Как всегда, без приглашения

- Дядя автор, - Верка собиралась на работу. – Как у вас там – в миру? В самделешном? Почему вы пишете только про нас, а не про пароходы?
- На работу? Ты нашла работу, - автор не помнил такого.
- Собираться на работу, не значит, собираться идти на работу. Все, передумала. Буду собираться в Париж.
- У нас в миру, как и у вас, - автор никогда об этом не думал. – Вы стопроцентная проекция моего сознания. Я так думаю, так живу, так говорю.
- Следовательно, ты живешь в иллюзорном, придуманном мире? – Ирина Васильевна, как всегда, без приглашения.
- Тетя, Ира, я хотела сказать то же самое, но вы меня опередили.
- Если у актера роли лежат в одном месте, а его жизнь – в другом, то у меня нет такой границы, я не перевоплощаюсь – ни дома, ни на работе, ни за писательским станком. Ни в сленге, ни в поведении, с любым представителем человечества. Мда, мне хотелось бы какого-нибудь разделения, как у вас, людей, но для меня это как разделить воду в стакане. Я могу со шкапом разговаривать, как с профессором, а с профессором, как с идиотом.
- Потому что шкаф умнее профессора?
- Пока не доказано обратное.
- Если ты не меняешься, значит, и мир вокруг тебя не меняется? Значит, люди для тебя все на одно лицо? - Пеньки?
- Мир меняется вместе со мной. Чем больше красок во мне, тем больше красок в окружающем меня мире.
- Деточка, - Ирина Васильевна встала. – С ним все ясно. Самовлюбленный, эгоистический нарциссист на подоконнике.
- Культурист лепит свое тело с помощью железок, а я леплю себя с помощью слов. Нет никакого продукта творчества. Аз есмь продукт. Возможно, этим я отличаюсь от остальной писательской братии. Он творят для кого-та, я творю для себя, творю себя. Хочу ли я этого? – Однозначно, нет. Ни одного слова я не написал добровольно, по своему желанию.
- Я собиралась уйти, - Ирина Васильевна сняла туфли и надела сапоги-скороходы. – Но в нашем случае - надо бежать, телепортироваться, ускакать.
- Тетя Ира, убегайте, а нам не мешайте, - Верка решила остаться. – Вы бы еще лошадь из сумочки достали. Дядя автор, продолжайте.
- Вот собственно и все, - автор проводил Ирину Васильевну взглядом за горизонт.
- Не все, - Верка стала расспрашивать.
- А грибов там, видимо-невидимо… - продолжал автор. – Сначала ты учишь русский язык, потом он учит тебя. Обладают ли вторым свойством другие языки? – Не знаю. Если бы я родился в племени юмба-мумба, то поднял бы юмбамумбский до неменьших высот.
- Увеличили бы словарный запас юмба-мумбав до трех слов?
- Но каких трех слов! – автор размечтался.
- Вы боитесь своего режима? Поэтому заставляете нас говорить то, что сами не можете сказать? – Верка резала правду-матку без оглядки на личности. – Прячетесь за нашими спинами, за псевдонимами?
- И да и нет, - самобичевание не входило в планы автора. – Есть жанр публицистики, когда автор вещает от своего имени и есть художественный жанр, когда автор реализует идею через своих персонажей. Минус публицистики – она сиюминутна, затрагивает только лобные доли. Это агитка связана не с человеком, а с небольшим промежутком временем, в котором он живет. Публицистика пишется на злобу дня. На другую или следующую злобу дня уже не подойдет. Понять ее можно, если только указать конкретные имена и поступки. Если все, то же самое, но под другими именами уже непонятно тире незлободневно. Не требует ума, пишется под трафарет на конкретную аудиторию от трех до десяти человек. Сегодня козел Сидоров, завтра козел Иванов, через десять лет Петров, через сто лет и все равно про козла.
У художественного жанра аудитория шире и его существование в отдельных случаях может достигать сотни лет и более. Разумеется, кроме так называемого "Гомера".
- И чем это вам наш Гомер не нравится? - Ирина Васильевна преодолела несколько порталов, чтобы возразить и снова вернуться на заимку.
