустил ошибку, согласившись на перекрестный допрос.
“Рад был прийти”, - радостно сказал Воробей. “У меня был небольшой разговор с артиллеристом Хейнсом о вас”.
Несмотря на все свое самообладание, Дантон Морелл почувствовал, как краска отхлынула от его лица.
“О, так это были вы?” - сказал он вызывающе. “А кто такой ганнер Хейнс?”
— Мелкий преступник, — меланхолично заметил Воробей. — Я с ними сталкиваюсь — это моя работа. В Стрелке мне многое нравится. Во-первых, он мне нравится, потому что никогда не носит с собой оружие, а во-вторых, я восхищаюсь его памятью! У этого старого Стрелка память как у лошади! Он из тех, кто помнит цвет носков, которые были на нем в день подписания перемирия. Не удивлюсь, если они были цвета хаки. Какого цвета носки вы носили в тот день, мистер Морелл?
В этом вопросе было что-то настолько зловещее, что Дантон затаил дыхание. В День перемирия он отбывал восемнадцатимесячный срок в тюрьме Питерхед. Неужели Стрелок узнал его и предал? Ему достаточно было обдумать эту возможность, чтобы понять, что она маловероятна. Если бы Стрелок Хейнс знал, что он жив и его можно найти, он бы не стал ничего рассказывать полицейским. Он бы сам быстро и решительно свел с ним счеты.
— Не могу сказать, какие носки на мне были, — протянул он. — Вас интересует чулочно-носочный бизнес?
Мистер Бёрд торжественно кивнул.
— Особенно серые носки, — сказал он, — серые шерстяные носки с маленькой широкой стрелкой на лодыжке.
Он был в прекрасном расположении духа, и даже при самом богатом воображении его слова нельзя было назвать оскорбительными. Не успел Дантон ответить, как он продолжил:
— Полагаю, вы не можете поделиться со мной информацией? Я хотел бы знать, почему мистер Мэддисон вчера уехал и куда он направился. Я подумываю отправить ему подарок на день рождения. Как долго вы пробудете в Лондоне, мистер Морелл?
— вопрос был задан резко; глаза под тяжелыми веками, казалось, засияли, когда Дэнти ответил.
— Около месяца.
— Я подумал, может, ты соберешься на следующей неделе.
Слегка кивнув, он развернулся и тяжелой, грузной походкой вышел из комнаты. Дэнти смотрел ему вслед, прикусив губу. Он получил предупреждение. Но лучше уж предупреждение от полиции, чем грубое предупреждение от Ганнера Хейнса.
Он все еще обдумывал слова детектива, когда вечером одевался к ужину. Это не мог быть Стрелок — Бёрд просто гадал, надеясь, что его подозрения подтвердятся.
В тот вечер они с Маргарет ужинали вместе, и когда она позвонила ему днем, он подумал, что она расторгает помолвку, и привел два убедительных аргумента, чтобы заставить ее пересмотреть свое решение. Но она просто позвонила, чтобы спросить, нет ли у него новых новостей.
Она была бесконечно веселее, когда он увидел ее в тот вечер; она утвердилась в своей прежней решимости. “ Ты получишь от него весточку завтра, ” улыбнулся Дэнти за чашкой кофе. — Он не из тех, кто уезжает далеко от лондонского Сити, где делаются деньги!
— Она вздохнула.
— Боюсь, ты права, — сказала она.
В этот момент два выдающихся хирурга встали, по одному с каждой стороны кровати в больнице Святого Фомы. Один из них сложил свой стетоскоп и с легкой гримасой посмотрел на лежащего без сознания пациента.
- Вы не узнали имя этого человека, констебль?
Детектив, сидевший у кровати, покачал головой.
- Нет, сэр.
Хирург повернулся к своему коллеге.
— Несомненно, пневмония, сэр Джон, — отрывисто сказал он. — Легкое сильно повреждено — симптомы пневмонии вполне ожидаемы, вам не кажется?
Он подозвал третьего участника разговора, штатного хирурга, который осматривал другого пациента в другом конце палаты.
«Этот парень, скорее всего, умрет сегодня ночью, — сказал он почти весело. — Я не вижу, что вы можете сделать, кроме как обеспечить ему максимальный комфорт. Довольно надменный тип для члена банды».
Мужчина без сознания улыбнулся и что-то пробормотал.
— Мне показалось, что он сказал «Маргарет», — сказал заинтересованный хирург. — Жаль, что вы не знаете, кто он такой, могли бы сообщить его жене — хотя вряд ли сейчас на это есть время.
Глава XI
Шел тринадцатый день после исчезновения Люка Мэддисона, и этот день стал судьбоносным для его жены, положив конец долгим и мучительным часам сомнений и неуверенности, самобичевания, которое порой граничило с отвращением к себе. Дважды она была готова заявить в полицию, и дважды ее останавливала Дэнти.
Дэнти тоже переживала, но по совсем другой причине.
Ее озадачило и в какой-то степени успокоило то, что мистер Стайлз, управляющий банком Мэддисона, не проявлял особого беспокойства. Она догадывалась или знала, что Люк рассказал ему о ее поступке, потому что, когда она предложила ему чек, он почти безапелляционно отказался его принять. Но она не знала, что до того, как она вошла в жизнь Люка Мэддисона и во многом определила его поступки, он имел привычку исчезать без следа. Именно из Испании Стайлз неизменно получал открытку с уведомлением о скором возвращении своего работодателя. Страна была очарована Люком Мэддисоном. Он говорил на испанском как на родном. Он был одним из немногих англичан, которые понимали и ценили скрупулезность корриды, и больше всего на свете он любил уединиться в каком-нибудь доме в Кордове или Ронде и, сделав его своей штаб-квартирой, неделями колесить по сельской местности.
Стайлзу было не по себе, но он все еще надеялся, что в этот критический момент Люк Мэддисон вернется к сценам их счастливого отпуска.
Все это время Маргарет Мэддисон не выходила из дома. Ее не видели в модных ресторанах, которые она обычно посещала, и ее немногочисленные друзья не сомневались, что она проводит медовый месяц. Дэнти посоветовал ей взять машину, ночью уехать в отдаленную деревню в Корнуолле и оставаться там, пока, как он выразился, «скандал» не уляжется. Но она слишком переживала за Люка, чтобы последовать этому совету.
Двенадцатого утром ей пришла телеграмма, и она только что позвонила Дантону Мореллу с просьбой зайти, когда вошел ее дворецкий с карточкой на подносе. Маргарет прочитала имя и нахмурилась.
“Мисс Мэри Болфорд”? Кто она? “Скажите ей, что меня нет дома”.
“Я сказал ей об этом, мадам, ” сказал мужчина, “ но она отнеслась к этому довольно прохладно. Она сказала, что знает, что ты на месте, и настаивает на встрече с тобой.
Маргарет снова взглянула на визитку. В левом углу, где обычно указывается адрес, было написано: «Дейли пост-геральд». Она понимала, что отрицать интервью бессмысленно, и немного испугалась, поскольку совершенно не разбиралась в журналистской этике. Она боялась, что, если откажется встретиться с мисс Мэри Болфорд, эта интересная журналистка (как она догадалась) может выдумать интервью, что приведет к неприятным последствиям.
«Проводите ее, пожалуйста», — сказала она.
Она ожидала увидеть кого-то мужеподобного или, в лучшем случае, девушку, которая развивала свою интеллектуальную сторону в ущерб внешности, и была не готова к тому, что в гостиную войдет хорошенькая девушка в аккуратно сшитом костюме, не проявляющая ни нервозности, ни виноватого вида, которых ожидала Маргарет.
— Вы мисс Болфорд? — удивленно спросила Маргарет.
Девушка кивнула и улыбнулась.
— Я репортёр. Полагаю, вы поняли это по моей визитке, миссис Мэддисон?
Миссис Мэддисон! Впервые ее назвали этим именем, и почему-то это напомнило ей о трагедии последних двенадцати дней.
— Я велела дворецкому сказать всем, что меня нет дома. Я неважно себя чувствую и остаюсь в городе...
— Я как раз об этом и хотела поговорить. Можно присесть?
Маргарет указала на стул, и девушка-репортер удобно устроилась.
«Я понимаю, что вы считаете нас ужасными, потому что мы лезем в ваши личные дела, но это наше дело, — сказала она с почти оскорбительной грубостью. — Читатели газет любят романтические истории, неважно, счастливые или несчастливые, и до нас дошли слухи, что ваш медовый месяц был прерван и что вашему мужу пришлось уехать за границу — или он уже уехал? Мистер Стайлз — управляющий банком — намекнул, что да, но прямо не сказал».
Маргарет на секунду замолчала, а потом:
«Да, мой муж за границей».
«Вы знаете, где он?»
Маргарет не была готова к столь откровенной атаке и на секунду растерялась.
«Да, думаю, что да, — сказала она наконец, — но я не понимаю, почему это должно интересовать общественность».
Мэри Болфорд смотрела на Маргарет прямо и испытующе. У нее были довольно красивые серые глаза, и взгляд ее не был враждебным. Девушка покачала головой.
— Простите, миссис Мэддисон, но, думаю, я смогу помочь вам и себе, если буду с вами предельно откровенен. У нас есть версия, что вы поссорились с мужем в день свадьбы и что он...
— Сбежал? — холодно предположила Маргарет.
— Ну, не совсем так. По правде говоря, у меня есть очень хороший друг в Скотленд-Ярде, и сегодня он пришел ко мне и спросил, нет ли у нас в газете какой-нибудь информации о местонахождении мистера Мэддисона. Разумеется, у нас ее нет. Мистер Берд был не слишком разговорчив — мистер Берд, инспектор Берд из Центрального уголовного розыска...
— Что такое Центральный уголовный розыск? — машинально спросила Маргарет. Она тянула время. Одно упоминание о детективе напугало ее — если она чего-то и боялась, так это подобных вольностей, которые можно назвать разве что скандалом.
— объяснила девушка-репортер. Маргарет снова быстро сообразила, что к чему.
— А что, если я скажу вам, что мы поссорились? Это тоже представляет общественный интерес? — К своему удивлению, она обнаружила, что случайно придумала объяснение исчезновению Люка, которое можно принять без лишних вопросов.
— Конечно, нет! Вы, наверное, думаете, что я нахалка, раз вообще сюда пришла. Последнее, чего бы нам хотелось, — это лезть в сугубо личные дела. Если дело в этом, то мне остается только извиниться и изящно удалиться!
Она резко встала, но в ее смеющихся глазах Маргарет прочла сочувствие.
— Видите ли, — продолжила она, — если бы мистера Мэддисона вызвали в день его свадьбы для заключения какой-нибудь крупной финансовой сделки или по какой-то другой причине, кроме… ну, той, которую вы назвали, это была бы действительно интересная история. Мне очень жаль, миссис Мэддисон. Она импульсивно протянула руку, и Маргарет взяла ее.
— Мне тоже очень жаль, — сказала она и вздохнула.
И тут Мэри Болфорд увидела, как ее лицо стало жестким.
«Вчера я сожалела — возможно, сегодня мне уже не так жаль. Это довольно загадочно, и я надеюсь, что вы не станете пытаться это истолковать».
Она проводила девушку до лестничной площадки и подождала, пока не услышала, как за ней закрылась дверь.
Во время разговора приехал Данти. Она слышала, как дворецкий проводил его в маленькую приемную, примыкавшую к гостиной. Она открыла дверь.
— Входите, — сказала она.
— Кто это был? — с некоторым беспокойством спросил Дантон Морелл. — Феннинг сказал, что это репортер. Зачем она приходила?
Маргарет криво усмехнулась.
«Она пыталась найти что-то романтическое в моем браке, — сказала она. — Боюсь, даже ей это не удастся — прочтите вот это».
Она открыла ящик стола, достала сложенный лист бумаги и протянула ему. Это была телеграмма, адресованная Маргарет Мэддисон:
Вряд ли ты ожидаешь, что я вернусь к тебе. Через несколько месяцев я предоставлю тебе достаточно доказательств, чтобы ты смогла добиться развода. Я не совсем без гроша, а значит, не совсем без приятных утешений.
Телеграмма была подписана «Люк» и отправлена в Париж в восемь тридцать утра.
— Вот и все, — сказала она. Ее тон был легким, но в душе она испытывала волнение, которого даже не ожидала.
Утешение! И это был Люк Мэддисон, идеалист — вульгарный распутник, сбежавший в... утешение!
— Я очень удивлен, что ты это получила, — серьезно сказал Дантон. — Не думал, что он удосужится телеграфировать.
Она пожала плечами.
— Стайлз, наверное, знает его адрес и мог сообщить ему, что полиция наводит справки...
— Полиция? — резко спросил Дэнти. — Кто вам сказал, что полиция что-то выясняет?
Она пересказала ему все, что рассказала Мэри Болфорд, и увидела, что его лицо помрачнело.
— «Спэрроу» — так они прозвали Берда. Он ведь не был здесь?
Она покачала головой. Он был очень задумчив; какое-то время стоял в напряженной позе, прищурившись и погрузившись в свои мысли.
— Что ты собираешься делать? — спросил он наконец.
— Прямо сейчас? В субботу я уезжаю на Мадейру. Морское путешествие пойдет мне на пользу, и мне не придется проезжать через... Париж. При этих словах ее губы скривились.
Она увидела, что он встревожен, и он тут же выпалил причину.
«Не думаю, что смогу выбраться в субботу», — начал он, и она улыбнулась.
«Тебе и не нужно, Дантон. Я поеду одна. Хочу все обдумать».
Он был встревожен, но не подавал виду.
«На сколько ты уезжаешь?»
«Возможно, на месяц, — ответила она. — Я попрошу тебя быть ангелом и присмотреть за всем. Наверное, я дам тебе доверенность, и ты распорядишься ею гораздо лучше, чем я распорядилась доверенностью Люка!»
Если бы она присмотрелась, то увидела бы облегчение на его лице. После определенного момента Дантон стал довольно откровенен.
«Конечно, я сделаю все, что угодно», — сказал он.
Остаток разговора был общим, и вскоре он ушел. Когда он ушел, она открыла утреннюю газету, больше интересуясь прогнозом погоды, чем всем остальным. На первой полосе «Пост-Геральд» она увидела фотографию изможденного и небритого мужчины. Судя по всему, снимок был сделан на больничной койке. Его глаза были закрыты, а край простыни виднелся в нескольких сантиметрах под подбородком.
«Знаете ли вы этого человека?» — гласил заголовок.
Она взглянула на газетную вырезку и увидела, что в ней упоминается убийство, совершенное в Южном Лондоне, и что человек, изображенный на фотографии, присутствовал при этом и чудом избежал смерти. Даже его самый близкий друг не узнал бы Люка Мэддисона, потому что фотография была сделана на одиннадцатый день его пребывания в больнице при очень плохом освещении.
ГЛАВА XII
Мистер Бёрд вскользь упомянул об убийстве, совершенном бандой, которое почти не привлекло внимания Скотленд-Ярда.
«Я видел фотографию той, другой птицы в сегодняшней газете, — сказал он. — Похожа на главного героя фильма «Спасенные с моря» — отличный фильм, суперинтендант, вам стоит его посмотреть. У меня слезы на глаза навернулись, а я не из тех, кто легко плачет». Он нахмурился. «Может, это была совсем другая фотография. Вы нашли этого парня?»
Суперинтендант Келли покачал головой.
— Нет, и вряд ли узнаем. Если бы мы воскресили Льюинга, он бы поклялся, что не узнал человека, который его зарезал. С этим парнем будет то же самое.
— Воробей поджал губы.
«Я бы хотел пойти и взглянуть на этого больного — он что, умирает?»
Кэлли развел руками, демонстрируя полное безразличие.
«Бог его знает! Но я бы не советовал вам врываться в «поместье» Дженнетта — он довольно обидчив, а он ведет это дело».
Таким образом, профессиональный этикет не позволил мистеру Берду войти в травматологическое отделение больницы Святого Томаса. Однако он нашел копию заявления, сделанного умирающим. Оно было кратким и малоинформативным.
Я не знаю, кто убил Льюинга. Я был рядом с ним, когда его ударили ножом, но мы были едва знакомы. Я не узнал ни одного из мужчин, они были мне незнакомы, и я не видел их лиц.
Под этим в скобках была приписка:
«Этот человек отказывается назвать свое имя».
«Воробей» прочитал это и слегка усмехнулся. Ему не нравился инспектор, ведущий это дело.
«Геннетт из-за этого сам не свой — удачи ему!»
Позже в тот же день он по договоренности встретился с мисс Мэри Болфорд, и они вместе выпили чаю. Ведь Спарроу был в том возрасте, когда он мог безнаказанно встречаться с самыми красивыми и юными девушками, не вызывая никаких других комментариев, кроме тех, которые он сам себе позволял.
«Мы с вами прямо как в сказке «Красавица и Чудовище», мисс Болфорд. Как вам понравилось?»
«У миссис Мэддисон?» Мэри вздохнула и покачала головой. «Не знаю». Мне стало неприятно. Они поссорились в день свадьбы. Конечно, я не знаю почему.
— Может, брат, — сказал инспектор. — Вы же знаете, какие бывают родственные связи…
— Но он мертв.
— Воробей торжественно кивнул.
Они находились в одной из самых оживленных чайных в районе Чаринг-Кросс, и посетители то и дело заходили и выходили. Мистер Берд занял небольшой столик в нише, откуда ему было хорошо видно вход в чайную. Не было особой причины, по которой он так поступил, ведь он не ждал ни друзей, ни врагов. Однако его живо интересовали люди, и, кроме того, он лелеял мечту о том, что однажды перед ним предстанет человек, которого разыскивает полиция, — любой человек, — которого они искали, но так и не нашли. Он был в некотором роде оптимистом.
— Ссорились, да? Это тебе предупреждение, юная Мэри Болфорд: никогда не выходи замуж. Я просто хотел сказать сегодня...
