Бар одного человека

Бар одного человека. Или двух... (New Orleans version)

В баре пахло креольским соусом и мокрой медью — где-то за перегородкой усталый трубач разминал мундштук, пробуя ноту, которая никак не давалась. Я сидел над стаканом, в котором плавал ломтик лимона, жёлтый, как улыбка покойника, и ждал. Черт его знает, чего я ждал.

— Ну что, получил?

Тьма выплыла из угла, шелестя юбками из испанского мха, и уселась напротив без приглашения, обдавая дыханием сырой земли и старого рома.

— И ты здесь? — спросил я, не отрывая взгляда от стакана.
— Конечно. А как ты хотел?

Я хотел посидеть один. Просто один. Всего-то. Но Новый Орлеан не даёт человеку остаться одному — здесь даже тишина звучит как духовой оркестр на похоронах. Где-то на Бурбон-стрит пьяный  Сэконд Лайн уже выписывал кренделя по мостовой.

— Я всегда один, — сказал я лимону. Тот промолчал.
— Неправда, — тьма закинула ногу на ногу, звякнув браслетами из косточек, — я почти всегда рядом. Бывает, отлучаюсь, но ненадолго.
— …И тогда у меня всё хорошо.
— Не преувеличивай. Тогда просто тихо и спокойно. Но скучно.

Трубач наконец взял свою ноту — она вышла хриплой, с подъездом, как скрип несмазанной двери склепа. Я усмехнулся. Стол под локтем отпотевал влагой, словно тоже ждал дождя.

— А когда я один, получается, мне весело?
— Нет… Хотя может и да. Ты же редко смеёшься в компании. Зато один веселишься от души, так что соседи крестятся.
— У меня чувство юмора такое… — я вздохнул, и вздох вышел облачком, хотя в баре было жарко, — контекстное.
— И многослойное, — улыбнулась тьма, едва слышным перебором банджо.
— Точно, как селёдка под шубой. Ты пришла испортить мне веселье?
— Нет. Тоже хотела посидеть. Рядом. Разреши?

Я подвинул пепельницу — она была в форме гробика, с крошечными латунными ручками.
— Садись тогда, чего мерцаешь стробоскопом? Будем молча веселиться.

Солнце покраснело и сплющилось у горизонта, словно его окунали в чугунный котёл с гамбо. Воздух тяжело дышал, входя в сумеречный транс, а с востока, осмелев, наползали тучи, разукрашенные золотом и пурпуром, точно флаги похоронной процессии. Где-то на Эспланаде запели альты.

— Не хотелось бы повторять, — протянула тьма почти нараспев, как спиричуэл, — но я же говорила.
— Ты всегда что-то говоришь, — ответил я в такт барабану, который бился где-то в животе.
— И что дальше?
— Как всегда. Встану, отряхнусь, пойду дальше.
— Они всегда предают, — она выдохнула мне в ухо горячим воздухом с болот.

Я покачал головой в ритме ямбу:
— Нет. Просто они думают, что их правила игры проще и лучше…
— …И предают, — пропела труба за стеной.
— Меняют правила…
— Ты же знаешь, правила нельзя поменять, — в её голосе проснулся тромбон.
— Знаю. А они нет.

Я затушил сигарету о донышко гробика-пепельницы. Трубач за стеной всхлипнул и затих. А потом — как будто из-под земли — грянул целый духовой оркестр, праздничный и безумный, и я понял, что пора.
Встать.
Отряхнуться.
И идти дальше, пританцовывая, мимо фиолетовых теней, под этот бесконечный, невыносимо весёлый реквием.

***


Стиль Second Line, известный также, как Traditional New Orleans Funeral March (дословно: традиционный Новоорлеанский похоронный марш) — это стиль построения партий ударных инструментов, созданный в Новом Орлеане, имеющий очень богатую историю. Этот метод можно услышать в таких стилях музыки, как Dixieland, Jazz, Funk, Rock и Pop.

Гумбо (гамбо) (англ. gumbo) — блюдо американской кухни, распространённое в штате Луизиана. Представляет собой густой суп со специями, похожий по консистенции на рагу

Спиричуэлс, спиричуэл (англ. Spirituals, Spiritual music) — духовные песни афроамериканцев-протестантов. Спиричуэлс сочетают в себе характерные элементы африканских исполнительских традиций (коллективная импровизация, характерная ритмика с ярко выраженной полиритмией, глиссандовые звучания, нетемперированные аккорды, особая эмоциональность) со стилистическими чертами американских пуританских гимнов, возникших на англо-кельтской основе
• Ямбу (Yambu) — старейший и самый медленный вид кубинской румбы. Состоит из немногих стилизованных движений.