- Поэмам "Гомера" не более шестисот лет. Признать это - равносильно признанию, что никакой античности никогда не существовало. Два региона жили по двум разным календарям. Когда предпочтение было отдано одному календарю, одной вере, то на руках оказалось две истории, двух регионов. Одну историю вместе с календарем переместили на тыщу лет назад…
- Дядя автор, вы не в ту степь пошли, - Верка чуть было не добавила "Но!"
- Художественные персонажи универсальны, вне времени, и создают культурный генофонд человечества. Человек формирует свою личность на художественных образах, даже не умея читать, а только слушая рассказы о Геракле, Иван-царевиче, Печорине, Наташе из Ростова и так далее. Так что, я не прячусь. Моя позиция всегда была однозначной – эта война преступление, режим – преступный, незаконный, достоин полного истребления еще до двух миллионов, только тогда можно будет подумать о светлом будущем. Другие варианты – бредятина сивой кобылы.
- Французы лучше?
- Никто не лучше. Все как в жизни.
- А здесь я бы с вами поспорил, - откуда ни возьмись, появился автор Камаза романов о Нато, профессор Евпатий. – Не тяните вы на серьезную литературу. Слог простоват, отсутствует линия сюжета, персонажи не раскрыты, кроме моего. Засоряете, голубчик, русский язык просторечием и самоязом. Как настоящий писатель и профессор вам говорю. Учиться бы вам, молодой человек, не помешало.
- А мне кажется, что вы, дядя автор – просто трус, - Верка рассуждала диалектично. - Во всем мире так считают. Почему вы не взяли белый платочек и не вышли на площадь? Почему грудью не бросились на штыки и пулеметы, чтобы победить режим? Не остановили руками танк или ракету…
- Ракету? – автор задумался. – А это мысль!
- Здесь только я мыслю и существую, - профессор Евпатий обиделся и вернулся, как и тетя Ира, на заимку.
- Тут два аспекта, - на самом деле их было десять, но они для следующей главы. – Вооруженные до зубов украинцы никак не могут разбить рашистов, но обвиняют в этом безоружных расиян – учителей, пенсионеров, детей, женщин – за то, что мы не восстали и не свергли режим, потому что они решили, что режим плохой. А завтра они решат, что мы должны прыгнуть с десятого этажа, а кто не прыгнет, тот трус и москаль. А кто платит пенсии, зарплаты, чинит дороги, строит дома трусам? - Украинцы, оппозиционеры, Макрон?
- А второй аспект? – Верка не знала, что это слово означает, но вышло удачно.
- Поднять страну белыми платочками не получится. Только свободная продажа оружия и применение его как законодательный приоритет, и паритет, если речь идет о защите человека, других людей, своего дома, огорода, общественного порядка и так далее. Все остальное…
- Бред сивой кобылы? – подсказала Верка.
- Схватываешь на лету, - похвалил автор.
- Я борюсь за чистоту русского языка, - Верка посмотрела на свои мозоли на руках. – От засоров.
- Борись, - автор подал Верке вантуз. А сам продолжил с места, где он остановился неделю назад. - Например, в одном регионе слово "толчок" означало рынок, базар, а в другом – туалет, типа "сидеть на толчке". Я жил во втором дистрикте, но попал в первый и приходилось слышать, как женщины или девушки говорили - "Таня", "Ольга Петровна" и так далее - пошли на толчок. Немногим так везет.
Молодежная мультикультура растет на общих культурных дрожжах - СМИ, телек, школа, но в каждом городе, поселке, территории, размером не больше нескольких квадратных километров, преломляется чуть-чуть по-своему. Ее существование замкнуто. Длится от шестнадцати до тридцати, а затем, на ее месте появляется новая, чуть другая - следующего поколения. Заметить ее со стороны невозможно, надо находиться в ней. Быть частью ее. В силу возрастных причин, эти коллоквиумы ничего не знают о десятках, сотнях, тысячах подобных себе мультикультурах. С взрослением, они исчезают, различия между ними и взрослой жизнью нивелируются, и их уже не отличить друг от друга, а точнее, их просто нет в другом возрастном диапазоне. Отчасти потому, что с возрастом исчезает необходимость выпендриваться, самоутверждаться, бороться со взрослыми, отличаться от них.
- Откуда вы об этом знаете? – Верка забыла, что зашла солью.
- В коробочке на верхней полке.