Она увидела, как от удивления у него приоткрылся рот и округлились глаза. Он уставился на дверь, и она, повернув голову, тоже посмотрела туда.
В кафе вошел мужчина в фетровой шляпе, сдвинутой на затылок, и с руками в карманах. Он выглядел довольно сурово, но при этом его лицо было поразительно привлекательным.
— Ну и ну, ну и ну! — пробормотал мистер Бёрд. — Вот так правосудие падает с вершины Олд-Бейли и сбивает человека, которого они не смогли повесить.
— Кто это? — прошептала она.
— Плохой парень, — тихо ответил Воробей. — Хотите с ним познакомиться?
Она кивнула, и в этот момент взгляды незнакомца и детектива встретились. На мрачном лице появилась медленная улыбка, и по знаку мистера Бёрда он медленно подошел к ним, снял шляпу, увидев девушку, и, поколебавшись мгновение, сел.
— Привет, Ганнер! — сказал Воробей с легким упреком. — Ты что, сбежал из тюрьмы?
— Конечно, сбежал, — улыбнулся Ганнер Хейнс и, подозвав официантку, заказал кофе.
“Моя подруга — газетчица”, - представился Воробей. “Будучи представительницей этой незаконной профессии, она может встретиться с лучшим похитителем драгоценностей в Англии, не краснея!”
Она встретила веселый взгляд Стрелка и улыбнулась.
“На случай, если вы не знаете, кто я”, - иронично сказал Хейнс.
“Они отменили этот приговор?” И, когда Стрелок кивнул, мистер Берд издал долгий и экстравагантный стон. «Я потерял веру в апелляционный суд, — сказал он в отчаянии. — Я точно знаю, зачем ты был в отеле, за чьими фейерверками охотился. В мире нет справедливости, Ганнер».
Стрелок помешал кофе, который принесла официантка, и рассмеялся. Это был мягкий, музыкальный смех, совершенно не характерный для человека, которого она видела.
“ У вас был неудачный случай, мистер Берд, и вы будете первым, кто это признает. Я хотел бы встретиться с тем человеком, который пытался оказать мне услугу.
“ Ты собирался сказать ‘предупредить тебя’. ” Воробей пристально посмотрел на него. — Ну, ты не можешь, потому что у него медовый месяц.
— Мэддисон, да? Я помню это имя. Он банкир? Можете отвечать спокойно, мистер Бёрд: я его не трону. Он у меня на хорошем счету.
“Это доставит его на небеса”, - сардонически заметил Берд, а затем снова стал самим собой. “Во что сейчас играешь, Ганнер? Ты перестраиваешься? Если это так, я выпишу тебе билет в Дом отдыха для заключенных.
Но наводчик Хейнс не слушал.
“ На ком он женился — на той хорошенькой девушке, которая была тем вечером на ужине и сидела во главе стола? Боже! Она была очаровательна! Напомнила мне…
Он замолчал, и Мэри Болфорд увидела, как дрогнуло его лицо.
— …кого-то, кого я знал. Желаю им счастья!
— Пожелайте им счастья по отдельности, — сказала Мэри Болфорд. — Они расстались в день свадьбы.
Он быстро взглянул на нее.
«Что она с ним сделала?» — спросил он, и Мэри Болфорд, сама того не желая, рассмеялась.
«Ты слишком много на себя берешь, не так ли? Тебе не кажется, что он мог натворить чего-то ужасного?»
Он покачал головой.
— Такой человек не мог сделать ничего ужасного — говорю вам, юная леди! Я знаю мужчин, я понимаю, что в них хорошо, а что плохо. Я всю жизнь прожил среди мужчин, и знание их слабостей и сильных сторон было моим единственным преимуществом. Я не понимаю женщин. И вот тут ты ошибаешься, Бёрд, — говорю тебе это прямо за столом. Я не охотился за этой женщиной, хотя, признаюсь, мне было любопытно на нее посмотреть. Я охотилась за бриллиантовым браслетом размером с ногу. Там жил один старый дурак, который был без ума от одной актрисы — по крайней мере, она называла себя актрисой, но я-то ее видел! Ему было лет сто, может, сто двадцать. Нет, у меня достаточно денег, чтобы жить припеваючи. — Он лукаво взглянул на Воробья. — Денег хватит, чтобы купить пулемет и оправдать свое прозвище. Где этот Мэддисон?
Он обратился к Мэри Болфорд.
— Спроси меня, — отрезал Спэрроу, холодно глядя на мошенника. — Я здесь за бюро информации! Если хочешь рассказать историю своей жизни, то, осмелюсь предположить, мисс Болфорд тебе поможет, но я привел тебя сюда не для светской беседы, Ганнер.
Хейнс заметил, что в глазах девушки промелькнула боль, и рассмеялся.
— Он прав — конечно, он прав, — сказал он. — Позвольте дать вам совет, мисс Болфорд. — Его голос звучал на удивление мягко; даже Воробей посмотрела на него с некоторым удивлением. — Никогда не бойтесь задеть чувства мошенника, потому что это невозможно. Человека, который после ареста десять минут беседовал с полицией, когда они не были уверены, где спрятаны деньги, оскорбляли эксперты!
Воробей серьезно кивнул.
«Прежде чем сочувствовать бывшему заключённому, — продолжал Стрелок, — выясни, за что его посадили и, что ещё важнее, сколько раз он отбывал срок. Неважно, какое у него преступление: если он сидел дважды, можешь не жалеть его — я сидел трижды».
Глаза его улыбались, но губы были странно жёсткими. Он не сводил глаз с девушки, наслаждаясь ее свежей, нетронутой красотой. Внезапно он повернулся, поманил официантку и взял счет. Затем он встал и протянул руку Воробью.
«Мы с Птицей на одной войне, — сказал он девушке. — Только на разных сторонах. Моя сторона всегда проигрывает, но получает больше удовольствия».
Резко повернувшись, он медленно прошел через магазин и скрылся на улице.
*******
Глава XIII
Люка Мэддисона поместили в отдельную палату, и однажды утром ему на глаза попалась небольшая температурная карта, на которой он увидел, что его фамилия Смит.
«Сколько времени я уже Смит?» — спросил он необычайно твердым голосом, вспомнив, что всего несколько дней назад не мог говорить громче шепота.
Добродушная медсестра весело ухмыльнулась.
«Если мы не знаем, как зовут человека, мы называем его Смит — желательно Билл, — сказала она. — Но ты ведь будешь хорошим мальчиком и назовешь нам свое имя?»
Он покачал головой.
«Нет, не думаю. Смит — очень хорошее имя, его носят очень приятные люди». Если бы меня звали Смит, я мог бы стать лучше, — добавил он с иронией.
С тех пор как его перевели в отдельную палату, здоровенный полицейский, который то и дело появлялся в его снах и казался их частью, исчез. В тот день, когда его сочли умирающим, вызвали полицейского судью, чтобы тот взял у него показания, но он не сказал ничего существенного или ценного. Более того, он слышал, как один детектив сказал другому, что от него не будет никакой пользы в качестве свидетеля на дознании. Так что он мог позволить себе лежать и смотреть, как проходят часы, как бледный солнечный свет скользит по зеленой стене, как наступает ночь и зажигаются огни.
С того места, где он лежал, доносился отдаленный звон трамваев. Он узнал звонок одного из них и следил за его движением. Он не думал о Маргарет дольше нескольких секунд. Он решительно выбросил ее из головы. Однажды ему пришла в голову мысль послать за Стайлзом, но появление управляющего выдало бы его личность, а он хотел сохранить репутацию банка — или это была репутация Маргарет? Снова и снова он твердил себе, что не поднимет руку, чтобы спасти Маргарет, но знал, что лжет. Ради Маргарет он был готов оставаться Биллом Смитом.
Ему приносили газеты, но он отказывался их читать. Это была еще одна причина, по которой Билл Смит был так удобен. Если бы банк Мэддисона приостановил выплаты, это стало бы еще одним веским основанием для того, чтобы он больше никогда не был Люком Мэддисоном.
Он был на удивление равнодушен к состоянию банка, на удивление равнодушен почти ко всему и ко всем. Было время, когда он верил и надеялся, что умирает и что в окончательном забвении обретет полное и абсолютное забвение, которого так жаждало его израненное сердце. Но сердце больше не болело. Скоро он выйдет из больницы, и что тогда?.. Эта перспектива его тоже не волновала. Что вообще имело значение? Может быть, он будет продавать цветы, как та веселая девушка, которую он видел на Сент-Джеймс-стрит однажды в снежный день. Или он мог бы стать военным: он еще не так стар и в Итоне состоял в отряде подготовки офицеров запаса. Или уехать за границу. Он слегка улыбнулся. «И стрелять в львов?» — спросил его собственный саркастичный голос.
На самом деле ему было все равно, что произойдет потом. Шел его шестнадцатый или семнадцатый день в постели — он не был уверен, который именно, — когда вошла сестра.
“Твой друг хочет тебя видеть”, - сказала она. “Он говорит, что знает тебя”.
Люк нахмурился.
“Друг?” он повторил. “Я уверена, что он принял меня за кого-то другого”.
“Нет, он специально спрашивал о тебе. Он сказал, что того мужчину зарезали. Конечно, я не сказала ему, что тебя зовут Смит, потому что это не так.
— О да, так и есть, сестра. Мне очень любопытно, впусти его.
Кто это был? На мгновение ему показалось, что это кающаяся Маргарет. Он бы тут же рассмеялся, если бы не боль в груди, которую смех вызывал. Вошедшего мужчину он никогда раньше не видел. Его поношенный вид скрашивал воротник такой поразительной белизны, что Люк догадался, что его купили специально для этого случая, как и яркий галстук. Это был мужчина с очень маленьким лицом и резкими чертами. Его глаза с тяжелыми веками украдкой поглядывали по сторонам, прежде чем он бесшумно подошел к кровати.
— Ладно, сестра. — Голос у него был высокий и хриплый (Люк вспомнил, что у Льюинга был такой же голос, и подумал, не родственник ли это).
— Это ваш друг? — спросила медсестра.
Мужчина кивнул.
— Да, мисс.
Медсестра ушла, а мужчина склонился над кроватью. От него пахло затхлостью и чем-то неприятным, как будто его одежда хранилась в сыром месте.
«Джо говорит, что раз ты не пикнул, он все исправит».
«Что не пикнул?» — спросил Люк.
— Пискни. Не шути так! Когда выйдешь, покажись ему. — Он сунул под подушку грязный клочок бумаги, и Люк услышал знакомый шорох. — Там для тебя пятерка. Джо говорит, что присмотрит за тобой.
— Да благословит его Господь! — серьезно сказал Люк. — Если и есть человек, которому нужен присмотр, то это я!
За день до его выписки из больницы сестра спросила Люка Мэддисона, не хочет ли он сходить к парикмахеру. Он провел пальцами по своему заросшему щетиной лицу, и его улыбка была почти мальчишеской.
“Нет, я скорее нравлюсь себе”, - сказал он. “Могу я позволить себе тщеславие в виде зеркала?”
Она принесла маленькое зеркальце, и он увидел в полированном овале отражение странного, неопрятного мужчины с длинными волосами и бесформенной бородой. Лицо все еще было бледным, нос заострился, но глаза сияли так же ярко, как и прежде.
«Боже правый!» — пробормотал он и присвистнул.
«Не очень-то ты хорош собой, а?» — добродушно спросила сестра.
«Никогда не был красавцем», — весело ответил Люк. Затем внезапно он нахмурился. - Этот чертов полицейский снова вернется?
Она покачала головой.
“ Нет, он отказался от тебя, считая, что работа плохая. Следствие по делу этого бедняги закончилось на прошлой неделе. Ты что, газет не читал?
Люк не читал газету.
«Я не умею читать», — сказал он, но она рассмеялась.
Таким образом, расследование по делу «этого бедняги» было завершено, и, по всей видимости, коронер принял его заявление о том, что он случайно встретил Льюинга и шёл с ним рядом, когда на него напали. Спустя долгое время он прочитал газетную статью, в которой его назвали «Уильям Смит, не имеющий постоянного места жительства». Вот этот абзац.
Мужчина по-прежнему находится в критическом состоянии, и, по словам свидетеля, маловероятно, что он сможет давать показания в течение месяца или пролить свет на обстоятельства убийства.
Весь день Люк просидел в обитом ситцем кресле, глядя на реку. Напротив возвышалось здание Парламента. Любопытно, что он лично знал по меньшей мере пятьдесят человек, о присутствии которых в этом здании свидетельствовал флаг Соединённого Королевства на часовой башне, — пятьдесят человек, любой из которых примчался бы по Вестминстерскому мосту, чтобы помочь ему. Но помощь ему не требовалась.
Он оценивал свое положение со спокойной беспристрастностью стороннего наблюдателя. Все жизненные цели были сведены на нет сокрушительным огнем. Он был бездомным в прямом смысле этого слова, потому что не было ни места, ни существа, которые могли бы принести ему утешение или счастье. Он находился в центре горизонта, на котором не было маяка, указывающего путь. В кислотной ванне его переживаний сгорели все амбиции, исчезло само желание жить. Он бы с радостью и благодарностью принял смерть.
Любопытно, что он редко вспоминал о смерти Льюинга или о ножевом ранении, из-за которого он оказался в операционной, пропахшей дезинфицирующими средствами. Он не держал зла на человека, который его ранил, и даже забавлялся тем, что стал неосознанной жертвой вендетты, к которой не имел никакого отношения.
Он снова перечитал записку, которую оставил ему таинственный незнакомец.
Отправляйтесь к миссис Фрейзер, на Джиннетт-стрит, 339, Ламбет. Она о вас позаботится.
Он тихо усмехнулся. Значит, в мире есть кто-то, кто хочет о нем позаботиться. Это было довольно забавно.
Когда он впервые прочитал это короткое сообщение, то чуть не порвал бумагу и не выбросил ее. До последнего дня в больнице он не собирался ни с кем переписываться — о ней он вспомнил только после того, как перепробовал все возможные варианты поведения. Вернуться в офис было невозможно. У него где-то был загородный дом, но он смутно помнил, что по договору передал его Маргарет.
Конечно, он мог бы уехать за границу, но это стоило бы денег. У него не было ни малейшего желания снова дергать за ниточки, которые могли бы вернуть его к прежней жизни. С этим эпизодом было покончено. Где-то в мире его ждали интерес и приключения — кто знает, может, они начнутся в убогих трущобах на Джиннетт-стрит?
Он вышел из больницы солнечным днем и смог дойти до дома без посторонней помощи, так как не взял с собой вещей. Он был достаточно силен, чтобы идти пешком, так как много гулял по больничной террасе, но похудел, и одежда висела на нем мешком.
Найти Джиннетт-стрит оказалось непросто, но в конце концов он ее отыскал. Это была неприглядная улочка в районе Боро. Дом № 339 оказался лавкой зеленщика на углу более узкой улочки, в конце которой были ворота, очевидно ведущие в небольшой двор позади здания. Лавка выглядела не слишком привлекательно; на выцветших объявлениях, приклеенных к витрине, говорилось, что здесь можно купить лучший уголь и дрова для домашнего хозяйства. Внутри было грязно и темно. За прилавком была полка, на которой в наклонных отсеках лежала картошка с землистым налетом, а в витрине красовалась несколько увядшая и пожелтевшая цветная капуста. В углу магазина лежала куча угля и стояли весы — очевидно, жители Джиннетт-стрит покупали уголь на развес.
Он толкнул дверь, зазвенел треснувший колокольчик, и через некоторое время из двери, ведущей в гостиную, вышла женщина с резкими чертами лица и рыжеватыми волосами. Она поприветствовала его с внешней недружелюбностью, которая, как он понял, была обычным поведением мелких торговцев в этом районе.
«Я миссис Фрейзер», — сказала она.
«Мне сказали, что я должен зайти к вам», — начал он, но она его перебила.
«Вы из больницы — Смит?»
Люк улыбнулся и кивнул. Она подняла крышку прилавка.
— Проходите, пожалуйста. — Ее тон был уважительным, почти подобострастным. — Я думала, вы не выйдете до завтра.
Она провела нас в маленькую неуютную гостиную и осторожно закрыла дверь, ведущую в магазин.
— Хорошо, что я сегодня прибралась у вас в комнате, — сказала она. — Я редко успеваю все сделать вовремя. Не пройдете ли вы сюда, мистер Как-вас-там?
Любопытство заставило его пойти за ней. При виде этой убогой лавки у него возникло желание развернуться и найти новый смысл жизни, но теперь он почти весело шел за женщиной. Такова была неизлечимая слабость Люка Мэддисона: всепоглощающее любопытство по поводу того, что будет дальше.
В какой-то момент к дому пристроили небольшую пристройку; полы там были более прочными, а двери казались тяжелее. Она открыла одну из них и провела его в комнату, которая поражала своим уютом. Он ожидал увидеть что-то непривлекательное, и, возможно, если бы так и было, он отказался бы от ночлега и пошел бы в другое место. Но кровать была застелена, простыни были белоснежными, мебели, хоть и простой, было достаточно, а в камине горел небольшой огонь. «Чтобы проветрить комнату», — объяснила она почти извиняющимся тоном и дала ему понять, что эта роскошь недолговечна.
На столе лежали несколько листов бумаги, перо и чернила. Их присутствие озадачило его, пока женщина не объяснила:
«Один человек подумал, что вам захочется написать друзьям, тем более что вы не писали писем из больницы».
«Откуда, черт возьми, они об этом узнали?» — удивленно спросил он.
Миссис Фрейзер загадочно улыбнулась.
«Он знает все», — сказала она.
Очевидно, что Он был человеком, достойным уважения.
— Ты больше не хочешь иметь ничего общего с этой шайкой Льюингов, — сказала она, не сводя с него пристального взгляда своих светлых глаз. — На прошлой неделе полиция разогнала эту толпу, и правильно сделала! Этот Льюинг выжал бы из собственной матери все деньги по страховке!
— Плохой парень, да?
— Если бы ты с ним работал, он бы тебя точно сдал, будь ты хоть джентльменом по рождению.
— Позвольте вас поправить, миссис Фрейзер, — сказал Люк. — Я не был членом банды мистера Льюинга или какой-либо другой банды…
— Я знаю. Он это знал. Но Льюинг вечно хвастался, что ему удалось заполучить таких людей, как ты, и расхваливал тебя за то, как ты водишь. Ты водитель?
— Автогонщик? Да, я довольно хорошо вожу, — улыбнулся Люк.
— Выигрывал гонки, да? — спросила она своим монотонным голосом.
Так получилось, что Люк выиграл гонку среди частных владельцев в Бруклендсе, хотя его ни при каких обстоятельствах нельзя было назвать автогонщиком.
— Я так и думала, — кивнула она. — Хвастовство — вот что погубило Льюинга.
Люк вспомнил небольшой разговор с покойным.
— Он ведь друг Ганнера Хейнса, да?
Женщина изменилась в лице. Она слегка поморщилась и быстро заморгала, как будто на нее попал яркий свет.
— Я ничего не знаю о мистере Хейнсе, — сказала она, явно занимая оборонительную позицию. — Меньше знаешь, крепче спишь. У нас никогда не было проблем с мистером Хейнсом, и мы не хотим их заводить.
Что-то в ее тоне не оставляло сомнений в том, что в основе ее уважения к Ганнеру лежит страх. Для нее он был «мистер» Хейнс; она явно старалась не сказать ничего, что могло бы быть воспринято как неуважение. Люку стало любопытно, почему так.
Вскоре она убежала, чтобы принести ему чашку чая, а он придвинул стул к столу. Бумага для письма так и манила его, но кому он мог написать? О Маргарет он не подумал.
Когда мышь забирается в улей и разъяренные обитатели улья убивают ее, они обнаруживают, что она слишком тяжелая, чтобы ее можно было унести, поэтому они покрывают ее воском, и она становится частью их жилища: огромный кусок, который когда-то был живым, но теперь не имеет никакого значения. Точно так же он забальзамировал и покрыл воском Маргарет. Она была просто препятствием, которое он привык обходить.
Но Стайлз... Что бы подумал Стайлз? И тут ему впервые пришла в голову ужасная мысль. А что, если Стайлз решил, что он покончил с собой? Что, если газеты пестрят историями о «миллионере» — для газет все люди в его положении были миллионерами, — и по его следу идут, и его описывают? От этой мысли ему стало холодно.
Миссис Фрейзер вернулась с чашкой чая, который оказался вполне пригодным для питья. Он предпринял отчаянную попытку раздобыть информацию, которую мог бы найти в газетных подшивках. Она выслушала его вопросы и покачала головой.
«Нет, новостей нет. В Финсбери произошло убийство, и того парня, который убил старуху, повесили».
— Кажется, я припоминаю, — небрежно сказал Люк, — как в больнице медсестры говорили об исчезнувшем богаче — его банк разорился или что-то в этом роде; ходили слухи о самоубийстве.
Она поджала губы и покачала головой.
— Я никогда о таком не слышал, а я бы заметил, потому что моя бедная мать потеряла все свои деньги, когда банк Уэббика обанкротился... —
Он вздохнул с облегчением, когда она ушла. Возможно, Стайлз не стал обращаться в полицию, пока не прибегнул к крайней мере.
Он придвинул к себе лист бумаги и обмакнул перо в чернила.
Глава XIV
Последним человеком на свете, которого хотел бы видеть Дэнти Морелл, был инспектор Бёрд. Единственным утешением после той встречи в Грин-парке было то, что мистера Бёрда сопровождала очень красивая девушка, лицо которой показалось ценителю прекрасного смутно знакомым.
Дантон бесцельно бродил вдоль берега пруда, наблюдая за утками и обдумывая план, который он составил утром. Увидев, что у Воробья есть спутник, он понадеялся, что у детектива хватит приличия пройти мимо, но, судя по всему, мистер Бёрд был лишен этого качества. Он стоял, коренастый и невозмутимый, сверкая глазами из-под набрякших век, с довольной ухмылкой на лице, словно встретил давно потерянного друга.
— Доброе утро, Морелл. Я бы хотел, чтобы вы познакомились с этим джентльменом, мисс Болфорд.
Его тон был настолько дружелюбным, что Дэнти на мгновение растерялся. Он заискивающе улыбнулся.
“Кажется, я встречал вас раньше”, - начал он.
“И вы встретитесь с ней снова”, - прогремел Воробей. “Эта юная леди — репортер - когда-нибудь бывали в Олд-Бейли, мисс Болфорд?”
Она рассмеялась.
“ Дважды. Я не хочу идти туда снова.
— Туда можно ходить слишком часто, — признал Воробей. — Для некоторых людей и одного раза достаточно, да, Морелл?
Прежде чем разгневанный мужчина успел ответить:
— Есть новости о мистере Мэддисоне?
— Он в Париже, — коротко ответил Данти.
— Я так и думал. — Воробей кивнул. — Когда я увидел, как ваш слуга выходит из поезда, я сказал себе: «Готов поспорить, Мэддисон в Париже. Готов поспорить, он все это время посылает своей жене любовные письма, пока там ваш слуга». Вы знакомы с мистером Стайлзом? — Его голова так нелепо склонилась набок, как у воробья, что Мэри Болфорд с трудом сохраняла серьезное выражение лица. — Управляющий банком Мэддисона?
— Я слышал о нем, кажется, даже встречался с ним, — сухо ответил собеседник.
«Хороший парень, но неразговорчивый, — сказал Бёрд. — Чем больше с ним разговариваешь, тем меньше он говорит. Он как десять устриц, поющих хором «Аллилуйя», — может, даже одиннадцать. Он не говорит о том, что ему неизвестно о местонахождении мистера Мэддисона».
— Насколько мне известно, — громко сказал Дэнти, — Мэддисон в Париже и прекрасно проводит время.
— Только не при ребенке, — пробормотал Воробей, страдальчески закрыв глаза. — Полагаю, он так и написал в своем сообщении? Готов поспорить на десять миллионов фунтов, что это было не письмо.
— Лучше спросите миссис Мэддисон, — сказал Дэнти и пошел бы дальше, если бы детектив не задержал его за руку.
— Я хотел бы узнать кое-что: вы знакомы с Наемником?
Он увидел, как мужчина вздрогнул.
— С Наемником? — пролепетал он. — Вы имеете в виду Хейнса — того парня, которого вчера арестовали? Насколько я понимаю, он в тюрьме.
— Ты не читаешь газеты. — Спарроу горестно покачал головой. — Флит-стрит тратит миллионы фунтов в год, тысячи честных, трудолюбивых репортёров пашут как проклятые, чтобы донести до вас столько правды, сколько можно, а ты их не читаешь! Приговор Ганнеру был отменён — он где-то в Лондоне.
Дэнти снова взял себя в руки, и его лицо стало похоже на маску.
«На самом деле меня не интересуют занятия по криминалистике», — сказал он.
— Готов поспорить, что нет! — восхищенно сказал мистер Бёрд. — Дам тебе совет, Морелл: держись подальше от широких открытых пространств, где днем люди ведут себя как люди, а ночью часто оказываются мертвы. Я так и не нашел знаменитое ружье Стрелка, но, может быть, он знает, где его искать. Пока!
Он проводил взглядом Дантона, яростно шагавшего по тропинке, и с широкой улыбкой повернулся к своему спутнику.
«Этот человек ближе к мошеннику, чем я к детективу», — сказал он.
«Это тот самый человек, который попросил меня зайти к нему домой после ужина и выпить с ним кофе», — улыбнулась Мэри.
“Держу пари, так и есть!" Ну конечно! ” сказал Берд. “Я забыл тот маленький эпизод возле банка”. Он почесал подбородок. “Кто был с ним тогда?” - спросил он с внезапным интересом.
- Молодой человек; я никогда не видел его раньше, но вы сказали, что он спекулянт, или игрок, или что-то в этом роде.
Губы Воробья изогнулись в свисте.
— Они были в том банке вместе, — тихо сказал он, — около трех часов дня, когда обналичили чек на бесчисленное количество тысяч фунтов! Все это очень любопытно и загадочно.
Но когда она попыталась удовлетворить собственное любопытство и разгадать тайну, он оказался таким же неразговорчивым, как мистер Стайлз.
Дэнти яростно шагал вперед, его невозмутимость была нарушена. Он рассчитывал, что Стрелок пробудет в тюрьме по меньшей мере три месяца. А за три месяца можно многое успеть. Он мог спланировать и осуществить свой грандиозный план, уехать из страны с деньгами, которых хватило бы на несколько лет, прежде чем Ганнер Хейнс начнет свои поиски.
Дойдя до Молла, он внезапно остановился в смятении. Почему Воробей его предупредил? Его никак не могли связать с арестом Стрелка, если только... его не выдала полиция! Значит, Стрелок знал. Странно, что Хейнс не пытался с ним встретиться за все те недели, что он был на свободе. Дантон Морелл успокоился этой мыслью и отправился на встречу.
Когда он приехал, Маргарет не было дома. Ему пришлось целый час ждать в гостиной, прежде чем она вернулась. Это само по себе было плохим знаком. Он договорился о встрече и даже не подозревал, что она не придет. Когда она вошла, он намекнул ей на это и понял, что совершил ошибку.
«Мне кажется, ты слишком переживал за меня, — сказала она, — и я, наверное, позволила тебе влиять на мои мысли. А Рекс очень тебя любил».
Он горько усмехнулся.
— И это всё?
— А чего ты ожидал?
В ее голосе слышалось неподдельное удивление. Дантон Морелл понял, что сейчас не время испытывать судьбу. Он развел руками и улыбнулся.
«Простите, но я всего лишь человек со своими человеческими амбициями, человеческими мыслями, человеческими надеждами».
Не успела она возразить, как он продолжил:
«Полагаю, я был предвзят по отношению к Мэддисону. Я всегда считал его слабаком. И до сих пор подозреваю, что так оно и есть». Если кто-то из нас и был предвзят по отношению к другому, то это я предвзято относился к тебе.
Интуиция подсказывала ему, что он говорит правильные вещи и что впервые за все время он попал в тон ее настроению. Но у него были свои дела.
«На днях я говорил с тобой об аргентинском энергетическом проекте, который я организую, — помнишь, я показывал тебе отчет и цифры. Ты сказала, что хотела бы купить несколько тысяч акций».
Она кивнула.
«Я хотела поговорить с тобой об этом», — начала она, но он ее перебил.
— Что ж, сегодня утром я получил телеграмму. Я пытался убедить одного из самых ярых сторонников этой схемы, чтобы он проявил себя, — я практически пообещал отдать ему крупный пакет акций, — и он согласился. Теперь я могу позволить вам вложить сто тысяч фунтов...
— Простите, — ее тон был настолько решительным, что он похолодел, — но я не могу взять даже несколько тысяч. Я отдала под опеку мистера Стайлза и адвоката Люка все, что у меня от него осталось, — вот почему я пошла к мистеру Стайлзу.
ГЛАВА XV
Дэнти смотрел на девушку с ужасом и изумлением. Его смятение было почти комичным.
— Ты вернула все деньги, которые он тебе дал? — запинаясь, спросил он.
Она кивнула, не сводя с него пристального взгляда.
— А почему бы и нет? Мне хватает на жизнь, — сказала она. — Мистер Стайлз, как попечитель фонда, выделяет мне достаточно средств.
Он мог только молча смотреть на нее, ошарашенный. Все его хитроумные планы развеялись, как пар от порыва ветра. Она избавила его от необходимости что-то говорить и дала ему время прийти в себя, а затем продолжила:
“Люк ни разу не был в Париже с тех пор, как уехал — должно быть, эту телеграмму прислал какой-то заинтересованный человек. У меня такое чувство, будто я сама хотела, чтобы это было отправлено, чтобы дать мне хоть какое-то оправдание тому ужасному обращению, которым я обошлась с Люком ”. Она улыбнулась. “ Мне было бы ужасно неловко, если бы я думал, что мои деньги имеют какое-то значение для твоего плана, Дэнтон. К счастью, ты богатый человек.
Дэнти медленно кивнул. В то утро он получил письмо с предупреждением от своего банкира, потому что тратил деньги и проигрывал крупные суммы в своем любимом игорном доме, полагая, что его финансовое положение скоро станет незыблемым.
Он с трудом восстановил равновесие и заставил себя говорить безразличным тоном.
«Я не уверен, что ты поступаешь мудро. Ты советовалась со своим адвокатом?»
Она покачала головой.
«В вопросах совести не советуются с адвокатами», — тихо сказала она.
Ему было трудно даже поддерживать интеллектуальную беседу. Ее поведение было непреодолимой преградой на его легком пути, и в тот момент казалось, что ее не преодолеть. Ему нужно было тянуть время; природная хитрость подсказывала ему, что пока она на его стороне, не стоит терять надежду. Он мечтал о сотнях тысяч, был уверен, что получит десятки тысяч, и, возможно, сорвет куш побольше, если будет действовать с умом.
— Когда ты собираешься уехать в Ронду?
— Через два дня, — быстро ответила она — так быстро, что он понял, что она рассчитала время до часа. — Как только я буду уверена, что Люк в Ронде, я отправлюсь к нему.
— И что именно ты ему скажешь?
Он не мог удержаться от этого вопроса, хотя, произнося его, уже понимал, что совершает тактическую ошибку.
Он увидел, как она напряглась, и в ее прекрасных глазах снова появился холодный блеск.
— Это исключительно наше с Люком дело, — сказала она. — Боюсь, я сама заварила эту кашу и должна из нее выбраться.
В отчаянии он снова совершил ошибку.
«Ты в долгу перед памятью Рекса, — сказал он. — Не знаю, что ты чувствуешь по отношению к Люку, но есть факт, от которого никуда не деться. Люк мог спасти твоего брата, но вместо этого, когда тот оказался на мели, он еще глубже затянул его в трясину. Его бог — деньги…»
— И все же он отдал мне все, — тихо сказала она, — а когда я отказала ему в деньгах, он ушел, не сказав ни слова. Разве ты не понимаешь, Дантон, что, если бы он обратился к своему адвокату, если бы он подал в суд — если бы он что-то предпринял, — я бы вернула ему деньги, не потому что он имел на них законное право, а потому что я не осмелилась бы предстать перед публичным разбирательством. Может, он был подлым, может, он был ужасно жестоким, но я не могу исправить одну несправедливость другой. Именно это соображение заставило меня вернуть деньги мистеру Стайлзу, — продолжила она уже не таким напряженным, более приятным, почти дружелюбным голосом. «Нам придется разобраться с этой историей с Рексом — она очень неприятная и болезненная, и я даже сейчас не могу думать о ней спокойно. Возможно, у Люка есть какое-то объяснение; может быть, у него была веская причина отказать бедному Рексу в помощи. В любом случае, моя задача — докопаться до истины».
Он был почти в ярости, которую с трудом скрывал. Его губы скривились в усмешке.
«Мне кажется, что в результате вашего примирения — полагаю, к этому все и идет — я останусь не у дел и буду в ссоре со всеми. В финансовом плане это может меня разорить. Люк имел большое влияние в Сити, и даже сейчас одно предположение о том, что я был настроен против него, может сыграть решающую роль».
К его удивлению, она рассмеялась.
«Дантон, — сказала она почти весело, — ты заставляешь меня чувствовать себя свиньей! Неужели ты думаешь, что я позволю другу Рекса страдать из-за того, что он пытался мне помочь?»
Дантон Морелл был озадачен. Почему она такая радостная? И тут он вспомнил: через несколько дней она будет в Ронде и воссоединится со своим мужем. От этой мысли ему стало не по себе: он начал понимать, какое важное место эта девушка заняла в его жизни. Дантон Морелл не из тех, кто позволяет какой-то женщине завладеть тем холодным местом, которое он называл сердцем. Но незаметно для него самого, по какой-то непонятной причине, та, кого он хотел одурачить, стала играть важную роль. Это было почти невероятно.
И тут его осенило, и он на мгновение оцепенел от ужаса. Она была влюблена в своего мужа!
Он уже открыл рот, чтобы заговорить, но тут раздался тихий стук в дверь, и вошла служанка.
«Вас хочет видеть джентльмен, мадам, — мистер Хейнс».
Если бы Маргарет смотрела на него, она бы увидела, как побледнел Дэнти.
— Он говорит, что немного знаком с мистером Мэддисоном, — продолжила девушка, — и очень хочет вас увидеть.
Дэнти уставился на нее. — Ты ведь не говорила ему, что я здесь, да? — начал он и увидел изумление на лице Маргарет.
— Ты его знаешь?
Он кивнул и многозначительно посмотрел на девушку.
— Подожди минутку снаружи, хорошо? — сказала Маргарет и, когда служанка вышла и дверь закрылась, спросила: — Кто это?
— Это человек, которого я не хочу видеть, и которого, как мне кажется, не стоит видеть тебе. Он преступник, тот самый, которого арестовали в ту ночь в «Карлтоне». Если послушаешься моего совета, отошли его подальше.
Она колебалась.
«Если он знает Люка…» — начала она.
«Он его не знает — это просто уловка, чтобы увидеться с тобой. Скорее всего, он захочет денег, а он довольно опасный человек».
— Тогда тебе лучше быть здесь, когда он придет, — сказала она и по его испуганному виду поняла, что это предложение его не устраивает. — Я лучше сама с ним поговорю, — сказала она. — Подождешь в малой гостиной?
Маргарет была в таком настроении, что он не мог с ней спорить. Он угрюмо согласился и сидел в малой гостиной, когда услышал, как за закрытой дверью быстро шагает канонир.
Маргарет не была готова к тому, что за человек войдет в гостиную. В его загорелом лице с резкими чертами чувствовались сила и утонченность, которых она не ожидала.
— Вы миссис Мэддисон? — протянул гость, и она слегка кивнула. — Меня зовут Хейнс, в полиции меня знают как Ганнера Хейнса. Помимо прочего, я вор, специализирующийся на драгоценностях, — сказал он.
Его тон был таким же спокойным, как если бы он представился членом благородной гильдии.
— Я однажды встречался с вашим мужем, он пытался оказать мне услугу, и я хотел бы отплатить ему тем же, миссис Мэддисон.
Она снова кивнула.
— Мистер Дантон Морелл — ваш друг, не так ли? — спросил он.
— Да, — холодно ответила она. — А что?
Она заметила, как дрогнули его губы.
— Я вот думаю… Миссис Мэддисон, не сочтете ли вы меня дерзким, если я спрошу, почему вас бросил муж?
Ее взгляд был неподвижен.
— А вы как думаете? — тихо спросила она и увидела его едва заметную улыбку.
— Я был бы не просто дерзок, а куда хуже. И все же, миссис Мэддисон, меня очень интересуют дела вашего мужа. У меня много недостатков, но предательство — не один из них. Ваш муж сделал все возможное, чтобы предупредить меня, когда узнал, что полиция собирается меня арестовать. Если и есть на свете порядочный человек, то это Люк Мэддисон. Мне не следовало задавать вам этот вопрос, и я вряд ли мог рассчитывать на удовлетворительный ответ. Единственное, что меня сейчас волнует, — это то, знаете ли вы, где ваш муж?
— Вы хотите его найти? — спросила она с вызовом.
Он покачал головой.
«Нет, но я бы хотел точно знать, где он. У меня есть особая причина для этого вопроса. Он в Лондоне?»
Она покачала головой.
«Сейчас он в Испании, но, боюсь, я не могу назвать вам адрес».
«Мистер Морелл, он в Испании?» Простите, миссис Мэддисон, но если у меня есть причина задать вам один вопрос, то у меня есть вдвойне важная причина задать вам другой. Морелл — из тех людей, о которых не должна знать ни одна порядочная женщина...
Она подошла к столу и нажала на маленький колокольчик из оникса. На этот раз он улыбнулся.
— Это значит, что вы собираетесь меня выгнать, и я вас не виню. Боюсь, я провалил это интервью, которое, как я думал, должно было пройти очень тактично и дипломатично. Я особенно хотел узнать, где находится мистер Мэддисон...
— Я вам уже говорила, — сказала она, когда в дверях появилась горничная.
— Что касается Дэнти Морелла... — начал он.
Она указала на дверь.
«Я не собираюсь обсуждать своих друзей — даже с криминальными знакомыми моего мужа», — сказала она и услышала, как он спускается по лестнице, посмеиваясь, словно над удачной шуткой.
Она подождала, пока не услышала, как захлопнулась входная дверь, и пошла искать Дэнти, но его не оказалось в малой гостиной. Горничная сказала, что он ушел через несколько секунд после прихода Ганнера Хейнса. Дэнти не был из тех, кто пускается в авантюры.
У нее были дела в лондонском Вест-Энде, и ближе к вечеру она приказала водителю отвезти ее в парк. Возле Мраморной арки она дала знак остановиться и вышла из машины. Ей хотелось прогуляться и побыть в одиночестве, которое дарил парк. Здесь она могла мыслить более ясно.
Она медленно шла по асфальтированной дорожке, идущей параллельно проезжей части. Вдруг она увидела, что по другой стороне дороги медленно едет машина. Это был электрический экипаж, в котором сидели двое: красивая, модно одетая девушка и бородатый мужчина яркой внешности, чье лицо было наполовину скрыто широкополой шляпой-стетсоном. Впереди нее шел коренастый мужчина, а рядом с ним — довольно симпатичная девушка. Когда она поравнялась с ними, то услышала, как толстяк сказал:
«Взгляните на эту красотку! Это Джин Герлей — самая большая мошенница в Лондоне, дорогуша».
В тех, кто шел впереди, она узнала Воробья и его спутницу и, не желая, чтобы они ее заметили, села на садовую скамейку, с любопытством провожая взглядом электрический экипаж. Она увидела, как машина свернула у Мраморной арки и медленно поехала вдоль тротуара, и с отстраненным интересом наблюдала за красивой девушкой и бородачом, который повернулся к своей спутнице. Когда они проезжали мимо, она услышала, как мужчина сказал:
«Все это очень загадочно. Что бы это значило?»
В одно мгновение она вскочила на ноги, бледная и дрожащая. Она узнала голос бородатого мужчины. Это был ее муж.
ГЛАВА XVI
Жизнь на Джиннетт-стрит могла бы быть довольно забавной, подумал Люк Мэддисон.
Он жил здесь уже третий день и был не против такой перемены. По пути из больницы он обнаружил у себя неожиданные физические слабости и был рад возможности отдохнуть, избавиться от тревог и полной безответственности, в которую он ввязался.
Миссис Фрейзер не докучала ему своим присутствием. Она принесла ему на удивление интересную подборку книг, кормила простой, но очень сытной едой и предоставила ему полную свободу передвижения по дому, хотя и посоветовала выходить только по ночам. Он был озадачен ее вниманием, хотя и понимал, что она действует от имени неизвестного Коннора.
Отчасти завеса тайны приоткрылась на третий день, когда она задала ему несколько вопросов об Австралии — стране, в которой он никогда не был. Когда он ответил, что да, она загадочно улыбнулась.
«Если бы у этого Льюинга было столько же ума, сколько у тебя, и он держал бы язык за зубами, он, возможно, был бы жив и по сей день. Если бы у него хватило ума держать язык за зубами, никто бы ничего о тебе не узнал. Но он был из тех, кто любит хвастаться, этот Льюинг, упокой Господь его душу, вечно хвастался, что его шайка может сделать с нашей, хотя, должно быть, знал, что все деньги у нас».
Постепенно все выплыло наружу. Льюинг хвастался, что к нему в «банду» приедет человек из Австралии. Люк узнал, что у этого нового человека довольно сомнительная репутация в Доминионе, но его ни разу не судили.
«Как только Коннор узнал, что ты приезжаешь, он сказал: «Вот он, наш человек, — возьми его». Он считает, что дело с сиднейским банком было самой хитроумной аферой в истории».
Теперь Люк узнал, кто он такой, и начал сопоставлять разрозненные сведения, которые у него были. Если Льюинг и не был мозговым центром или лидером банды Боро, то, по крайней мере, он занимал довольно высокое положение. Именно он нанял австралийца и, судя по всему, завербовал его по переписке.
Люк узнал, что бандитские разборки в Южном Лондоне имели особое значение. Банда из Боро состояла в основном из речных воров, и некоторые из ее членов разбогатели на разграбленных ими грузах.
— Давайте проясним ситуацию, миссис Фрейзер. У вас сложилось впечатление, что я австралийский преступник. Когда я говорю «вы», я имею в виду ваших нанимателей.
— Сколько с меня? — озадаченно спросила миссис Фрейзер.
Люк объяснил.
— Я не тот, кого вы ожидали увидеть, — настаивал он. — Тот факт, что я оказался рядом с Льюингом в ночь его убийства, ничего не значит — это чистая случайность. Я, конечно, умею водить машину, но, боюсь, от меня будет мало толку для ваших друзей, которые, как я понимаю, нарушают закон.
Она загадочно улыбнулась.
«Что мне в вас нравится, мистер Смит, — сказала она, — так это то, что вы умеете держать себя в руках».
В ту ночь он увидел грозного Коннора уже поздно вечером. Пожимая руку незнакомцу, он вздрогнул, потому что уже слышал этот низкий голос в ту ночь, когда погиб Льюинг.
«Ты мне не понадобишься день или два, Смит, — резко сказал Коннор. — Для тебя все сделают». Это верно.”
Его тон был повелительным. Это был тот же голос, что бросил вызов Льюингу, но более культурный. Не успел Люк объяснить, кто он такой или, по крайней мере, кто он не такой, как мужчина удалился. Через день или два его ждал еще один сюрприз. В комнату, где он сидел за столом, положив голову на руки и уткнувшись в книгу, вошла хорошенькая светловолосая девушка и посмотрела на него с нескрываемым интересом.
— Коннор послал меня к тебе. Тебе привезли новую одежду?
Люк покачал головой и улыбнулся.
— Нет, — ответил он. — Мне привезут костюм?
Она критически осмотрела его.
— И тебе нужен цирюльник. Я пришлю его к тебе сегодня вечером. Твою бороду нужно подстричь. Не мог бы ты завтра прокатиться со мной?
Он снова рассмеялся.
— Я и не такое терпел, — сказал он, гадая, кто она такая и откуда взялась.
Она была хорошо, но не слишком элегантно одета, и он догадался, что ее наряд подобран так, чтобы не привлекать лишнего внимания.
«Ну и дыра у тебя тут! — презрительно сказала она, глядя на улицу. — Здесь, наверное, ад. Не понимаю, как эти люди вообще выживают».
Он ничего не ответил. Он хорошо знал этих детей бедняков, видел, как на рассвете открываются двери и выпускают рабочих, видел, как отважные, невзрачные жены борются за то, чтобы за шесть пенсов сделать работу, за которую платят шиллинг. В восемь тридцать их дочери, аккуратно одетые, в телесных чулках и дешевых, но приличных пальто, отправлялись в город, чтобы пополнить скудные семейные сбережения. Дети бедняков! Жертвы тысячи хищных стервятников! Ведь бедных грабят так, как никогда не грабят богатых. Существовала дюжина банд мелких воришек, которые обчищали карманы в омнибусах, вырывали сумки, пробирались в дома, когда хозяев не было, и забирали их жалкие пожитки на несколько пенсов. Однажды ночью он видел, как трое молодых хулиганов напали на рабочего средних лет, сбили его с ног и обчистили карманы. Он слышал о ловких мошенниках, которые приходили на эту улицу и притворялись, что их послал отсутствующий муж за оставленными инструментами. А однажды, к его великой радости, он увидел, как по улице промчалась быстрая машина, из которой вышли полдюжины детективов, чтобы арестовать хулигана, жившего за счет своей дурной славы.
Полиция оказывала им посильную помощь. Он видел, как после того, как детектив ударил его резиновой дубинкой, муж-избиватель лежал без сознания на тротуаре. Но, как правило, эти человеческие паразиты, наживающиеся на бедняках, оставались невредимыми.
Девушка отвернулась, не в силах больше смотреть на страдания людей.
«Встретимся у Мемориала гвардейцам в Грин-парке. Я буду в машине и заеду за тобой», — сказала она.
Она оглядела его с головы до ног, в ее глазах читалось восхищение.
«У тебя хороший голос, — сказала она. — Ты вполне мог бы сойти за аристократа».
В ту же ночь ему доставили одежду, которая пришлась ему впору, и когда обещанный цирюльник закончил свою работу и Люк облачился в новый костюм, он почти смирился с бородой.
В новой, странной жизни ему было довольно легко об этом забыть. Его охватил дух приключений. Маргарет осталась в далеком, почти невероятном прошлом. Она была из мира грез.
На следующий день он весело отправился на место встречи и с радостью обнаружил, что его походка стала пружинистой. Едва он занял свое место перед Мемориалом гвардейцев, как увидел подъезжающий электрический экипаж и, поймав сигнал девушки, отошел на обочину, когда машина остановилась.
Она была в прекрасном настроении.
«Отличная идея — появиться в таком автомобиле», — сказала она. — Ты не понимаешь, что я имею в виду? Готов поспорить, что нет!
Они вошли в Гайд-парк, медленно прогуливаясь вдоль тротуара, и он поймал себя на том, что наслаждается этим новым для себя опытом. Она была очень хорошенькой, хотя и старше, чем он думал.
— Видишь вон того толстяка? Это Воробей. Держись от него подальше.
Он вздрогнул, услышав это имя.
— Ты имеешь в виду Берда? — запинаясь, спросил он и виновато посмотрел в ту сторону, куда она указывала.
Он увидел мистера Бёрда. Тот шёл с очень красивой девушкой, но женщину, которая в этот момент садилась на одну из скамеек в парке, он не узнал.
Когда экипаж развернулся и поехал обратно по другой стороне дороги, она вдруг сказала:
«Возле кавалерийских казарм будет ждать машина. Надеюсь, вы умеете водить?»
«Еще одна машина?» — удивленно спросил он.
Она кивнула.
«Я хочу тебя проверить».
Он рассмеялся.
«Все это очень загадочно», — сказал он.
Их ждала машина — закрытый легкий автомобиль английской марки. Рядом никого не было, но она без колебаний остановила экипаж и дала водителю указания.
«Вот и все, — сказала она. — Садитесь».
Люк опустился на водительское сиденье и нажал на кнопку запуска двигателя, а она села рядом и захлопнула за собой маленькую дверцу.
— Графтон-стрит, — сказала она деловым тоном. — Остановитесь напротив клуба «Риан».
Он подумал, что она проверяет его навыки вождения, потому что ему пришлось проехать через три квартала, прежде чем он остановил машину в указанном ею месте.
— Теперь ты понимаешь, — сказала она, понизив голос и заговорив быстро, — что я иду к мужу.
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— Если он поднимет шум, я рассчитываю, что ты мне поможешь. Если он не поднимет шума, мы спокойно уедем по Албемарл-стрит, направимся к Воксхолл-Бридж и Тутинг-Коммон.
— Ваш муж? — запинаясь, спросил он.
Она бросила на него быстрый подозрительный взгляд.
— Вот что ты скажешь консьержу, если поднимется шум.
Она не объяснила, что это за квартира, и ушла, прежде чем он успел ее расспросить. Он оставил мотор включенным, как она и велела. Ее не было минут двадцать. Наконец она свернула с Бонд-стрит и с явным безразличием направилась к машине. Когда она села в машину, из-за угла выскочил мужчина в рубашке, подлетел к ней и схватил за руку. Она попыталась вырваться, и, прежде чем Люк понял, что делает, он ударил нападавшего и повалил его на тротуар.
— Жми на газ! — рявкнула она, и Люк Мэддисон машинально рванул машину вперед.
Они пересекли Оксфорд-стрит, проехали по Сент-Джеймс-стрит, через парк и уже были на мосту Воксхолл, когда он начал понимать, что произошло.
— Зачем этот парень тебя схватил? — спросил он.
— Мы с мужем поссорились, — спокойно ответила она. А потом добавила: — Я знала, что Коннор ошибался, — и присвистнула. «Если бы я не проявила смекалку и не начала рассказывать эту историю про мужа, я бы уже была на полпути к Холлоуэй!»
Он видел, как она краем глаза поглядывала на каждого полицейского, мимо которого они проезжали, и его сердце забилось чаще, когда они подъехали к Тутинг-Коммон. По ее команде он остановил машину.
«Выйдем здесь, — сказала она. — Ты можешь вернуться на автобусе, а я возьму такси. Если Коннор приедет сегодня вечером, скажи ему, что я все забрала».
Она повернулась, чтобы уйти, но он схватил ее за руку.
— Что за вещи? — строго спросил он.
И тут он увидел плоский чемоданчик, который она прятала под кожаной курткой.
— Боже мой! — ахнул Люк Мэддисон. — Ты его украла!
В ее прекрасных глазах мелькнуло веселье, когда она кивнула.
— Конечно, я это сделала, ты, жалкий простофиля!
Мимо проезжало такси, и она его остановила. Он медленно разжал руку, которой сжимал ее локоть. Он смотрел, как такси уезжает, словно во сне, слишком ошеломленный, чтобы думать. Он так и не смог вспомнить, как возвращался в Ламбет. Он уже перешел Вестминстерский мост, когда увидел разносчика с плакатом: «Дерзкое ограбление в Вест-Энде». Он застыл на месте, разинув рот и глядя на содержимое купюры, потом пошарил в кармане и дрожащей рукой бросил пенни на ладонь разносчика.
Он не решался заглянуть в газету, пока не оказался на тихой улице. Тогда он прочитал:
Дерзкое ограбление в Вест-Энде
Бородач и красотка крадут у Таффанни бриллиантовое колье за 20 000 фунтов.
Сегодня днем в ювелирном магазине господ Таффанни на Бонд-стрит произошло дерзкое ограбление. Около 15:50 в магазин вошла хорошо одетая женщина и попросила показать ей простые золотые кольца. Пока продавец отвернулся, она разбила стеклянную витрину молотком с резиновой головкой. Когда продавец вернулся, он обнаружил, что исчезла не только женщина, но и ценное бриллиантовое колье. Он выбежал на улицу и догнал женщину, когда та садилась в машину. Его тут же сразил наповал ее спутник, которого описывают как высокого мужчину со светлой, аккуратно подстриженной бородой, одетого в серый твидовый костюм...
— Это я! — простонал Люк Мэддисон и чуть не упал в обморок.
*****************
Luke Maddison walked into his office so calmly that Stiles, who from his glass-partitioned office saw him pass, did not dream of the devastating catastrophe which had shattered the life of his young employer. Stiles glanced up at the clock and grunted his satisfaction. Evidently the matter of the check had been satisfactorily adjusted.
The house ’phone rang and he took up the instrument.
“Will you come in?”
Luke’s voice was even; not by so much as a tremor did he betray his emotion.
There was nothing remarkable to betray. He was astounded at his own amazing calm, and it was some time before he had discovered a reason for his abnormal serenity. He was living entirely in the present, not daring to look backward, indifferent to what waited on the morrow.
Stiles, who had known him from a child, saw something in his face that he had never seen before, and was alarmed.
“Anything wrong, sir?” he asked anxiously.
Luke Maddison pursed his lips as though he were going to whistle.
“I don’t know. I haven’t quite got things into perspective. Sit down, Stiles.”
Again he pursed his lips, staring past his manager; and then, in measured, deliberate tones, he told the man just what had happened. It was not a moment for reticence, nor did he feel the necessity for covering up or excusing Margaret’s action. He was dealing with definite and final facts, and he set them forth with a sort of cold-blooded precision, as he would have set forth the values in a prospectus.
Stiles heard but at first could not comprehend the magnitude of the disaster. At last he made a little moaning sound, and this seemed to appeal to some latent sense of humour in Luke Maddison, for he smiled.
“You’ll have to do the best you can, Stiles. I suppose one has friends in the City who would help, but I haven’t the faith to go to them—faith in anything. No, I’m not stunned, I’m destroyed. But I’m not feeling sorry for myself—I wish I could. That at least would bring me back to realities.”
“What are you going to do?” Stiles’ voice was little above a whisper.
Luke Maddison shook his head.
“I don’t know exactly,” he frowned. “What does one do in these circumstances? Go away and shoot lions! Isn’t that the usual course for broken-hearted men to take? I don’t know.”
Stiles glanced at his watch and got up from the table.
“I’m going to see the bank,” he said, with remarkable energy. “I think we can lodge those Artificial Silk shares against an overdraft.”
Luke made no comment. He heard the staccato explosion of Stiles’ voice—the old man invariably got that way when he was excited. He was conscious that Stiles had gone and shut the door behind him.
For ten minutes he sat at the desk, looking straight ahead, trying hard to re;stablish touch with life. Then he rose, took his hat from the stand, mechanically drew on his gloves and went down the private staircase into the street.
As he opened the door of his flat he heard the telephone bell ringing, and had time to stop the butler as he was going to it to answer.
“Leave it, will you, please,” he said.
The ’phone was in his own little study leading from his bedroom. He lifted the receiver and put it on the table. Then, locking the door, he changed his clothes. He took the first garments that came to him; was unaware, till he was dressed, that trousers and coat were a bad match. Counting the money in his pockets, he found he had a little over fifty pounds. He grew thoughtful at this. Was that his or hers? It was a ridiculous problem, yet he battled it out for a long while; but all the time realities avoided him. He could only think of Margaret as A, himself as B. There was C, which stood for money—did this belong to A or B?
He threw the notes on the table, retaining the silver, and went out into the hall. He was taking down a light overcoat when the butler appeared at his elbow to ask the inevitable question.
“No, no, I’m dining out to-night.” And then, with the open door in his hand, he remembered. “I left some money on the table in my study. Take half for yourself and half for the cook—I shall not want you after this week.”
He left the man petrified with amazement and dismay.
Why he gravitated to the Embankment he could never tell; it seemed a natural objective. He had no thought of suicide, no intention of finding that gross way to forgetfulness. Walking slowly by the parapet, he came to a halt before Scotland Yard and eyed that Gothic building incuriously. That big detective was there, the Sparrow—the Sparrow, who righted so many wrongs, could hardly disentangle the problem which deadened the mind of Luke Maddison. The “children of the poor”! He smiled mirthlessly. He was one of the children of the poor, the natural charge of that big man. To protect the children of the poor and punish the wrongdoer. Who had done wrong? Margaret? He tried hard to apportion all blame to her, to hate her. He shook his head and walked slowly back toward Blackfriars.
Opposite the Temple station he rested again. There was a narrow street running up to the Strand—Norfolk Street, wasn’t it? And his lawyer had his office there. Why not see him and tell him all that had happened? It was the sane thing to do. But then Luke Maddison realized that he was not sane. He was the maddest being in the maddest world.
He went on toward Blackfriars and came to a halt before the tram station. There was a long queue of people waiting to board the cars which arrived empty and went rolling along the Embankment crowded with humanity. Husbands and wives, possibly; young men going back to sweethearts who loved them; girls who had faith in some men or other and were ready to make every sacrifice for them. To Luke Maddison every car that drew away was laden with happy people, their day’s work ended, the recreations and pleasures of the night before them. Old men, young men; girls looking trim and smart; young men smoking big pipes, with a newspaper under their arms; bespectacled students—they hypnotized him, these great, blazing tramcars. He watched men and women mounting to the top, tried to identify them through the glazed windows.
He was standing with his back to the parapet, his elbows resting on the stone.
“Are you waiting for anybody?”
The voice had authority, though it was quite kind. He looked up to meet the suspicious scrutiny of a City policeman. The City police do not like to see men lingering indecisively, one hand on the parapet, the swirling black river below—especially a white-faced man, with a tense face and an almost horrified stare. “N-no,” stammered Luke, “I’m—just watching.”
The policeman was looking at him curiously, as though he was trying to remember his face. “I’ve seen you before somewhere, haven’t I?”
“I dare say,” said Luke, and turned away abruptly.
He followed the homeward-wending crowd across Blackfriars Bridge. It was dark and cold, and he struggled into the overcoat which he had been carrying on his arm. He remembered somewhere in the borough that he entered a little coffee-house, redolent of burning lard.
At eleven o’clock it began to rain, a fine drizzle that very soon soaked through the light coat. He was walking aimlessly along York Road in the direction of Westminster. A man ahead of him was walking more slowly, a slouching man with his hands in his pockets and his coat collar turned up. Luke was wearing rubber- soled shoes, and came up to the walker before he was aware of his presence. He saw the night wanderer lurch sideways with a snarl, stoop forward as though he were going to run, and then something in Luke’s face or appearance checked his flight.
“Hullo!” he said huskily. “Thought you was a busy.”
Luke recognized him.
“You’re Lewing, aren’t you?”
The man peered into his face.
“Blimey, if it ain’t Mr. What’s-your-name?—Maddison! What you doing down here? You should have come and seen me down Tooley Street: this ain’t my pitch.”
Twice he looked back furtively over his shoulder.
“You thought I was a detective?”
The thin lips of the man twisted in a leer.
“That’s what I said. No, I thought you was one of Connor’s lot. They chased me out of Rotherhithe to-night, said I’d been ‘nosing’ on ’em. That’s why I’m round here. Connor’s crowd always thinks that someone’s been nosing if one of his gang’s dragged.”
“Nosing? You mean spying?”
“Giving ’em away to the police,” explained Mr. Lewing. “Connor’s brother got caught the other night and they got a yarn down Tooley Street that I’d done it.”
Luke began dimly to understand.
“Come down here.”
The clawlike hands of Lewing caught him and dragged him down a narrow, ill-lit street.
“I’m nervous to-night,” he said, and here he was speaking the truth, for his voice became a little whimpering gasp. “You’re a gentleman, Mr. Maddison. You’d help a pore feller to get away. You know what Connor is—he’d knife you for twopence. Bumping off, he calls it—he’s an American; at least, he’s been in Sing Song.… Sing Sing, is it? Anyway, it’s a stir. A couple of quid’d get me out of London.”
“I haven’t got a couple of pounds with me,” said Luke.
He was already weary of the companionship, and, but for being in his present condition, would never have submitted to being dragged into this foul little street.
“Perhaps I can call at your office in the morning?” Lewing’s voice betrayed his anxiety. And then, as he remembered: “I give that ten pounds to the Gunner——”
“You gave nothing to the Gunner,” said Luke coldly. “Mr. Bird told me all about you.”
There was an embarrassed silence.
“Anyway, I’d like you to stay with me, sir,” said the man. “I called you a busy just now, and you look like a busy. If any of them Connors see me with a busy they’ll——”
They had just turned the corner into an even narrower street, and Lewing stopped suddenly, Four dark shapes, two on the pavement, two in the roadway, confronted them. Luke surveyed them curiously. They all seemed to have caps drawn over their eyes; each man had both hands in his pockets.
“Here, what’s the idea, Joe?” Lewing’s voice was a whine. “This gentleman is taking me round——”
The leader of the four laughed harshly.
“You’ve got to have a busy with you, have you?” he said with an oath. “You ain’t satisfied with nosing on us Connors, but you got to carry Scotland Yard strapped under your arm. That’s yours, Lewing!”
To Luke it only seemed that the man had edged a little closer to Lewing as he spoke. Lewing coughed and fell groggily against Luke.
“Get the busy,” said a snarling voice.
Luke swung back but not quite in time. He saw the glitter of steel and felt as though a hot iron had been drawn across his breast; and then a curious weakness came on him, and he leaned back against the wall and gradually slipped into a sitting position. His last conscious impression was the clattering feet of running men; four dark shapes vanished into a greater darkness, and he was left alone, with something that sprawled across the pavement, staring with unseeing eyes at the flickering light of the street lamps.
CHAPTER X
At noon the next day Mr. Danton Morell called with all the news procurable—and that was not much.
“He seems to have disappeared from London, but I shouldn’t be very much alarmed about that,” he said.
Margaret Maddison sat white faced by her writing table, playing with a pen. She had not slept at all since Luke’s butler had wakened her at midnight to ask for information about his master. Early that morning she had weakened sufficiently to ring up Luke’s office, only to find that she had communicated her own alarm to Mr. Stiles.
“Naturally he wants to worry you,” said Danty with a little smile. “That’s part of his scheme. I dare say if you had told old Stiles that you were ready to give a check for——”
“I told Mr. Stiles that I’d give him a check for any money he wanted,” she said.
Her voice was a little cold and hard. Danty grew alarmed. He was evidently on the wrong track; it was not easy to find the right one.
“Then, if I may say so, you were extremely foolish. After all, you know the man; you know exactly what poor Rex thought of him; you went into this with your eyes open——”
“I know.” She was impatient. “I would do it again, I think—perhaps in another way. I was rather—brutal.”
She rose from the table and walked slowly across to the fireplace, took a cigarette from an enamelled box on the mantelpiece, lit it, only to throw it into the fire.
“I am worried, Danton,” she admitted. “I haven’t the stamina for hate. I haven’t even the illusion that I’ve done right.”
“Stiles took your check, of course?”
She shook her head.
“No; he said it wouldn’t be necessary. I think Luke must have told him about—everything. He was very sharp with me, almost rude.”
“Fire him,” said Danty promptly. “Don’t forget that you own the bank——”
“I do not own the bank,” she interrupted. “My lawyer rang me up this morning to say that by an omission the bank property was not included in the contract—and I am glad. Of course I shall transfer back to Luke every penny I have taken from him.”
“Are you mad?”
He almost shouted the words.
She had not seen this Danton before, and she stared at him in amazement. He realized his mistake instantly.
“I’m terribly sorry,” he said, almost humbly. “I’m thinking of you; I’m thinking of how easily his disappearance may be a trick, as I’m perfectly sure it is. It is like you to want to give him back his money, but suppose you do, what then? You’re married to him; he’s hardly likely to give you grounds for divorce, and the net result of your generosity would be that you would be penniless, dependent on his charity for every farthing.”
She thought for a long time on this, looking down into the fire. It was difficult to know what Margaret was thinking about: her face was set; the side view he had of her eyes told him nothing.
“I wanted to hurt him, and yet I was very frightened. If he had only said something, if he had only abused me… it was awful!”
She closed her eyes as though to shut out the memory of Luke’s face.
“He’ll be back to-night,” said Danty cheerfully, “and then you’d better settle it among yourselves. I’m almost beginning to regret that I gave you any advice, and yet God knows I did not act from self-interest.”
“Why, of course not.” She held out her hand impulsively and he took it. He was now mastering the situation.
Yet he was puzzled, and all the way home he was trying to find a likely explanation for Luke’s disappearance. He had formed an estimate of Luke Maddison’s character, and his own prognosis of what would follow Margaret’s revelation was, frankly, that the man he hated would take one of two courses: he would either display an immense sanity and consult his solicitors, or he would go the way of Rex Leferre.
A newspaper placard attracted his attention; he tapped on the glass and stopped the cab to buy a copy of the journal. “Race Gang Murder,” said the contents bill, and Danty was interested in gang fights. The scene of the tragedy was unknown to him. In his more humble days he had worked North London. The Borough and Lambeth were terra incognita.
Danty tossed the paper on to the floor of the cab. It was one of those commonplace crimes which have no especial interest for the well-to-do classes, and just now he was on the verge of becoming one of that exclusive set.
It may be said that he had no exact plan as to what part he would play in the present situation. He could make money more easily with Luke out of the way, and with this fool girl Margaret controlling a fortune, than he could if he were working under the cold blue eyes of Luke who hated him. He had not disguised the fact, when he discussed Rex and the forgery, that he believed Rex was more victim than instigator of the crime.
His disappearance was really a sensible relief. It was hardly likely that his relationship with Margaret could have continued if she were in love with her husband and were guided by him. All that Danty planned was that Luke should cease to be a factor; and he had planned well. Whether he took his profits in one shape or another was a matter of indifference, except—the growing fascination that Margaret was exercising over him. He never saw her but there grew a stronger desire for another relationship than confidential friend. Once he had touched her hand by a well-timed accident. She had let her hand rest against his long enough to encourage the hope that he might go farther; but when he had followed up this opening she had left him in no doubt about her feelings. Margaret had the disconcerting habit of candour.
“I hope you aren’t going to be very silly, Danton, and imagine that you’re in love with me,” she said.
This was in the days when Rex was alive, and when her pulse beat a little quicker at the sound of Luke Maddison’s footstep.
Danty shrugged his shoulders. Women change; their charm is their inconsistency.
He stepped out of the taxi and turned to pay the driver.
“Morning, Mr. Morell.”
Danty brought his head round slowly. Where had the Sparrow come from? He had a most alarming trick of appearing from nowhere. As a matter of fact, Mr. Bird had been standing in the roadway but had been momentarily screened by the taxi.
“I thought I’d like to have a little chat with you,” he beamed. “Seen anything of Mr. Maddison?”
It was on the tip of Danty’s tongue to disclaim any acquaintance with Luke Maddison’s movements.
“Not since the marriage,” he said.
“Maybe he’s gone away alone on his honeymoon,” said the Sparrow, smiling broadly. “I can’t keep track of these modern ways of going on. I suppose you haven’t been on a honeymoon for a long time, Mr. Morell?”
His keen, bright eyes, half hidden behind the puffy eyelids, fixed Danton Morell like a gimlet. Danty did not flinch.
“I’ve never been married,” he said.
He could easily have ended the interview by brushing past the detective and walking into the vestibule of the building—it was his error that he submitted to the cross-examination.
“A pleasure to come,” said the Sparrow brightly. “I was having a little talk with Gunner Haynes about you.”
In spite of his self-control, Danton Morell felt the colour leave his face.
“Oh, were you?” he said defiantly. “And who is Gunner Haynes?”
“A low criminal,” said the Sparrow in melancholy tones. “I meet ’em—it’s my job. There’s a lot of things I like about the Gunner. First of all I like him because he never carries a gun, and secondly I do admire his memory! Got the memory of a horse, that old Gunner! He’s the sort of fellow that remembers the colour of the socks he was wearing the day the Armistice was signed. I shouldn’t be surprised if they were khaki. What colour socks did you wear that day, Mr. Morell?”
There was something so deadly in that question that Danton held his breath. On Armistice Day he had been serving a sentence of eighteen months in Peterhead Jail. Had the Gunner recognized and betrayed him? He had only to consider this possibility to find a reason for its rejection. If Gunner Haynes knew he was alive and get-at-able, he would tell no police officer. Very surely and expeditiously he would settle his own account.
“I can’t tell you what kind of socks I was wearing,” he drawled. “Are you interested in the hosiery business?”
Mr. Bird nodded solemnly.
“Especially gray socks,” he said; “gray woolen socks with a little broad arrow on the ankle.”
It was in perfect good-humour, and could not, by any effort of the imagination, be described as offensive. Before Danton could speak he went on:
“I suppose you can’t oblige me with information? I’d like to know why Mr. Maddison went away yesterday, and where he’s gone. I’m thinking of sending him a birthday present. How long are you staying in London, Mr. Morell?”
The question was asked abruptly; the eyes behind the heavy lids seemed to brighten when Danty answered.
“About a month.”
“I was thinking perhaps you’d be going next week.”
With a little nod he turned and went off in his heavy, ponderous fashion. Danty looked after him, biting his lip. He had received a warning. Though he would rather have the warning from the police than the more ungentle warning which Gunner Haynes would have delivered.
He was still pondering the detective’s words when he was dressing for dinner that night. It couldn’t have been the Gunner—Bird was guessing, hoping to surprise a confirmation of his suspicions.
Margaret and he were dining together that night, and when she ’phoned to him that afternoon he thought that she was cancelling the engagement, and had two convincing arguments to make her reconsider her decision. But she had merely ’phoned to ask him if he had any further news.
She was infinitely more cheerful when he saw her that night; was reaffirmed in her old determination. “You’ll hear from him to-morrow,” smiled Danty over the coffee. “He’s not the sort of man who gets very far from the City of London, where the money is made!”
She sighed.
“I’m afraid you’re right,” she said.
At that moment two eminent surgeons stood, one on each side of a bed in St. Thomas’s Hospital. One of them folded his stethoscope and looked down at the unconscious patient with a little grimace.
“You haven’t found this man’s name, constable?”
The detective officer who sat by the bed shook his head.
“No, sir.”
The surgeon turned to his colleague.
“Pneumonia undoubtedly, Sir John,” he said briskly. “The lung is badly pierced—the pneumonia symptoms were to be expected, don’t you think?”
He beckoned the third of the party, the house surgeon, who was attending another patient on the other side of the ward.
“This fellow will probably die to-night,” he said, almost brightly. “I don’t see what you can do except to make him as comfortable as you can. Rather a superior-looking fellow to be a member of a gang.”
The unconscious man smiled and muttered a word.
“Sounded like ‘Margaret’ to me,” said the interested surgeon. “Pity you don’t know who he is, you might have notified his wife—I hardly think there’s time now.”
CHAPTER XI
It was the thirteenth day after the disappearance of Luke Maddison, and a day of fate for his wife, since it put a period to the long and agonizing hours of doubt and uncertainty, of self-reproach that at times approached self-loathing. Twice she had been on the point of acquainting the police, and twice had Danty stopped her.
It was a time of worry for Danty also, but from quite another cause.
What had puzzled, and to some degree comforted her, was the fact that Mr. Stiles, the manager of Maddison’s Bank, had shown no particular anxiety. She guessed, or knew, that Luke had told him of her act, for when she had offered her check it had been almost peremptorily refused. What she did not realize was that in the days before she became a factor in Luke Maddison’s life, and largely determined his actions, Luke was in the habit of disappearing into the blue. Invariably it was from Spain that Stiles had received a postcard notifying him of the imminent return of his employer. The country had a fascination for Luke Maddison. He spoke the language like a native. He was one of the few Englishmen who understood and enjoyed the punctilio of bull fighting, and he loved nothing better than to retire to some lodging in Cordoba or Ronda and, making that his headquarters, rove the countryside for weeks on end.
Stiles was uneasy, but he had that hope left, that in this great crisis of his affairs Luke Maddison had gone back to the scenes of his happy holidays.
During all this period of waiting Margaret Maddison had kept to her house. She was not seen in the fashionable restaurants she usually patronized, and her few friends never doubted that she was on her honeymoon. Danty had advised that she should take the car and go by night to a remote Cornish village and stay there till what he described as the “scandal” had blown over; but she was too worried about Luke to follow this counsel.
A telegram had come to her on this twelfth morning, and she had just ’phoned to Danton Morell asking him to call, when her butler came in with a card upon a salver. Margaret read the name and frowned.
“Miss Mary Bolford?” Who was she? “Tell her I’m not at home.”
“I told her that, madam,” said the man, “but she was rather cool about it. She said she knew you were in, and that she insisted upon seeing you.”
Margaret looked at the card again. In the left-hand corner where the address is usually inscribed were the words: Daily Post-Herald. She realized the futility of denying the interview; was in some terror, being wholly unacquainted with the ethics of journalism, that if she refused to see Miss Mary Bolford that interesting reporter (as she guessed her to be) might invent an interview, with painful consequences.
“Show her up, please,” she said.
She expected something rather mannish, or at best a girl who had developed her intellectual side at the expense of her appearance, and she was not prepared for the pretty girl in the neatly tailored costume who walked into the drawing room, displaying none of the nervousness nor showing the apologetic manner which Margaret expected.
“Are you Miss Bolford?” asked Margaret, in surprise.
The girl nodded her head and smiled.
“I’m a reporter: I suppose you gathered that from my card, Mrs. Maddison?”
Mrs. Maddison! It was the first time she had been called by that name, and somehow it seemed to bring home to her the tragedy of those past twelve days.
“I told the butler to say I was out to everybody. I am not feeling very well, and I’m staying in town——”
“That’s what I’ve come about—may I sit down?”
Margaret pointed to a chair, and the girl reporter settled herself comfortably.
“I realize that you think we’re being terrible, prying into your private affairs, but that is our business,” she said, with almost offensive brusqueness. “Newspaper readers love a romance, whether it is happy or unhappy, and we have news that your honeymoon was interrupted and that your husband had to go abroad—or has he gone abroad? Mr. Stiles—that’s the manager of the bank—suggested that he had, without saying as much.”
Margaret did not speak for a second, and then:
“My husband is abroad, yes.”
“Do you know where he is?”
Margaret was not prepared for so open an attack and for a second was nonplussed.
“Yes, I think I do,” she said at last; “but I am not aware that that is a matter of public interest.”
Mary Bolford looked at Margaret straightly and searchingly. She had rather nice gray eyes, and they were not at all hostile. The girl shook her head.
“I’m sorry, Mrs. Maddison, but I think I can best help you, as well as help myself, if I am perfectly frank with you. We have a story that you quarrelled with your husband on your wedding day and that he——”
“Ran away?” suggested Margaret coldly.
“Well, not exactly that. The truth is, I’ve a very good friend at Scotland Yard, and he came to me to-day to ask if we on the newspaper had any information as to Mr. Maddison’s whereabouts. And of course we haven’t. Mr. Bird was not terribly communicative—Mr. Bird is Inspector Bird of the C.I.D.——”
“What is the C.I.D.?” asked Margaret mechanically. She was fighting for time. The mere mention of the detective frightened her—if she stood in terror of anything it was that kind of loose talk which is as loosely described as scandal.
The girl reporter explained. Again Margaret thought quickly.
“Suppose I were to tell you that we quarrelled? Is that a matter of public interest, too?” To her surprise, she discovered that accidentally she had produced an explanation for Luke’s disappearance which might be accepted without question.
“Of course not! You must think I’ve an awful cheek to come at all. The last thing we want to do is to pry into a purely personal matter. If that is the explanation I can only apologize and make a graceful exit!”
She rose briskly; but in those laughing eyes Margaret read sympathy.
“You see,” she went on, “if Mr. Maddison had been called away on his wedding day to conduct some big financial deal, or from almost any cause other than—well, the cause you’ve given, it would have been a really interesting story. I’m terribly sorry, Mrs. Maddison.” She held out her hand impulsively and Margaret took it.
“I think I’m rather sorry, too,” she said, and sighed.
And then Mary Bolford saw her face grow hard.
“I was sorry yesterday—perhaps I’m not as sorry to-day. That’s rather cryptic, and I hope you won’t attempt to interpret it.”
She walked with the girl to the landing, and waited till she heard the door close upon her.
Danty had arrived during the interview; she had heard the butler show him into the small anteroom that adjoined the drawing room. She opened the door.
“Come in,” she said.
“Who was that?” asked Danton Morell, a little anxiously. “Fenning said that it was a reporter. What has she come about?”
Margaret smiled wryly.
“She was trying to find something romantic in my marriage,” she said. “I’m afraid even she’ll never find it—read this.”
She opened a drawer of the desk, took out a folded sheet of paper and handed it to him. It was a telegram addressed to Margaret Maddison:
You can hardly expect me to come back to you. In a few months I will furnish you with sufficient evidence to enable you to secure a divorce. I am not entirely without money, therefore I am not entirely without pleasant consolations.
It was signed “Luke,” and had been handed in at Paris at eight-thirty that morning.
“That’s that,” she said. Her tone was light, but there was an agitation in her heart which she had not imagined possible.
Consolations! And this was Luke Maddison, the idealist—a vulgar philanderer, who had fled to—consolations!
“I’m rather surprised that you got this,” said Danton gravely. “I shouldn’t have thought he would have troubled to wire.”
She shrugged her shoulders.
“Stiles probably knows his address, and may have telegraphed to him that the police were making inquiries——”
“The police?” Danty’s voice was sharp. “Who told you the police were inquiring?”
She related all that Mary Bolford had told her, and saw his face grow troubled.
“The Sparrow—that’s the name they’ve given Bird. He hasn’t been here?”
She shook her head. He was very thoughtful; stood for the space of a moment rather tense, his eyes narrowed, his mind very far away.
“What are you going to do?” he asked at last.
“Immediately? I’m leaving for Madeira on Saturday. The sea voyage will be good for me, and I shall be spared the experience of passing through—Paris.” Her lips curled at the word.
She saw he was perturbed, and instantly he blurted the reason.
“I don’t think I could get away on Saturday,” he began, and she smiled.
“There’s no need for you to get away, Danton. I am going alone. I want to think things out.”
He was dismayed, though he did not show his feelings.
“How long will you be away?”
“A month perhaps,” she said. “I’m going to ask you to be an angel and to look after things for me—I will probably give you a power of attorney; you’ll make much better use of it than I made of Luke’s!”
Had she been looking for it, she would have seen relief in his face. Danton was rather obvious beyond a certain point.
“I’ll do anything, of course,” he said.
The rest of their conversation was general, and he left very soon after. When he had gone, she opened the morning newspaper, more interested in the weather prospects than anything else. On the centre page of the Post-Herald she saw the photograph of a haggard and unshaven man. It had evidently been taken in a hospital bed. His eyes were closed; the photograph just showed the edge of the sheet a few inches under his chin.
“Do You Know This Man?” demanded the headline.
She glanced at the letter-press, and saw that it had reference to a murder that had been committed in South London, and that he whose picture was shown had been present and had only escaped death by the narrowest of margins. Not even his dearest friend would have recognized Luke Maddison, for the photograph had not been taken until the eleventh day of his detention in hospital, and it had been taken in a very poor light.
CHAPTER XII
Mr. Bird was discussing in a casual way the gang murder which had scarcely agitated Scotland Yard.
“I saw the photograph of that other bird in this morning’s paper,” he said. “Looks like the leadin’ man in Saved from the Sea—that’s a great film, superintendent: you ought to see it. Brought tears to my eyes, and I’m no light crier.” He knitted his brows. “Maybe it wasn’t that picture at all. Have you got the feller?”
Superintendent Kalley shook his head.
“No, nor are we likely to. If we roused Lewing from the dead he’d swear he didn’t recognize the man who knifed him. This other fellow will be the same.”
The Sparrow pursed his lips.
“I’d like to go over and take a look at this invalid—is he going to die?”
Kalley spread out his hands, thereby expressing his complete indifference.
“God knows! But I wouldn’t advise you to break in on Gennett’s ‘manor’—he’s rather touchy, and he’s got charge of the case.”
Professional etiquette therefore kept Mr. Bird from the casualty ward of St. Thomas’s Hospital. He found, however, a copy of the statement that the dying man had made. It was brief and unilluminative.
I do not know who killed Lewing. I was with him when he was stabbed, but I only know him slightly. I should not recognize any of the men; they were strangers to me and I did not see their faces.
Beneath this was a note in brackets:
“This man refuses to give his name.”
The Sparrow read and was slightly amused. He did not like the inspector in charge of the case.
“Gennett’s going to tie himself into knots over this—good luck to him!”
Later that afternoon he met Miss Mary Bolford by arrangement, and they had tea together. For the Sparrow was of an age when he could with impunity meet the prettiest and the youngest of girls without exciting any other comment than the one he employed himself.
“We’re a regular Beauty and the Beast show, me and you, Miss Bolford. How did you get on?”
“With Mrs. Maddison?” Mary sighed and shook her head. “I don’t know. It made me feel quite unpleasant. They quarrelled on the day of their marriage. Of course I don’t know why.”
“Maybe the brother,” said the inspector. “You know what relations are——”
“But he’s dead.”
The Sparrow nodded solemnly.
They were in one of the busiest teashops in the Charing Cross area, and all the time customers were coming and going. Mr. Bird had secured for himself a small table in an alcove, and from here he commanded a view of the shop door. There was no especial reason why he should take this trouble, for he neither expected friends nor enemies. He was, however, intensely interested in his fellow humans, and, moreover, he cherished a dream that some day a man badly wanted by the police—any man would do—and for whom they had searched in vain, would walk into his view. He was something of an optimist.
“Quarrelled, eh? That’s a warning to you, young Mary Bolford—never get married. I was only saying to-day——”
She saw his mouth and eyes open in astonishment. He was staring at the door, and, turning her head, she looked.
A man had strolled into the caf;, his felt hat at the back of his head, his hands in his pockets. He was rather dour-looking, and yet his face was strikingly attractive.
“Well, well, well!” muttered Mr. Bird. “This is where Justice falls off the top of the Old Bailey and hits the man they couldn’t hang.”
“Who is he?” she whispered.
“A bad lad,” replied the Sparrow under his breath. “Want to meet him?”
She nodded, and at that moment the eyes of the stranger and the detective met. A slow smile dawned in the saturnine face, and at the request of Mr. Bird’s beckoning finger he came slowly across, took off his hat when he saw the girl, and, after a moment’s hesitation, sat down.
“Hullo, Gunner!” said the Sparrow, mildly reproachful. “Have you broke jail?”
“I certainly have,” smiled Gunner Haynes, and calling a waitress to him ordered coffee.
“A friend of mine—a newspaper lady,” introduced the Sparrow. “Being a member of that unlawful profession, she can meet the best jewel thief in England without blushing!”
She met the Gunner’s amused eyes and smiled.
“In case you don’t know who I am,” said Haynes ironically.
“They quashed that conviction?” And, when the Gunner nodded, Mr. Bird emitted a long and extravagant groan. “I’ve lost my faith in the court of appeal,” he said despairingly. “I know exactly why you were in the hotel, whose sparklers you were after—there’s no justice in the world, Gunner.”
The Gunner stirred the coffee that the waitress had brought, and laughed. It was a soft, musical laugh, altogether out of character with the man she saw.
“You had a poor case, Mr. Bird, and you’ll be the first to admit it. I’d like to meet that man that tried to—do me a turn.”
“You were going to say ‘warn you.’;” The Sparrow looked at him keenly. “Well, you can’t, because he’s on his honeymoon.”
“Maddison, wasn’t it? I remember the name. Is he the banker? You can answer freely, Mr. Bird: I’m not going to touch him. He’s got a good mark in my book.”
“That’ll get him to heaven,” said Bird sardonically, and then became his businesslike self. “What’s the game now, Gunner? Are you a reforming character? If you are, I’ll give you a ticket for the Prisoners’ Home of Rest.”
But Gunner Haynes was not listening.
“Who did he marry—that pretty girl that was at the dinner that night, sitting at the head of the table? Gosh! she was lovely! Reminded me of——”
He stopped dead and Mary Bolford saw his face twitch.
“—somebody I knew. Good luck to them!”
“Wish them good luck separately,” said Mary Bolford; “they parted on their wedding day.”
He looked at her quickly.
“What did she do to him?” he asked, and in spite of herself Mary Bolford laughed.
“You’re assuming a lot, aren’t you? Doesn’t it strike you that he may have done something pretty awful?”
He shook his head.
“That kind of man couldn’t do anything pretty awful—I’m telling you, young lady! I know men; I understand the good in them and the bad in them—I’ve lived on men all my life; my knowledge of their weaknesses and their strengths has been my only asset. I don’t understand women. And that’s where you’re wrong, Bird—I’m telling you this over the table—I wasn’t after that woman’s stuff, though I admit I was curious to see it. I was after a diamond bracelet as big as a leg-iron. There was an old fool staying there who was mad about an actress—or at least she called herself an actress, but I’ve seen her! He must have been a hundred—maybe a hundred and twenty. No, I’ve got money enough to live on.” He glanced slyly at the Sparrow. “Money enough to buy a machine gun and justify my title. Where’s this man Maddison?”
He addressed Mary Bolford.
“Ask me,” snapped the Sparrow, his cold eyes upon the crook. “I’m the information bureau round here! If you want to tell the story of your life, I dare say Miss Bolford will fix it for you, but I didn’t bring you in here to make light conversation, Gunner.”
Haynes saw the little look of pain that came to the girl’s eyes and laughed.
“He’s right—of course he’s right,” he said. “Let me give you a word of advice, Miss Bolford.” His voice was strangely gentle; even the Sparrow looked at him a little astonished. “Never be afraid of hurting a crook’s feelings, because you can’t. A man who’s had ten minutes’ conversation with the police after his arrest, when they’re not certain where the stuff is hidden, has been insulted by experts!”
The Sparrow nodded gravely.
“Before you get sympathetic with an ex-convict,” the Gunner went on, “find out what he’s been in for—and, what’s more important, how many times he’s been in. It doesn’t matter what his crime is: if he’s been in twice you can cut him out as an object of pity—I’ve been in three times.”
The eyes were smiling, but the mouth was strangely hard. He was looking at the girl all the time, drinking in her fresh, unspoiled beauty. He turned with a sudden jerk, raised his finger to the waitress and took the check. Then he rose, offering his hand to the Sparrow.
“Bird and I are in the same war.” He was talking to the girl. “Only we’re on different sides. My side always loses, but has most of the fun.”
With a jerk of his head he turned, walked slowly across the shop and disappeared into the street.
*******
CHAPTER XIII
They put Luke Maddison in a private ward, and one morning they left a little temperature chart within his view, and he saw that his name was Smith.
“How long have I been Smith?” His voice was extraordinarily strong, remembering that only a few days before he had not been able to speak above a whisper.
The good-natured nurse grinned cheerfully.
“If we don’t know people’s names we call them Smith—preferably Bill,” she said. “But you’re going to be good, aren’t you, and tell us yours?”
He shook his head.
“No, I don’t think so. Smith is a very good name, borne by some very nice people. If my name had been Smith I might have been a better man,” he added whimsically.
Since they had moved him into the private ward the burly-looking policeman who had loomed out of his dreams, and seemed part of them, had been taken away. That day they thought he was dying a police magistrate had been summoned to take his deposition; but he had told nothing which was of the slightest consequence or value. Moreover, he had heard one detective say to another that he would not be of the slightest value as a witness at the inquest. So he could afford to lie and watch the hours pass, and the pale light of the sun move across the green wall, and night come and the lights.
From where he lay he could hear the distant jangle of the trams; came to know the bell of one, and marked its comings and goings. He did not think of Margaret for longer than a few seconds. Resolutely he put her out of his mind. Once he had an idea of sending for Stiles, but the appearance of the manager would have betrayed his identity, and he was anxious to save the name of the bank—or was it Margaret? Again and again he told himself that he would not raise his hand to save Margaret—but he knew that he was lying. It was for Margaret’s sake that he was content to remain Bill Smith.
They brought him newspapers, but he refused to read them. That was another reason why Bill Smith was so acceptable. If Maddison’s Bank had suspended payment, there was an extra good reason why he should never be Luke Maddison again.
He was curiously apathetic as to the state of the bank, curiously apathetic about almost everything and everybody. There was a time when he believed and hoped he was dying, and that in the final oblivion of things he would find the complete and absolute forgetfulness which his aching heart craved. But his heart was no longer aching. Presently the time would come when he would leave hospital, and then——? He was apathetic as to the prospect, too. What did anything matter? Perhaps he would sell flowers, like that jolly girl he had seen in St. James’s Street one snowy day. Or he might become a soldier; he was not too old, and he had been a member of the O.T.C. when he was at Eton. Or go abroad. He smiled faintly. “And shoot lions?” asked his own sarcastic voice.
He did not care really what happened after. It was his sixteenth or seventeenth day in bed—he was not sure which—when the sister came in.
“A friend of yours wishes to see you,” she said. “He says he knows you.”
Luke frowned.
“A friend?” he repeated. “I’m sure he’s mistaken me for somebody else.”
“No, he particularly asked for you. He said the man who was stabbed; of course, I didn’t tell him your name was Smith, because it isn’t.”
“Oh, yes, it is, sister—I’m profoundly curious; let him come in.”
Who was it? For one moment of lunacy he had pictured a penitent Margaret. He would have instantly laughed at the thought, except that laughing hurt his chest. The man who came in he had never seen before. His shabbiness was relieved by a collar of such surprising whiteness that Luke guessed it had been bought for the occasion, as also had the violent necktie. He was a man with a very small face, sharp featured; his heavily lidded eyes glanced furtively left and right before he came stealthily to the bed.
“All right, sister.” His voice was high and husky (Luke remembered that Lewing’s voice was that way, and wondered if this was a relative).
“Is this your friend?” asked the nurse.
The man nodded.
“That’s him all right, miss.”
The nurse disappeared, and the man bent over the bed. He smelt musty and unsavoury, as though his clothes had been stored in a damp place.
“Joe says that as you didn’t squeak he’s going to make things right for you.”
“Didn’t what?” asked Luke.
“Squeak. Don’t be funny! When you come out, see him.” He slipped a dirty piece of paper under the pillow, and Luke heard a well-remembered rustle. “There’s a fiver there for you. Joe says he’ll look after you.”
“God bless him!” said Luke soberly, “for if ever there was a man who wanted looking after, it’s me!”
The day before his discharge from hospital the sister asked Luke Maddison if he would like to see a barber. He fingered his bristly face, and his smile was almost one of boyish amusement.
“No, I rather like myself,” he said. “Can I indulge in the vanity of a mirror?”
She brought a small hand glass, and he saw reflected in the polished oval a strange, untidy-looking man with long hair and a shapeless beard. The face was still pale, the nose pinched, but the eyes shone as brightly as ever.
“Good lord!” he murmured, and whistled.
“You’re not very pretty, are you?” said the good-humoured sister.
“I never was,” answered Luke cheerfully. Then suddenly he frowned. “Is that infernal policeman coming back again?”
She shook her head.
“No, he has given you up as a bad job. The inquest on that poor man was finished last week. Didn’t you read the newspaper?”
Luke hadn’t read the newspaper.
“I can’t read,” he said, but she laughed at this.
So the inquest on “that poor man” was concluded, and presumably the coroner had accepted his statement that he met Lewing by accident and was walking with him when the assault occurred. A long time later he read the newspaper account, and saw himself described as “William Smith, of no fixed abode.” The paragraph ran.
The man is still in a critical condition, and witness said that it was unlikely that he could give evidence for a month, or that he could throw any light upon the murder.
That afternoon Luke spent sitting in a chintz-covered armchair looking out across the river. Opposite were the Houses of Parliament. It was curious that he knew personally at least fifty men whose presence in that building was indicated by the Union flag on the clock tower—fifty men, any one of whom would come flying across Westminster Bridge to help him. But he did not require help.
He reviewed his position with the calm detachment of a third party. All the objectives in life had been wiped out by a terrific gunfire. He was homeless in the truest sense, for there was no place or being that stood for comfort or happiness. He was in the centre of horizons that showed no beacon light to indicate a destination. In the acid bath of his experience ambition had been burned out; the very desire for life had gone. He would have cheerfully and gratefully died.
It was curious that he seldom thought of Lewing’s death or of the knife thrust that had brought him, on the point of dissolution, to an operating room stinking of disinfectants. He had no grievance against the man who knifed him; was rather amused than otherwise to find himself unconsciously the victim of a vendetta in which he had no part.
He read again the slip of paper that the mysterious man had left with him.
Go to Mrs. Fraser, 339 Ginnett Street, Lambeth. She will look after you.
He chuckled faintly at this. So there was somebody in the world who wanted to look after him. It was rather funny.
The first time he had read this short message he had all but torn up the paper and thrown it away; until his last day in hospital he had not the slightest intention of interviewing the lady—she only came into consideration after he had exhausted all the possibilities of conduct. To go back to the office was impossible. He had a country house somewhere, but he dimly remembered having made this over to Margaret in the deed.
He could go abroad, of course, but that would cost money. He had not the slightest intention of touching again any of the strings which would lead him back to the old life. That episode had finished. There was interest and adventure somewhere in the world—who knew if it might not begin in the shabby purlieus of Ginnett Street?
He left the hospital on a sunny afternoon, and could walk out without assistance, for he had carried no baggage. He was strong enough to walk, for he had taken an appreciable amount of exercise on the terrace of the hospital; but he had lost weight and his clothes hung loosely upon him.
Ginnett Street was not discovered without difficulty, but he found it at length; an unsavoury thoroughfare in the Borough. Number 339 was a greengrocer’s shop that stood at the corner of a narrower street, in which was a gateway leading evidently to a small yard at the back of the premises. The shop was not particularly inviting; faded bills pasted on the window announced that the best household coal and firewood were procurable. The interior was dirty and dingy. Behind the counter was a shelf where, in sloping compartments, were a number of dyspeptic-looking potatoes, whilst a few weary and rusty cauliflowers were displayed for sale in the window. In one corner of the shop was a heap of coal and a weighing machine—evidently the people of Ginnett Street purchased their coal by the pound.
He pushed open the door; a cracked bell clanged, and after a while there emerged through a door leading to the shop parlour a sharp-featured woman with brassy hair, who greeted him with all the superficial unfriendliness which he discovered was the normal attitude of the small tradesman in this neighbourhood.
“I am Mrs. Fraser,” she said.
“I was told to call and see you,” he began, when she interrupted him quickly.
“Are you the man from the hospital—Smith?”
Luke smiled and nodded. She lifted the flap of the counter.
“Come in, will you?” Her tone was respectful, almost fawning. “I thought you wasn’t coming out till to-morrow.”
She led the way into a frowsy little parlour and closed the door communicating with the shop carefully.
“It’s lucky I had the room done up for you to-day,” she said. “I’m a rare one for getting things done in time. Will you come this way, Mr. What’s-your-name?”
Curiosity impelled him to follow her. At the first sight of that dingy shop he had been tempted to turn back, to find a new foothold to life; but now he went after the woman almost gaily. For that was the ineradicable weakness of Luke Maddison: a consuming curiosity as to what would happen next.
At some time or other there had been built a small annex to the house; the floors were firmer, the doors seemed heavier. She opened one of these and showed him into a room, the comfort of which was rather staggering. He expected to see something particularly uninviting, and it is possible that, had this been the case, he would have declined the lodging and gone elsewhere. But the bed was neat, the sheets spotless; the furniture, though plain, was ample, and a small fire burned in the grate. “To air the room,” she explained, almost apologetically, and led him to understand that this luxury was impermanent.
On the table were a few sheets of writing paper and a pen and ink. Their presence puzzled him, till the woman explained.
“A Certain Person thought you’d like to write to your friends, especially as you didn’t write any letters from the hospital.”
“How the devil do they know that?” he asked in astonishment.
Mrs. Fraser smiled cryptically.
“He knows everything,” she said.
Evidently He was a person to be reverenced.
“You don’t want to have anything to do with that Lewing lot any more,” she said, and all the time she was speaking her pale eyes were fixed on his searchingly. “The police broke up that crowd last week, and good luck to ’em! That Lewing would have twisted his own mother out of her insurance money!”
“A bad lad, eh?”
“If you’d done any jobs with him, as sure as death he would have shopped you—especially you being a gentleman born.”
“Let me put you right, Mrs. Fraser,” said Luke. “I was not a member of Mr. Lewing’s gang or any other gang——”
“I know. He knew that. But Lewing was always boasting about the people he could get hold of, and he was shouting the odds about you and how you could drive. Are you a driver?”
“A motor-car driver? Yes, I am a pretty good driver,” smiled Luke.
“Won races, haven’t you?” she asked in her monotonous tone.
As it happened, Luke had won a private owners’ race at Brooklands though he could not by any stretch of imagination be described as a racing motorist.
“I thought so,” she nodded. “Boasting, that was Lewing’s downfall.”
Luke remembered a little conversation he had had with the dead man.
“He’s a friend of Gunner Haynes, isn’t he?”
An extraordinary change came over the woman. She made a little grimace and blinked quickly, as though she had been confronted by a bright light.
“I don’t know anything about Mr. Haynes,” she said, obviously on the defensive. “The least said, soonest mended. We’ve never had any trouble with Mr. Haynes and we don’t want none.”
There was something in her tone that told him beyond doubt that fear was the basis of her respect for Gunner. He was “Mr.” Haynes to her; she was obviously anxious to say nothing that might be construed as disrespectful. Luke wondered why.
She bustled off soon after to get him a cup of tea, and he pulled up a chair to the table. The writing paper was a great temptation; yet to whom could he write? He did not think of Margaret.
When a mouse gets into a beehive and is killed by the outraged occupants, they find him too heavy to move, and so they cover him with wax, and he becomes part of their dwelling: a great lump that once lived but now has no significance. He had embalmed and covered Margaret in the same way. She was just an obstruction, to the circumvention of which he had grown accustomed.
But Stiles——? What would Stiles be thinking? And then for the first time there occurred a dreadful thought. Suppose Stiles thought he had committed suicide? Suppose the newspapers were full of stories of a “millionaire”—all people in his position were millionaires for newspaper purposes—and rivers were being dragged and descriptions being circulated? He turned cold at the thought.
Mrs. Fraser came back with a cup of tea which proved to be drinkable. He made a desperate effort to obtain the information he could have had by searching a newspaper file. She listened to his questions and shook her head.
“No, there’s no news. There was a murder up in Finsbury, and that fellow was hung who killed the old woman.”
“I seem to remember,” said Luke carelessly, “when I was in hospital, hearing the nurses talk about a rich man who disappeared—his bank went broke or something; there was a talk of suicide.”
She pursed her lips and shook her head.
“I never heard of it; and I should have noticed that, because my poor mother lost all her money when the Webbick Bank went broke.…”
He breathed more freely when she had gone. Possibly Stiles had refrained from communicating with the police except as a last expedient.
He drew a sheet of paper to him and dipped the pen into the ink.
CHAPTER XIV
The last person in the world that Danty Morell wished to see was Inspector Bird. If there was any compensation for that meeting in Green Park, it was that Mr. Bird was accompanied by a ery pretty girl, whose face was curiously familiar to the connoisseur of beauty.
Danton was strolling aimlessly along the margin of the pond watching the ducks, his mind intent upon a scheme which he had formulated that morning. When he saw that the Sparrow had a companion, he hoped that the detective would have sufficient sense of decency to pass him; but apparently Mr. Bird was deficient in this quality. He stood, a stout, stolid figure, his eyes twinkling through his puffed eyelids, a smirk of satisfaction on his face, as though he were meeting a long-lost friend.
“;’Morning, Morell—I’d like you to meet this gentleman, Miss Bolford.”
His tone was so friendly that Danty was momentarily taken off his guard. He smiled ingratiatingly.
“I think I’ve met you before,” he began.
“And you’ll meet her again,” boomed the Sparrow. “This young lady’s a reporter—ever been to the Old Bailey, Miss Bolford?”
She laughed.
“Twice. I don’t want to go again.”
“You can go there too often,” admitted the Sparrow. “Once is too often with some people, eh, Morell?”
Before the wrathful man could reply:
“Any news of Mr. Maddison?”
“He’s in Paris,” said Danty shortly.
“Thought he was.” The Sparrow nodded. “When I see that servant of yours getting off the boat train I said to myself, ‘I’ll bet Maddison’s in Paris. I’ll bet he’s sendin’ lovin’ wires to his wife all the time that servant of yours is there.’ Do you know Mr. Stiles?” His head drooped on one side so ludicrously like a sparrow’s that Mary Bolford had to make an effort to keep her face straight. “Manager of Maddison’s Bank?”
“I’ve heard of him; I’ve met him, I think,” said the other curtly.
“Good fellow, but not talkative,” said Bird. “The more you talk to him the less he says. He’s just like ten oysters singing the Hallelujah Chorus—maybe eleven. What he doesn’t know about the whereabouts of Mr. Maddison he doesn’t say.”
“So far as I know,” said Danty in a loud voice, “Maddison is in Paris, having a very good time.”
“Not before the child,” murmured the Sparrow, closing his eyes in anguish. “I suppose he said so in his wire? I’m betting ten million pounds it wasn’t a letter.”
“You’d better ask Mrs. Maddison,” said Danty, and would have walked on had not the detective’s hand detained him.
“There’s one thing I’d like to know—have you met the Gunner?”
He saw the man start.
“The Gunner?” he stammered. “Do you mean Haynes—the fellow who was charged the other day? He’s in prison, I understand.”
“You don’t read your newspapers.” The Sparrow shook his head sorrowfully. “Here’s Fleet Street spendin’ millions of pounds a year, thousands of honest, industrious reporters workin’ like hell to get as much of the truth as makes good readin’, and you don’t read ’em! Gunner’s conviction was quashed—he’s floating around London somewhere.”
Danty had regained control over his features now and his face was like a mask.
“I’m really not interested in the criminal classes,” he said.
“I’ll bet you’re not!” said Mr. Bird admiringly. “I’ll give you a tip, Morell—avoid the wide, open spaces where men are men in the daytime and frequently dead at night. I never found the Gunner’s well-known gun, but maybe he knows just where to lay his hand on it. So-long!”
He watched Danton walking furiously along the path, and turned with a broad grin to his companion.
“That man’s nearer to being a crook than I am to being a detective,” he said.
“He’s the man who asked me to call at his house after dinner and have coffee with him,” smiled Mary.
“I’ll bet he is! Why, of course!” said Bird. “I’d forgotten that little episode outside the bank.” He scratched his chin. “Who was with him then?” he asked with sudden interest.
“A young man; I’d never seen him before, but you said he was a speculator or a gambler or something.”
The Sparrow’s lips pursed in a whistle.
“They were in that bank together,” he said softly, “at about three in the afternoon, when a check was cashed for umpteen thousand pounds! Everything is very curious and mysterious.”
But when she endeavoured to satisfy her own curiosity and solve the mystery, he was as uncommunicative as Mr. Stiles.
Danty strode on furiously, his smooth complacency disturbed. He had counted on the fact that the Gunner would be in prison for at least three months. And in three months much could be done. His big coup could be projected and brought to fruition, and he could be well out of the country, with enough money to last him for years, before Gunner Haynes started forth on his quest.
As he reached the Mall he stopped suddenly with a blank sense of dismay. Why had the Sparrow warned him? There was nothing to connect him with the arrest of the Gunner, unless—the police had betrayed him! So the Gunner knew. It was strange that Haynes had made no attempt to see him during all the weeks he had been at liberty. Danton Morell took comfort from that thought, and went on to keep his appointment.
Margaret was out when he arrived; he had to wait for an hour in her drawing room before she returned. That in itself was a bad sign. He had made the appointment and did not dream that she would fail to keep it. He hinted as much when she came in, and recognized his mistake.
“I think you were very zealous for me,” she said, “and I probably let you into my way of thinking; and Rex was very fond of you.”
He smiled bitterly.
“Is that all?”
“What did you expect?”
There was genuine surprise in her voice. Danton Morell knew that it was not the moment to put his fortune to the test. He threw out his hands and smiled.
“I’m sorry—one is human with human ambitions, human thoughts, human hopes.”
Before she could check this, he went on:
“I suppose I was prejudiced against Maddison. I always thought he was a weakling. I have still suspicions that he is. If one of us has prejudiced the other, it is I who have prejudiced you.”
Instinct told him that he was saying the right thing, and that now for the first time he was attuned to her mood. But he had his own business to settle.
“I was talking to you the other day about this Argentine Power Scheme I was organizing—you remember I showed you the report and the figures. You said you would like to take a few thousand shares.”
She nodded.
“I wanted to talk to you about that,” she began, but he interrupted her.
“Well, I’ve had a cable this morning. I have been trying to persuade one of the biggest supporters of the scheme to stand out—I was virtually pledged to give him a big holding—and he has agreed. I can now let you invest a hundred thousand pounds——”
“I’m sorry”—her tone was so definite that he turned cold—“but I can’t even take the few thousand. I have handed to the custody of Mr. Stiles and Luke’s lawyer every penny I had from him—that is why I went to see Mr. Stiles.”
CHAPTER XV
Danty looked at the girl in horrified amazement. His consternation was almost comic.
“You’ve given back all the money he gave you?” he stammered.
She nodded, her steady eyes on his.
“Why shouldn’t I? I have enough to live on,” she said. “Mr. Stiles, as trustee of the fund, is making me a sufficient allowance.”
He could only gaze at her, dumbfounded. All his fine schemes had been blown away as a feather of steam is blown by a gale. She saved him the trouble of speaking and gave him time to recover himself, for she went on:
“Luke has never been in Paris since he went away—some interested person must have sent that wire. I almost feel as though I willed it to be sent, to give me some excuse for the terrible way I treated Luke.” She smiled. “I should be awfully uncomfortable if I thought my money made any difference to you in your scheme, Danton. Happily, you’re a rich man.”
Danty nodded slowly. He had that morning received a warning letter from his banker, for he had been spending money and losing large sums at his favourite gaming house in the faith that his financial position would soon be unassailable.
With an effort he recovered his balance and forced his voice into a tone of indifference.
“I’m not sure that you’re wise. Did you consult your lawyer?”
She shook her head.
“In matters of conscience one does not consult lawyers,” she said quietly.
It was difficult enough even to make intelligent conversation. Her attitude was a dead wall built across his easy path, and at the moment it seemed unscalable. He had to play for time now; his native cunning told him that so long as he had her on his side there was no reason why he should lose hope. He had dreamed of hundreds of thousands; he had been certain of tens of thousands; there was still an odd thousand or two for the picking and possibly a greater haul if he played the game shrewdly.
“When do you expect to leave for Ronda?”
“In two days’ time,” she said, quickly—so quickly that he realized she had worked it out to the hour. “As soon as I am certain that Luke is in Ronda I shall go to him.”
“Exactly what will you say to him?”
He could not resist asking this question, though he realized even as he spoke the words that he was guilty of a tactical error.
He saw her stiffen; that cold look came back to the beautiful eyes.
“That is entirely a matter between Luke and me,” she said. “I have made this mess, I am afraid, and I must get out of it.”
In his desperation he blundered again.
“You owe something to Rex’s memory,” he said. “I don’t know what you’re feeling about Luke, but there’s a fact that can’t be blinked. Luke could have saved your brother’s life; instead, when he found he was ruined, he hounded him still further into the mire. His god is money——”
“Yet he gave me everything,” she said quietly; “and when I refused him money, he went away without a word. Don’t you realize, Danton, that had he gone to his lawyer, had he gone to the courts—had he done anything—I must have given him the money back, not because he had any legal right to it but because I would not have dared to face a public inquiry. He may have been mean, he may have been terribly cruel, but I cannot right one wrong with another. That is the consideration which made me give back the money to Mr. Stiles,” she went on in a voice less tense, more agreeable, almost friendly. “We shall have to thresh out this business of Rex—it’s very ugly and hurtful, and I can’t think of it calmly even now. Luke may have some explanation; there may be a very excellent reason why he refused any further help to poor Rex. At any rate, it’s my job to find the truth.”
He was almost livid with a fury he could hardly disguise. His lips curled in a sneer.
“It seems to me that the result of your reconciliation—I suppose that’s what it is coming to—will be to leave me in the lurch and put me wrong with anybody. Financially it may ruin me. Luke had a big influence in the City, and even now the mere suggestion that I was antagonistic to him is making a big difference.”
To his surprise she laughed.
“Danton,” she said, almost gaily, “you’re making me feel a pig! You don’t imagine I would allow a friend of Rex’s to suffer because of the help he tried to give me?”
Danton Morell was puzzled. Why was she so cheerful? And then he remembered—she would be in Ronda in a few days, would be united with her husband. The thought made him wince; he was beginning to understand how big a place this girl had made for herself in his life. It was not like Danton Morell to allow any woman a foothold in the cold thing he called a heart; but insensibly, and for some reason which he could not understand, she whom he had intended as a dupe had become a factor. It was almost unbelievable.
And with this came another realization that momentarily left him aghast. She was in love with her husband!
He had opened his lips to speak when there came a discreet knock at the door and the maid entered.
“There’s a gentleman wishes to see you, madam—a Mr. Haynes.”
Had Margaret been looking at him, she would have seen Danty’s face go pale.
“He says he knows Mr. Maddison slightly,” the girl went on, “and he wants particularly to see you.”
Danty gaped at her. “You didn’t tell him I was here, did you?” he began, and saw the look of astonishment in Margaret’s face.
“Do you know him?”
He nodded, and glanced significantly at the girl.
“Just wait a moment outside, will you?” said Margaret, and, when the maid had gone and the door was closed: “Who is he?”
“He’s a man I don’t wish to see, and a man I don’t think you ought to see. He’s a criminal, the fellow who was arrested that night at the Carlton. If you take my advice you’ll send him away.”
She hesitated.
“If he knows Luke——” she began.
“He doesn’t—that’s just a trick to see you. He’ll probably want money, and he’s a pretty dangerous man.”
“Then you’d better be here when he comes,” she said, and saw by his consternation that this was not an acceptable suggestion. “I’d better see him,” she said. “Will you wait in the little drawing room?”
Margaret in that mood he could not combat; he agreed sulkily to her suggestion, and was in the little drawing room when he heard the quick step of the Gunner pass the closed door.
Margaret was unprepared for the type that came into the drawing room. The tanned, hawk face had a strength and a certain refinement which she had not expected.
“Are you Mrs. Maddison?” drawled the visitor, and she inclined her head slightly. “My name’s Haynes—the police know me as Gunner Haynes. I am a jewel thief among other things,” he said.
His tone was as calm as though he were announcing himself the member of an honourable guild.
“I met your husband once; he tried to do me a service—I should like to do him one, Mrs. Maddison.”
Again she nodded.
“Mr. Danton Morell is a friend of yours, isn’t he?” he asked.
“Yes,” she said coldly. “Why?”
She saw his lips twitch.
“I was wondering… Mrs. Maddison, would you think I was impertinent if I asked you why your husband left you?”
Her steady eyes met his.
“Do you think you would be?” she asked quietly, and saw that faint smile of his.
“I should be a little worse than impertinent. And yet, Mrs. Maddison, I have a very deep interest in your husband’s affairs. I have many bad qualities, but disloyalty is not one of them. Your husband went out of his way to warn me, at a moment when he knew the police were coming to arrest me. If ever there was a white and wholesome man, that man is Luke Maddison. I ought not to have asked you the question and I could not very well expect a satisfactory answer. The only thing I am anxious to know is this: have you any idea where your husband is?”
“Do you wish to find him?” she challenged.
He shook his head.
“No, but I’d like to know exactly where he is. I have a very special reason for asking this. Is he in London?”
She shook her head.
“He’s in Spain at the moment, but I’m afraid I cannot give you the address.”
“Mr. Morell—is he in Spain? Pardon me, Mrs. Maddison, but if I have a reason for asking you the one question, I have a doubly important reason for asking the other. Morell is the kind of man that no decent woman should know——”
She walked to the table and pressed the little onyx bell push. This time he smiled.
“That means you’re going to turn me out, and I don’t blame you. I’m afraid I’ve blundered this interview, which I intended should be very discreet and diplomatic. I particularly wished to know where Mr. Maddison was——”
“I have told you,” she said, as the maid appeared in the doorway.
“As far as Danty Morell is concerned——” he began.
Her hand pointed to the door.
“I am not prepared to discuss my friends—even with the criminal acquaintances of my husband,” she said, and she heard him chuckling as he went down the stairs as though at a very good joke.
She waited till she heard the street door close, and went in search of Danty, but he was not in the small drawing room. The maid told her he had left within a few seconds of Gunner Haynes’s arrival. Danty was not a man who took unnecessary risks.
She had some business to do in the West End of London, and as the afternoon progressed she ordered the car to drive her into the park. Near the Marble Arch she signalled to the driver to stop and got out. She wanted the walk and the solitude that the park gave her. Here she could think more clearly.
She walked slowly along the asphalt path that runs parallel with the roadway. As she did so she saw a car coming slowly along the tan on the other side of the road. It was an electric brougham containing two people: a beautiful-looking girl, fashionably dressed; by her side, his face half hidden under a broad-brimmed Stetson hat, a bearded man of striking appearance. Ahead of her was walking a stout-looking man, and by his side a rather pretty girl. As she overtook them she heard the stout man say:
“Take a look at that swell woman! That’s Jean Gurlay—the biggest crook in London, my dear.”
Those ahead of her she recognized as the Sparrow and his companion, and, not wishing to be seen by them, sat down on a garden seat, her eyes following curiously the electric brougham. She saw the machine turn at the Marble Arch and come slowly along by the side of the curb, and she watched with a detached interest the beautiful girl and the bearded man, whose head was turned toward his companion. As they passed she heard the man say:
“This is all very mysterious. What does it mean?”
In an instant she was on her feet, pale and shaking; she had recognized the voice of the bearded man. It was her husband.
CHAPTER XVI
Life in Ginnett Street might be rather amusing, thought Luke Maddison.
It was his third day in his lodging, and he was not averse to his new life. He had discovered unsuspected physical weaknesses as he had made his way from the hospital, and was glad of a rest, the freedom from worry, the utter irresponsibility of this queer life into which he had obtruded.
Mrs. Fraser did not bother him with her presence. She brought in a surprisingly interesting collection of books to read, supplied him with plain but very wholesome meals, and gave him the freedom of the house, though she suggested that he had better only go out at nights. He was mystified by the attention she was paying him, though he realized that she was acting on behalf of the unknown Connor.
Some of the mystery was cleared up on the third day when she asked him a number of questions about Australia, a country to which he had never been. When he said as much she smiled cryptically.
“If that Lewing had had as much sense as you and had kept his mouth shut, he might have been alive and well to-day. If he’d had the sense to keep his mouth shut, nobody would have known anything about you. But he was a rare one to boast, was Lewing, God rest him, always boasting what his crowd could do against our crowd, though he must have known that we had all the money.”
Gradually it came out. Lewing had boasted of a man who was coming from Australia to work with his “crowd.” Luke gathered that the new man had a fairly hectic reputation in the Dominion, but that he had never been convicted.
“The moment Connor heard you were coming, he said: ‘That’s the man for us—get him.’ He reckons that Sydney bank affair was the cleverest job that’s ever been done.”
Now Luke discovered his identity, and began to piece together the little scraps of information he had had from time to time. If Lewing was not the brains, or the leader, of the Borough gang, he was at least a person of considerable importance. It was he who had arranged for the Australian’s services, and apparently had recruited him by correspondence.
Luke learned that the gang warfare in South London had a special significance. The Borough gang were mainly river thieves, and several of the members had grown rich out of the cargoes they had broached.
“Now let us get this straight, Mrs. Fraser. You’re under the impression that I’m an Australian criminal. When I say ‘you’ I mean your principals.”
“My how much?” asked Mrs. Fraser, puzzled.
Luke explained.
“Well, I’m not the man you were expecting,” he insisted. “The fact that I happened to be with Lewing the night he was killed means nothing—it was the purest fluke. I can certainly drive a car, but I’m afraid I can be of very little use to your friends, who, I gather, are on the wrong side of the law.”
She smiled cryptically at this.
“What I like about you, Mr. Smith,” she said, “is that you know how to keep yourself to yourself.”
It was late that night that he saw the redoubtable Connor. As he shook hands with the stranger he shuddered, for he had heard that deep voice before on the night when Lewing met his end.
“I shan’t want you for a day or two, Smith,” said Connor brusquely. “Everything being done for you? That’s right.”
His tone was commanding; it was the same voice that had challenged Lewing, but more cultured. Before Luke could explain who he was, or at any rate explain who he was not, the man had taken his departure. A day or two later came another surprise. There walked into his room as he was sitting at the table, a book before him, his head upon his hands, a pretty, fair-haired girl, who eyed him with a certain amount of amused interest.
“Connor sent me down to see you. Did your new clothes arrive?”
Luke shook his head and smiled.
“No,” he said. “Am I getting an outfit?”
She looked at him critically.
“And you want a barber. I’ll have one sent up to you to-night. That beard of yours wants trimming. Could you bear taking a little drive with me to-morrow?”
He laughed again.
“I could bear worse things than that,” he said, wondering who she was or whence she had come.
She was well but not too smartly dressed, and he guessed that her attire was designed so that she should not attract too much attention.
“This is a hole you’re in!” she said contemptuously, looking out onto the street. “It must be hell here. How these people manage to exist I don’t know.”
He said nothing to this; he had gained a working knowledge of these children of the poor; had watched in the earlier hours of the dawn the street doors open and discharge the workers; had seen the brave, drab wives battling to make a sixpence do the work of a shilling. At eight-thirty their daughters, neatly attired, in flesh-coloured stockings and cheaply smart coats, went forth to the City to add theirs to the meagre family resources. The children of the poor! The victims of a thousand preying vultures! For the poor are robbed as the rich are never robbed. There existed a dozen gangs of little sneak thieves, who would pick their pockets in omnibuses, snatch their bags, sneak into their houses when they were out, to collect a few pence worth of their poor belongings. He had seen one night a gang of three young ruffians attack a middle-aged workman, knock him down and empty his pockets. He had heard of glib men who had come down this street, pretending they had been sent by some absent husband to fetch tools he had left behind; and once, to his great joy, he had seen a swift car rush through the street and discharge half-a-dozen detectives to the arrest of a bully who had lived on the wages of infamy.
The police gave them what protection they could. He had seen a wife-beater lying stark and unconscious on the pavement after a detective had used his rubber truncheon on him. But as a rule these human parasites that preyed upon the poor escaped unharmed.
The girl turned from the contemplation of misery.
“Meet me near the Guards Memorial in Green Park. I shall be in a car and will pick you up,” she said.
She looked him up and down, admiration in her eyes.
“You’ve got a good voice,” she said. “You’d pass for a swell.”
The clothes came that night; they fitted him remarkably well, and when the promised barber had finished his work and Luke was arrayed in his new clothes, he was almost reconciled to the beard.
In the interest of his new, strange life he found it fairly easy to forget. The spirit of adventure was on him. Margaret belonged to a dim, almost unbelievable, past. She was of the substance of dreams.
He went gaily to the rendezvous on the following afternoon, and was delighted to find how springy was his step. He had hardly taken his place in front of the Guards Memorial when he saw an electric brougham approach and, catching the girl’s signal, stepped to the side of the road as the car stopped.
She was in excellent spirits.
“It’s a great idea to let yourself be seen in a certain kind of car,” she said. “You don’t know what I mean? I’ll bet you don’t!”
They crossed into Hyde Park, made a slow progress near the edge of the sidewalk, and he found himself enjoying the novel experience. She was very pretty, though older than he had thought.
“Do you see that fat man over there? That’s the Sparrow. You want to keep away from him.”
He started at the name.
“You mean Bird?” he stammered, and looked guiltily in the direction she indicated.
He saw Mr. Bird. He was walking with a very pretty girl, but the woman who was at that moment seating herself on one of the park benches he did not recognize.
As the brougham turned and came back on the other side of the road, she said suddenly:
“There will be a car waiting near the Cavalry Barracks. I hope you can drive?”
“Another car?” he asked in astonishment.
She nodded.
“I want to try you out.”
He laughed.
“All this is very mysterious,” he said.
The car was waiting for them, a closed light car of English make. There was nobody in attendance, but without hesitation she stopped the brougham and gave the driver instructions.
“Here it is,” she said. “Get in.”
Luke sank into the driver’s seat and put his foot on the self-starter, and she came in after him, slamming the little door behind her.
“Grafton Street,” she said, in a businesslike tone. “Pull up opposite the Rean Club.”
He thought she was testing his driving ability, for he had to pass through three traffic blocks before he brought the machine to a standstill at a place she indicated.
“Now you understand,” she said, dropping her voice and speaking rapidly, “I’m going in to see my husband.”
She looked him straight in the eyes.
“If he makes a fuss I shall expect you to help me. If he doesn’t make a fuss, we’ll drive quietly away down Albemarle Street, make for Vauxhall Bridge and Tooting Common.”
“Your husband?” he stammered.
She gave him one quick look of suspicion.
“That is what you tell the flattie if there is any fuss.”
What a flattie was she did not explain, and was gone before he could ask her. He kept the engine running according to her instructions. She was gone some twenty minutes. Presently, looking out, he saw her turn the corner from Bond Street and walk with apparent unconcern toward him. As she stepped into the car, a man in his shirt-sleeves darted round the corner, flew at her, and gripped her by the arm. She tried to wrench herself free, and before Luke realized what he was doing he had struck her assailant and sent him tumbling to the pavement.
“Drive!” she snapped, and mechanically Luke Maddison sent the machine leaping forward.
They crossed Oxford Street, down St. James’s Street, through the park, and were over Vauxhall Bridge before he partly realized what had happened.
“Why did that fellow grab you?” he asked.
“My husband—I had a row with him,” she said calmly. And then: “I knew Connor was wrong,” she said, and whistled. “If I hadn’t had my wits about me and started that husband story, I’d have been half-way to Holloway!”
He saw her look at every policeman they passed, out of the corner of her eye, and his heart was beating faster as they came to the edge of Tooting Common, and at her command he stopped the car.
“We’ll get out here,” she said. “You can go back by bus, I’ll take a taxi. If Connor comes to-night, tell him I’ve got the stuff.”
She turned to go, but he caught her by the arm.
“What stuff?” he asked sternly.
And then he saw the flat case she carried under her leather coat.
“My God!” gasped Luke Maddison. “You stole that!”
There was amusement in her fine eyes as she nodded.
“Of course I did, you poor simp!”
A taxicab was passing and she hailed it. Slowly his grip on her arm relaxed. He watched the taxi recede like a man in a dream, too stunned even to think. He could never remember that journey back to Lambeth. He had crossed Westminster Bridge when he saw a newsboy with a placard: “Daring West End Robbery.” He stood dead still, gazing open-mouthed at the contents bill, and then he felt in his pocket and dropped a penny from his trembling hand into the newsboy’s palm.
He dared not look inside the newspaper until he was in a quiet street. Then he read:
DARING WEST END ROBBERY
Bearded Man and Pretty Girl Rob Taffanny’s of ;20,000 Diamond Necklace.
A daring robbery was committed this afternoon at Messrs. Taffanny’s jewel shop in Bond Street. At about 3:50 a well-dressed woman walked into the shop and asked to be shown some plain gold rings. Whilst the assistant’s back was turned, she must have broken a glass case with a rubber-headed hammer. When he came back, he found not only the woman but a valuable diamond necklace had disappeared. He flew out into the street and overtook the woman as she was entering a motor car. He was immediately struck down by her companion, who is described as a man of great height, with a fair, well-trimmed beard, dressed in a gray tweed suit.…
“That’s me!” groaned Luke Maddison, and almost swooned.
Блеф Гунмана, 9 - 18 глава
© Copyright: Вячеслав Толстов, 2026
Свидетельство о публикации №226060202160
Свидетельство о публикации №226060202160
Рецензии